"Откровения о.." книга 2. Милаха. ч. 2

Глава 24

Лежала на шконке, кутаясь в одеяло, и никак не могла согреться - до колотуна. Бабы спали, в окно барабанил срывающийся с неисправного водоотвода поток ледяного дождя. Неужели никто не слышит, что он бьёт прямо по мозгам?

Господи, как мучительно стыдно... Но ведь я должна была попробовать, правда?

...Взгляд Николоса – внешне невозмутимый, но словно с трудом переводящий с русского на немецкий то, что я только что сказала... И долгая пауза, во время которой я почувствовала себя не просто сволочью, готовой сбагрить родного ребёнка незнакомому дядьке, но и полной дурой, считающей, что это вообще возможно. Не выдержала и, тяжело двинув ножками стула по бетонному полу, отошла к окну. Оно было грязное, решётка по углам затянута паутиной с мухами. С обратной стороны мутного стекла часто ложились первые капли дождя. Ненавижу осень, когда всё вокруг становится мучительно серым, но и ждать весну теперь не для меня. Мне бы наоборот – остаться навсегда в этой середине ноября, чтобы у нас с Алёшкой навсегда осталось ещё три месяца в запасе.

- Сколько человек ты убила?

Я вздрогнула и медленно развернулась к Николосу. Он сидел, откинувшись на стуле, – одна рука на столе, другая свободно опущена на бедро, лицо спокойно, словно он спросил всего лишь о том, скольких я нарисовала на прошлой неделе. И я вдруг поняла, что всё бессмысленно. Я ведь совсем забыла, что для всего мира Алёшка - сын жестокой убийцы. А ещё, глупо было даже предполагать, что Трайбер пасётся здесь сам по себе. Его присутствие на Дне колонии, разрешение пообщаться с заключёнными ради сбора материала для своей работы, платная свиданочка... И вот, как теперь выяснилось, даже доступ к информации по моему Делу. Это невозможно без дружбы с Начальником колонии. Ну и что это? Зачем? Очередная провокация от Администрации, или просто Боброва особо интересный кадр для иностранчика, пишущего о Тёмной стороне России?

- Пятерых, - после короткой паузы мёртво ответила я и заметила, как заинтересованно дрогнула бровь Трайбера. – Ножом. Просто ради острых ощущений. Скучно было, вот и развлекалась. – Помолчала, яростно, но даже не замечая как, сгрызаю вишнёвую сладость с губ. Досуха. До саднящих ранок. – Ладно, я пойду. Всё равно не расскажу ничего нового, кроме того, что есть в Деле, а мне сегодня ещё по сортиру дежурить. И спасибо за письма, а то у нас тут знаешь как скучно... – Снова помолчала и, скрывая обуявшее меня отчаяние, нарочито грубо рассмеялась: - Иногда даже опять убивать хочется...

И вот теперь я лежала на шконке, унимая волны огненной дрожи по всему телу, и вспоминала, как выходила из комнаты свиданий, а Трайбер, отбивая пальцами ритм по краю стола, даже не обернулся мне вслед.

Господи, как холодно... Невыносимо холодно. Неужели больше никто этого не чувствует?..

Почти неделю провалялась с температурой под сорок в лазарете. Тело ломило и выкручивало, казалось, дышу пламенем, но при этом под кожей - вечный стылый озноб. Как не вовремя! Каждый день, каждая минутка на счету, а я просто наблюдаю, как медленно тают, попадая на зарешёченное окно крупные хлопья снега... Как там Алёшка? А вдруг, тоже заболел? Сейчас самый сезон простуд, а ему нельзя. Никак нельзя!

С соседками по палате не общалась, не рисовала, книжек не читала. Про немецкий словарь даже вспоминать было тошно. Просто с утра до ночи пялилась в окно и думала о сыне. А после того как меня выписали, ещё неделю чувствовала себя больной и поэтому, собрав волю в кулак, к Алёшке не ходила.

Почти сразу после выписки рассказала Марго о встрече с Трайбером.

- Не знаю, что это было. Какое-то... как озарение, понимаешь? Так стыдно теперь. Скажет – раскатала зэчка губу на загранку. Дура.

- Стыдно, у кого хер видно! – грубовато отчеканила Марго. – А у тебя ребёнок, ты имеешь право на попытку! А по поводу того, что немец с Носачовым дружит – это я сомневаюсь. Ты на фабрике была, когда тут всё к празднику готовилось, когда выставка эта, телевидение и всё такое, а я здесь толклась, и видела как Носачов за спиной Трайбера морду воротил. Как будто, знаешь... – пожала плечами, - как будто обязали его быть вежливым, вот он и выполняет.

- Кого? Носачова? Обязали?! Пфф... Разве можно обязать Наместника Бога? Кто ему указ-то вообще?

- Не скажи. Мы с тобой когда садились – время другое было. Мне, вон, мои рассказывают, что сейчас на Воле делается, так я поверить не могу. Всё по-другому! Трайбер иностранец, а наши политики знаешь, как с ними теперь заигрывают? Наперегонки! Рубль-то обвалили окончательно, нищебродами себя официально объявили, и теперь каждому заграничному херу в рот заглядываем, как проститутка придорожная. До позорного, говорят, доходит. Посмешищем для всего Мира стали. Поэтому, если предположить, что Трайбер хоть сколько-нибудь видный общественник или, например, близок к политике – то очень даже может быть, что с ним дружит кто-то из таких наших, против кого Носачов не пойдёт. Вопрос только в том, где тот предел, за который не переступит и этот неведомый товарищ, каждый ведь всё равно в первую очередь за свою задницу держится.

Я плохо понимала, о чём она толкует, мне не хватало жизненного опыта и представления о том, что вообще такое эта политика, но безумно хотелось верить в то, что Николос не связан с Носачовым. Хотя... Какая теперь разница?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Может, и не дружат, - согласилась я, - но после той свиданки он мне больше не пишет. Две недели уже.

Марго вздохнула и, оторвав от мольберта жгучий чёрный взгляд, уставилась на меня:

- Ты ж пойми, Марусь, он мужик. А их хрен поймёшь. Они и своих-то детей не всегда хотят... Мой вон, когда ещё молодыми дураками были, с часами возле ванны, в которой я в кипятке отмокала, сидел. Пятнадцать минут засекал, чтоб ни больше, ни меньше, следил чтобы я ожогов не получила, чтоб сознание не потеряла. Заботливый такой был. Любил. – Усмехнулась. - А ребёнка не хотел! Говорил – рано нам ещё! И я, дура, любила его до безумия, на всё согласна была. Вообще своей головой не думала.

- В смысле – в кипятке?

- Да сказал ему кто-то, что на ранних сроках можно в максимально горячей воде откиснуть - пятнадцать минут, и всё... Кровотечение просто откроется, типа сильных месячных – и вроде и не аборт, но и беременности больше нет. Пять раз так делали. Работало. А когда уже и отучились, и карьера попёрла, и решили, что пора ребёнка заводить – оказалось, что оно и без кипятка срабатывает. Восемь-двенадцать недель – и кровотечение. И хоть ты убейся. Привычный аборт, как-то так мне врачи объяснили. Но мой, правда, поддерживал меня. Понимал, что оба виноваты, обещал, что оба и тянуть это будем, что не бросит. И вот тут-то самое интересное начинается, что вообще за гранью моего понимания – они иногда своих-то не хотят, а чужих принимают. Каково, а?

Я молчала. А что тут скажешь? Марго никогда не рассказывала о себе, я в душу тоже не лезла, а тут...

- Когда нам обоим за сорокет перевалило, пришёл он однажды с работы и говорит, мол, прости, ухожу к другой. Стали разбираться - оказалось, что он уже год как нашёл себе женщину с двумя детьми, и понравилось ему, видишь ли, вот это всё. Я, говорит, мужиком себя с ними чувствую – отцом. И мне как нож в сердце - каждый раз от них к тебе уходить... - Марго слегка пожала плечами и снова сосредоточилась на портрете – задумчивая и невозмутимая. Но минут через десять тяжёлого молчания, бросила вдруг кисть и, запрокинув голову, закрыла глаза: - Я же даже не помню, как убила! Просто был нож в руке, и вдруг – у него в груди...

- Марго... – охнула я.

- Да брось! – отмахнулась она. – Я до сих пор не поняла, жалею ли, что так случилось. Он предал, и не хочу даже думать, кто из нас виноватее. Единственное, отчего выть хочется, – я ведь его мать сына лишила. И это действительно вина, которая к земле прибивает, и её никогда не искупить. Он ведь у неё один был, единственный. А я вот так просто – раз и всё... И теперь, чем больше думаю, тем больше понимаю, что нет у людей такого права, чтобы детей у матерей забирать! Но зато у матерей есть священное право бросаться за своих детей грудью на колючки. И ты себе не надумывай позора, поняла? Это была отличная попытка!

В начале декабря меня снова вызвали на краткосрочку. Я ушам своим не поверила! Испугалась непонятно чего. И что бы там ни говорила Марго, а мне было стыдно перед Трайбером. И за себя, и, как ни странно, за Боброву.

Войдя, я едва слышно поздоровалась и опустилась на стул. Николос был серьёзен, и даже его вечная ироничная полуулыбка в этот раз смотрелась строго. Перекидывались вежливыми, почти ничего не значащими фразами, при этом я прятала взгляд, а он наоборот - вглядывался в меня и задумчиво кивал своим мыслям. Потом вдруг вспомнил, что приготовил для нас с Алёшкой передачку, и я совсем уж растерялась. Ну вот чего ему от меня надо?

- Там тёплые вещи и разные продукты. И сушёные бананы. Алекс любит бананы?

Господи, да какие бананы? Он даже не знает что это такое!

- А ещё, там сигареты. Не обратил внимания, куришь ли ты, но знаю, что в ваших тюрьмах это особая внутренняя валюта, да?

- Да. Спасибо, - едва слышно выдавила я.

- А кроме того, я проконсультировался со специалистами, - безо всякого перехода сменил тему Ник. - Я не смогу усыновить твоего Алекса.

Что? Что?! Я медленно подняла на него взгляд. Я обалдела. Он узнавал?!

- Тут всё довольно сложно, – он задумчиво сощурился, видимо соображая, как объяснить понятнее. - По законам твоей страны, для того, чтобы я усыновил, ты сначала должна отказаться от него, а это происходит не сразу, не по простому заявлению, а исключительно в судебном порядке, по решению органов опеки. Глупо. Как будто они могут обязать тебя не отказываться! И даже если через полгода - год твоё желание об отказе от родительских прав будет удовлетворено, я не смогу так просто стать усыновителем, потому что тогда ваши органы опеки начнут проверять уже меня. Говорят, обычно это затягивается надолго. А в конечном итоге я всё равно не подойду под ваше законодательство, уже хотя бы потому, что не женат. То есть неважно, что я потенциально готов взять на себя ответственность по содержанию и воспитанию ребёнка, и что для него это будет значительно лучше, чем жизнь в детском доме. Это просто ваша бюрократическая система, которую я, гражданин иностранного государства, сломать не могу. Понимаешь?

Я заторможено кивнула. Он кивнул в ответ.

- И при таком раскладе Алекс действительно попадёт в детский дом. – Помолчал, и вдруг с силой хлопнул ладонью по столу: - Потому что права ребёнка в вашей стране – это пустой звук! Их просто нету! Я ведь бывал в ваших детских домах, причём, в лучших, но до сих пор нахожусь от них в шоке! Я не понимаю, почему у вас в стране всё так... плохо? Вы как будто застряли в средневековье – в грязи и бесчеловечности! У вас законы работают против простых людей! Ваши социальные службы не делают ничего из того, что им предписано! И нет таких контролирующих органов, которые были бы в состоянии повлиять на ситуацию – всё коррумпировано и находится в подчинении у кучки власть имущих... А люди молчат! И я не понимаю - им что, наплевать? Но это же их жизнь! Где забастовки, где манифесты и отстаивание своих прав? Но нет, каждый русский человек просто сидит в своей маленькой квартирке и думает «И так сойдёт! Лишь бы меня не трогали» Что это, Маша? Почему вы такие?

Николос разошёлся. Обычно выдержанный и спокойный – сейчас он горел, повышал голос и жестикулировал. Видно это была его больная тема... Мне же в данный момент действительно было глубоко наплевать на страну в целом. У меня, как и у большинства русских, о которых так горячо распинался Николос, происходил личный глобальный кризис и душевных сил хватало только на него.

- Не думаю, что он попадёт в лучший детдом... – я опустила голову, держась изо всех сил, чтобы не зареветь. – Хорошо, если просто в нормальный... Но и это навряд ли.

Странно, но, несмотря на своё возмущение, Ник меня услышал. Моментально успокоившись, сложил руки на столе.

- Ты говорила, у Алекса нет отца. А что записано в его документах о рождении?

- Ничего. Прочерк.

- Отлично! – он подался чуть вперёд. – Значит, мне не обязательно его усыновлять, я могу просто, как это... признать отцовство! Добровольно. По вашим законам, для этого нам с тобой не обязательно быть мужем и женой, и даже генетическая экспертиза не нужна. И это лучше полного усыновления, ведь тебе не придётся отказываться от своих материнских прав, а займёт это не больше месяца. И в этом случае, я, как один из законных родителей просто заберу Алекса к себе и всё. Для этого тебе будет достаточно написать разрешение на вывоз ребёнка из страны. Простая формальность.

Я подняла голову и столкнулась с его взглядом. Происходящее казалось сном.

- Серьёзно? Николос, ты серьёзно? Всё так просто?

- По сравнению с усыновлением – да. Но всё равно придётся решать вопрос через Германское консульство. И это хорошо, что не через ваше! Через ваше на это ушёл бы год, точно! Ваши службы любят писать много бумаг и ничего при этом не делать!..

И он снова начал было кипятиться, я же просто поймала его за руку:

- Ник, зачем тебе это?

Его рука была тёплая и, как бы это сказать... Удобная. Мои пальцы легли на неё просто и словно бы привычно. И в следующий же миг я поняла, что импульсивный жест получился слишком уж интимным. Хотела отдёрнуть, но Николос удержал. Пауза. Мои испуганные глаза смотрят в его зёленые, в которых на короткое мгновенье снова проглянул мужской интерес... И отпустил.

- Но у меня есть условие, Маша, - он сощурился, а мне стало неловко. Да, про оплату услуги я как-то не задумывалась... А ведь он сейчас мог бы просить что угодно, я бы всё сделала. И интим – это самое малое... Господи, как стыдно-то! – Ты расскажешь мне свою настоящую историю.

В голове сразу сотни мыслей и страх. Тот самый, ставший уже привычным страх последствий. Буду бузить – не видать мне ни УДО, ни послабления режима...

– Какую ещё настоящую?

Николос откинулся на спинку стула, потёр подбородок. На лице его теперь блуждала улыбка – лёгкая, с хитрецой.

- Я правозащитник, Маша...

- Адвокат? – перебила я.

- Нет. Вернее, не в том смысле, который ты имеешь в виду. Я не имею дел с судебной системой, скорее с правом человека на то, чтобы оставаться человеком при любых обстоятельствах. Я помогаю отстаивать эти права, и мой профиль – люди отбывающие наказание за убийства. Да, даже убийцы имеют права, но об этом не принято говорить вслух, особенно у вас в России. А между тем, они - самые незащищённые слои. Те, кто неизменно подвергается полному отторжению обществом, несмотря даже на то, что уже несут своё наказание... – Помолчал. – Впрочем, неважно, сейчас не об этом. Просто я видел очень много убийц, Маша. Среди них были и хитрецы, которые прикидывались невинными жертвами, и те, кто действительно были жертвами обстоятельств. Я слышал много историй, среди которых была и правда, и ложь... Я общался с этими людьми так же близко, как сейчас с тобой, и точно так же смотрел им в глаза. Очень много глаз, Маша. Очень. И знаю точно, что человек, даже если он убил в состоянии стресса или стал её причиной просто по неосторожности – он обязательно носит особый отпечаток во взгляде. Это как клеймо, которое он ставит сам себе, понимаешь? Это признание перед самим собой, что рубеж, из-за которого нет возврата, пройден. А у тебя этого нету.

У меня по спине тут же побежали мурашки. Даже волоски на руках приподнялись. В носу засвербело.

- Ты говоришь, что убила пятерых – лично, ножом, с особой жестокостью, но при этом, твои глаза об этом даже не подозревают! И так просто не бывает! Или же мне пора на покой. – Он улыбнулся, и я почувствовала к нему такое охрененное тепло, что если бы не смущение, то точно бросилась бы ему шею! – Но я не хочу на покой, Маша! Мне всего тридцать два года, и у меня большие амбиции на поприще общественной деятельности! И если ты сейчас снова начнёшь утверждать, что я ошибся на твой счёт - ты просто разобьёшь мне сердце! Так что давай, расскажи о себе, и мы подумаем, что с этим можно сделать, хорошо?

И я рассказала - постоянно озираясь на дверь, иногда замолкая и замирая от бьющего по нервам запоздалого испуга: «Господи, что я делаю? Что я знаю об этом человеке?» Но... рассказала. Правда, не всё. Только основные моменты, только три фамилии – схлестнувшихся на почве бизнеса Машкова и Панина, и случайно попавшую в их жернова Кобыркову. Николос смотрел на меня так, словно сомневался в моей адекватности. Впрочем, выдернутые из истории близкие отношения с Денисом и неделя на цепи у Панина, действительно оставляли пробелы в причинно-следственной связи. Но сейчас я точно не была готова говорить об этом.

- То есть, ты думаешь, что он спрятал тебя в тюрьме под чужим именем? Но зачем? Это же бессмысленно!

- Не знаю. Может, чтобы отомстить. Он давал мне срок - три месяца, но сам так и не появился.

Николос покачал головой:

- Средневековье. Дикое и безнаказанное. Тёмная сторона тёмной стороны – вот что такое ваша Россия! Так значит, ты – я имею в виду настоящая ты - считаешься погибшей? А твоя семья? Как они?

Я пожала плечами.

- Не знаю.

- А эти двое – Машков и... Панин, да? Что с ними?

- Я не знаю, Николос! А ты... – запнулась, с трудом унимая волнение. Говорят, наглость – второе счастье, но у меня и первого-то не было, только отчаянное желание не упустить шанс. – Ты мог бы попробовать их найти? Хотя бы маму?

Николос задумался.

Я до сих пор помнила, как красиво думал Денис – до клокочущего в моём солнечном сплетении обожания. Чаще всего он яростно матерился при этом и крушил всё вокруг, словно перемалывая и подчиняя проблему физической силой, а даже если и впадал в ступор – от его энергетики выгорал кислород в радиусе ста метров, и страшно было попасть под руку... Николос же только легонько поглаживал пальцами край стола – словно ощупывал фортепианные клавиши. Он тоже думал - то глядя в точку перед собой, то бегая невидящим взглядом по стенам. Думал очень сосредоточенно, отключившись от окружающего мира, но оставаясь внешне невозмутимым. И это тоже было красиво! В этом тоже была и сила, и мужественность. И когда, наблюдая за ним, я почувствовала знакомое тепло в солнечном сплетении – я только отвернулась к окну и закрыла глаза. Нет, я не предавала Дениса. Просто крайне нуждалась в том, чтобы рядом был мужчина, на которого можно положиться и, кажется, была готова платить за это... Нет, не любовью. Но восхищением – точно.

- Да уж. Это похоже на пересказ фильма про итальянскую мафию, - наконец хмыкнул Ник. - Хотя, думаю, что русская переплюнет всех кого только можно... – Заглянул мне в глаза. - Я посмотрю, что можно сделать. Но ты должна понимать, что если ты рассчитываешь на то, чтобы дать родителям знать о себе, или передать им на воспитание сына – ты рискуешь снова угодить в осиное гнездо. Это очевидно. Твоё появление может вызвать новую волну преступлений, которая на этот раз будет скрывать преступления старые, а поэтому накроет всех, кто будет хоть как-то причастен к твоему... Воскрешению. – Помолчал, по-прежнему не отводя от меня глаз. – Я понимаю, что это тяжело принять, но... Иногда лучше окончательно умереть для прошлой жизни – тогда, как это ни парадоксально, у тебя будет гораздо больше возможности быть с дорогими тебе людьми рядом. Просто потому, что они останутся живы. Понимаешь?

Я закусила губу и кивнула. Это действительно было сложно принять. Практически невозможно. Во всяком случае – не сразу.

- Поэтому, я не буду ничего тебе обещать, Маша. Я слишком маленький человек для такого криминала, к тому же – гражданин иностранного государства, журналист, аккредитованный для строго определённой работы.

- Николос... мне кажется, тебя послал ко мне сам Господь.

Он рассмеялся:

- Международная общественная организация «Вместе» меня послала. Они там, конечно, ребята серьёзные, но до Господа им всё равно далеко. – И, подавшись вперёд, накрыл мою руку своей. А вот кто тебя послал мне, Маша?