"Откровения о.." книга 2. Милаха. ч. 2

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глава 17

1995 год. Лето...

Сколько прошло времени? Не знаю.

В полной темноте и тишине ориентиры исчезли практически сразу. Дикая боль в плечах, а сами руки словно отсохли, не чувствуются. Пульсирует содранный ожог на голени и заново разодранная рана на бедре. Жутко чешется над верхней губой – там, где стягивает кожу застывшая кровь из носа, а возможности почесать нет. Ну разве что об коленку... Случайно задеваю коленом переносицу и скулю от боли. Звук получается глухой, словно в вату. Земная толща над головой давит. Холодно так, что дрожу. Реву от бессилия, но от этого только хуже - нос перестаёт дышать окончательно, ломит. Терпи, Милаха. Отчаиваться нельзя. Денис обязательно придёт...

А перед глазами – раскуроченное лицо Андрея. В деталях. И дышать невозможно ужаса.

Сколько прошло времени? Не знаю.

Очнулась от визга ржавых дверных петель. Сердце зашлось – удушливая паника, помноженная на медленно спускающееся пятно света.

Жмуриться нельзя – надо видеть кто это! Но не выдерживаю, машинально отворачиваюсь, спасаясь от ударившего в глаза луча, несколько раз чихаю. Тут же резкая боль в носу, а на языке - вкус свежей крови. Сами по себе хлынули слёзы.

Два мужика, подсвечивая себе фонарями, протянули сверху что-то вроде провода, подвесили к невысокому потолку патрон, вкрутили лампу. Вспыхнул свет. Я, щурясь, смотрела на тюремщиков и невольно отползала на заднице назад, а они меня словно не замечали. Вытаскивали наружу какие-то доски, обломки стеллажей, куски стекла, заросшие пылью банки и ржавые грабли-лопаты. Прибирались, короче. Суки.

Я озиралась. Классический погреб, довольно просторный – примерно четыре на четыре и, судя по тому, что ямы для овощей не было – сам по себе глубокий. Потому и холод такой. Стены выложены некогда белёным, а ныне цвелым кирпичом, на потолке доски с лохмотьями запутавшейся в паутине зелёной краски. В углу, напротив входа - мягкое раздолбанное кресло с отпадающей спинкой и одним большим круглыми подлокотником. Тем временем мужики притащили полосатый матрац и клетчатое шерстяное одеяло, кинули их в угол за креслом. Моя постель?

Мысль о том, чтобы попробовать сбежать, пока они прибираются я отмела сразу. Со скованными за спиной руками и околевшими от холода ногами, да по крутым ступеням? Объективно – это не реально. Только разозлила бы их и в очередной раз словила по башке. А мне нужно было ждать Дениса. Всё. Просто ждать и терпеть, чтобы он не нашёл меня со свёрнутой шеей или пробитым черепом.

Но когда в стену в углу возле матраца стали вбивать скобу с цепью, я запаниковала. Ладно, сама не убегу, но что, если на улицу меня выведут они? Тогда можно будет хотя бы осмотреться и тогда уже думать...

- Эй! Мне надо в туалет. Срочно!

Один из них обернулся ко мне, пробежал взглядом по помещению.

- Вон твоя параша.

Я проследила за взглядом. В углу стояла цинковая выварка с крышкой, доверху набитая каким-то хламом.

- Ну? Иди, ссы.

- Потерплю, - буркнула я.

- Чё, наебать хотела? – оскалился тот. Вальяжно подошёл, навис надо мной: - Попутала, сука? Попутала? – схватил за химо, приподнял и тут же с силой швырнул назад.

Я грохнулась на спину, на скованные руки. Браслеты наручников, и без того режущие запястья, впились в кожу – показалось, до кости. Боль – глубокая, ломкая, пронизывающая всё тело... Слёзы, которые не сдержать. Проклятья рвались наружу, так хотелось орать о том, что с ними, с ублюдками, сделает Денис, чтобы знали, твари, на кого руку поднимают, чтобы не смели даже близко подходить! С-суки! Твари! Он убьёт их, всех до одного! За то, что голос на меня поднять посмели, не то, что там тронуть... И вытащит меня, и обнимет и увезёт куда-нибудь далеко, где мы будем вместе. Всегда! А вы сдохнете и сгниёте на этой свалке и никто вас никогда не найдёт... Падлы... Мрази... Ненавижу!..

Но я лишь вгрызалась в губу, давя слёзы, и держала и проклятья, и угрозы в себе. Слишком уж ярко вспоминалось лицо Андрея и стылый блик луны в его единственном уцелевшем глазу, смотрящем в небо.

Спустя ещё какое-то время я поняла, что, похоже, ждём высокого гостя. Погреб практически дочиста освободили от хлама и даже подмели от сора пол и смахнули со стен и потолка паутину. Драное грязное кресло подтащили почти к середине помещения, перед ним поставили какую-то тумбочку, типа столика. А напротив – принесённый с воли красивый массивный стул с обитыми кожей сиденьем и спинкой.

Я к тому моменту уже действительно хотела в туалет. Но проблема была в том, что ублюдки, закончив уборку, раскинули картишки и уходить не собирались, а при них как-то... Это раз. А во-вторых, мне просто было страшно заговаривать об этом снова. А не заговаривать не могла – руками, скованными за спиной, было бы невозможно освободить бак от барахла. И это я ещё не пробовала снимать трусы. Не факт, что получится.

Когда мочевой уже начало ломить, и я почти решилась попроситься, взвизгнула дверь наверху. Мои вертухаи вскочили, суетливо собрали карты, придирчиво осмотрели темницу. С лестницы спустился новый ублюдок с сумкой:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Чё тут, всё чинарём? Давай-ка, раскидай! – поставил сумку на тумбочку. – Шевелись, папа на подъезде. - Глянул на меня. – Ну блять... Умойте её, что ли?

Один гад кинулся к сумке. Вынимал из неё скатёрку с бахромой, шампанское, хрусталь и фрукты, второй дёрнул меня за химо, заставляя подняться:

- Сюда иди. Ну-ка... – оттащил в дальний угол, открыл бутылку с минералкой. – Рожу давай... – и, набрав полную горсть воды, тиранул моё лицо.

Я взвыла и отшатнулась. Нос, это очень острая, нестерпимая боль - от неё тут же градом слёзы и стреляет в уши. Но ублюдок снова дёрнул меня на себя и, выкрутив руки, заставил рухнуть на колени, а потом, просто зажав между собой и стеной грубо умыл. И я не удержалась, обмочилась от боли.

- Блядь... – глядя на мои мокрые ноги рассвирепел он. – Сука, сказать нельзя было? Музра, она обоссалась!

Тот замер на мгновенье, соображая.

- Ну и хуй с ней, снимай трусы, тащи сюда.

Я рванулась, вжалась спиной в стену. Нет-нет-нет, Господи... Это не со мной... Это не со мной! А ублюдок грубо сорвал с меня трусы и швырнул их куда-то в угол.

- Ещё раз косякнёшь – выебу, поняла?

Это не со мной...

А потом явился их сиятельство. При костюмчике, при галстучке, с платочком в нагрудном кармашке. Спускаясь по ступенькам, кряхтел и периодически пшикал перед собой из стеклянного флакончика.

Как я не сдохла в тот момент от ненависти? Он должна была выжечь, вытравить меня изнутри! Остановить сердце или разорвать нахер! Почему она не сделала этого? Неужели я недостаточно сильно его ненавидела?!

...Я не хочу, чтобы следующей нашли тебя. Я не смогу с этим жить, Милах...

Панин радушно раскрыл руки:

- Ну зравствуй, малыш! Вот и свиделись. Как говорится – если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе! – улыбнулся, галантно указал мне на драное кресло. – Ну-с, присаживайся? Побеседуем. – Снял и повесил на спинку стула свой пиджак, ослабил галстук, немного завернул рукава сорочки.

Два ублюдка – мои горничные, сразу свалили. В бункере остался только один мордоворот. Он встал лицом к лестнице и словно исчез. Ёбаная скала. Бездушный нелюдь.

Я села, судорожно свела ноги и уставилась в столик перед собой.

- Шампанского? Твой любимый Дом Периньон! – Панин ловко крутанул бутылку, демонстрируя этикетку, и хлопнул пробкой. Налил два фужера. – Ну... За встречу!

Тварь.

- Ах, прости, малыш! – всплеснул он руками. – Как я мог забыть!

Поднялся, обошел меня сбоку и расстегнул наручники. Я медленно, очень медленно, превозмогая боль в отёкших, задубевших суставах перевела руки вперед. Запястья были синие и израненные. Видно повредила, когда, почти не соображая, рвала онемевшие, ничего не чувствующие руки вперёд. Панин протянул мне фужер:

- Малыш.

Послать бы его на хуй, но надо жить. Я покорно взяла бокал и чуть не выронила - пальцы не слушались.

- Итак, выпьем за встречу! – и тварь легонько звякнул своим фужером об мой. – Мужчины стоя, женщины до дна! – Встал, сука, сделал маленький глоток и тяжёлым суровым взглядом, так не вяжущимся с расслабленным, смешливым тоном, заставил пить меня. Мои руки тряслись, зубы стучали об хрусталь, по щекам катились слёзы, а ублюдок смотрел на это и скалился в плотоядной усмешке. – Угощайся клубничкой, малыш... – Взял крупную ягоду за хвостик, и, протянувшись через импровизированный столик, поднёс к моим губам. Глаза его медленно затягивались жуткой масляной плёнкой. – Дава-а-ай, малыш на язычок. Ну-у-у... М-м-м...

Я увернулась, опустила голову.

- Отпустите меня... Пожалуйста. Я уеду, и вы никогда больше не увидите и не услышите обо мне. Я буду молчать... Клянусь! Пожалуйста... – шёпотом. – Пожалуйста... Ради Бога. Отпустите...

- Ну что ты, маленькая? Испугалась, глупыш... – мягко посетовал он и погладил своё бедро. – Иди ко мне, я тебя успокою.

- Пожалуйста... не надо...

- Да что не надо? Господи, ты трясёшься так, словно я чудовище какое-то! Ну-ка... Иди сюда, – и резко шлёпнул по бедру. – Быстро!

И это был уже приказ. Я зажмурилась, сгоняя с ресниц целый поток слёз, и поднялась.

- Смелее... Маленькая, испуганная птичка... Успокойся. Давай, выпей ещё... – налил, сунул фужер мне в руку. – Ну? Пей, я сказал! – безумная мешанина вкрадчивого шёпота и резких приказов ввергала меня в ужас. Я покорно выпила, и он, забрав фужер, ухватил меня за пальцы, потянул, поставил перед собой. – Дрожишь... – огладил плечи, противной горячей ладонью поджал снизу левую грудь. – Как сердечко бьётся... Ма-а-аленькая... птичка моя... МОЯ птичка! – на его плеши блестела испарина, лицо лоснилось от пота, соловелые глаза шарились по моей фигуре. – Не бойся, маленькая, я тебя не трону. Клянусь... Ты просто покажи мне свои сисечки и всё... ну... – дёрнул меня на себя, зарываясь лицом в живот: – Ну покажи...

Это было мерзко и жутко, а он был больной ублюдок, и прямо сейчас его резко накрывало. А его охранник-мордоворот стоял и с безучастной рожей пялился в ступеньки.

- Не надо... Пожалуйста... Я прошу вас, ну не надо! – я задёргалась, вырываясь, отпихивая его, а он перехватил мои руки – прямо за израненные запястья, сжал... Я заскулила, он оскалился. На его потной, красной морде расплывалось удовольствие.

- Только сисечку, малыш... Хоть одну... – и пальцы сжимает, заставляя меня наклоняться. – Не бойся, глупыш... Я тебя не трону... Не обижу...

Я ревела, а он, удерживая за одну руку, второй расстёгивал пуговки спереди на сарафане. Стянул с плеч широкие лямки и мне показалось, его хватит удар.

- Сисечку... Сосочек... Только лизнуть. Умоляю!

Ублюдок, больной ублюдок! Тварь, сдохни.... Денис, господи, Дении-и-ис... Не-е-ет...

Лифчик рывком под грудь, мерзкими склизкими губами на сосок... Я упёрлась в его плечи руками, пытаясь отпихнуть, но он схватил за поясницу, прижал к себе. Безумный сиплый шёпот, словно горячечный бред:

- Какая ты нежная... Парная! Сладкая девочка... Моя... Моя...

Руками по заднице и тут же под сарафан. Рвано захрипел:

- Без трусиков, кузнечик мой... Ждала папочку...

- Нет... Нет! Не надо... пожалуйста, ну я прошу-у-у... Нее-е-ет!

Он резко дёрнул меня в сторону, практически повалил на тумбочку-стол. Со звоном полетели на пол фужеры, бутылка...

- Сядь, - простонал ублюдок. Его колотило, в руках появилась ненормально-жёсткая, прямо-таки судорожная хватка. – Сядь сюда... Ножки раздвинь... Ну пожалуйста, ну я прошу тебя... Ся-я-ядь, девочка.... Я только полижу... Я не трону тебя, только полижу... Тебе понравится, птичка... Кузнечик мой... Я тебя умоляю – сядь, раздвинь ножки...

- Нет! – я вырвалась, отскочила, забилась в угол. Хватала ртом воздух, но вдохнуть не могла. Задыхалась, перед глазами всё плыло.

- Малыш, ну что ты... – тварь шла следом, протягивая ко мне руки. – Ну я же не трону... Я хорошо тебе сделаю, маленькая... Просто дай... Просто иди ко мне! – и вдруг рухнул на колени и, всё так же протягивая руки, пополз ко мне: - Ну поверь, тебе будет хорошо... Один разочек... Я не трону, я только язычком... Только пальчиком...

Я завыла от ужаса и безысходности. Это был безумец, больная тварь, ублюдок... И что бы я ни делала, как бы ни вырывалась – он меня достанет. Господи, достанет...

Это жутко. Это рваная на клочки реальность. Это мыли невпопад, и тело, которое не слушается - слабые колени, трясущиеся руки и крик, раздирающий горло, переходящий в придушенный хрип... Ватные кулаки в ватной реальности колошматят ублюдка, а ему похрену – словно я просто поглаживаю его потную рожу... Закатившиеся от безумного удовольствия зенки, мерзкий липкий язык ползёт по моему бедру - от колена и выше... А я бьюсь затылком об стену, пытаясь отпихнуть сучару, но у психов сил всегда немеряно... Хватается губами за лобок, я ору, в отчаянии зову:

- Мама-а-а... Нет, нет!!! Дени-и-и-с!..

- Девочка моя... Я только полижу... – мерзким дыханием по промежности. – Какая сладкая... Озолочу, глупая... Моя теперь, ты теперь МОЯ Милаха!

Я не помню, как это случилось. Ярость накрыла. Не сметь, тварь! Милаха – это только для одного! Никто больше и никогда... Не сметь! Тварь, с-сука... Сдохни, ублюдок! Подавись своим поганым языком, мразота!..

...Очнулась когда меня швырнули на матрац в углу и, вывернув руки за спину, защёлкнули наручники на цепи. Ошарашено обводила погреб взглядом: набежавшая охрана, перевёрнутый столик, Панин с разбитой мордой... Вспышка-воспоминание, больше как ощущение – коленом по чему-то жёсткому, и в груди тут же мстительная, безумная радость - получил, с-сука... Всё-таки получил!..

******************

Музыкальная тема и настроение момента - Наутилус Пампилиус "Клетка"

******************

Чуть позже, когда, оставив погреб в кромешной темноте, все ушли, я поняла, что меня, кажется, избили. Так, между делом. Болели рёбра, живот. Скула, казалось, раздулась и пульсировала... Бессильные слёзы. Денис... Где ты, Денис? Ты говорил, никому меня не отдашь... Говорил, я только твоя. Говорил, убьёшь за меня... А я здесь. Одна. Мне страшно. И больно. Спаси меня, родной!..

Господи... Только бы он был живой.

Темнота. Тишина. Холод. Попыталась натянуть на себя одеяло, получилось херово - скованными-то за спиной руками. Полежала немного на боку, но «нижнее» плечо тут же начало ломить, пришлось сесть, что тоже довольно сложно из-за тех же рук.

В голове – пустота. Ноль. Анестезия. Даже лица Андрея больше не видно. Мыслей нет, а если и случаются – то нету сил их думать. Зато чётко, как по написанному, стоит в памяти инструкция: Павелецкий, метро, Тверская, парикмахерская... Киреева Анастасия Олеговна. Факультет Финансовой Экономики. Может, это всё мне только приснилось?

Страх. Глубокий, животный. Выматывающий. Это же всё по-настоящему, Господи! И Панин ещё придёт... И будет злой. Злой больной ублюдок. Нелюдь...

Холодно и пить хочется.

Чтобы как-то размяться, поднялась, пошла к центру комнаты. Наткнулась на кресло, рядом тумбочка. Обошла их, ещё немного вперёд – и всё, дальше цепь не дала. Прошла, держа её внатяг по дуге и напротив своей «постели» пальцами вытянутой ноги дотронулась до нижней ступеньки. И что мне это даёт? Ничего. Вернулась на матрац, села, подтянув колени к груди.

Денис, Господи, Денис... Как же так? Прости меня, родной... И помоги!

Сколько я здесь? Хрен его знает. Но не думаю, что много, но желудок предательски подводило от зверского голода, во рту всё слиплось, не было даже слюны. Потом по всей видимости провалилась в забытье, а очнулась от скрипа двери. Верхушка лестницы озарилась дневным светом, и тут же вспыхнул, забивая его своей яркостью, фонарь.

Горничная, тот ублюдок, что умывал меня, неспешно спустился, швырнул на пол возле матраца железную миску с какой-то кашей. Без ложки. Мол, жри как собака.

- А вода есть? – ссохшимися связками прохрипела я.

Он постоял передо мной, слепя фонарём, рассматривая.

- Вода? Ща гляну... – отошёл к дальней стене, попутно поставив фонарь на стол лучом в потолок. Залез в сумку у стены. – Минералка. Будешь?

- Да.

- Ну иди сюда. – Заманчиво пшикнул свёрнутой крышкой, поставил бутылку на стол. – Чё я тебе, прислуга что ли, кофий в постель таскать.

Не с первого раза, но я всё-таки смогла подняться, подошла.

- Наручники снимешь или сам поить будешь?

Помолчал, раздумывая.

- Да расстегну, чё мне жалко. Тебе ж всё равно пожрать ещё надо.

Подошёл сзади, и резко заломив руки вверх, захлестнул цепью петлю на моей шее. Дёрнул на себя. Я бы заорала, но нечем. Машинально выгнулась, чувствуя, как выламываются плечи, как кадык проваливается в гортань, захрипела. А сучара пихнул меня вперёд – животом на круглый подлокотник кресла и ещё сильнее подтянув цепь, задрал сарафан...

...Ты знаешь, это не страшно. Это как будто не с тобой. Только больно по-настоящему...

А ведь я почти сдохла. Почти задохнулась. Кажется, уже даже свет в конце тоннеля увидела... Какого чёрта ублюдок кончил так быстро?

Руки так и не освободил, просто приставил бутылку ко рту. Я пила жадно, давилась от боли в кадыке - казалось, цепь всё ещё на шее, но упрямо проталкивала воду глоток за глотком, пока не выпила полтора литра, не считая того, что пролилось мимо.

- Молодец. Сосёшь тоже, наверное, хорошо, – похвалил ублюдок. – Следующий раз проверим.

Ушёл, даже не забрав фонарь. А я, чувствуя, как из меня неторопливо вытекает сперма, добрела до матраца, сползла на него по стеночке и беззвучно зарыдала.

Правда, спокойно поплакать не удалось – почти сразу после ухода первого ублюдка пришёл второй. Он был «нежнее». Не душил. Просто намотал волосы на кулак и...

...это не страшно. Это как будто не с тобой. Только больно по-настоящему...

Этот снял-таки наручники и перезастегнул их спереди. Новая бутылка воды, миска каши возле постели... И, прихватив фонарь, ушёл.

Я поняла, почему Кристинка спрашивала «Зачем...» После двух изнасилований и одного домогательства поняла - и мне уже сейчас не хотелось жить. А она проживала это день за днём две страшные недели... В голове снова анестезия. Отошли на задний план и страхи, и желание во что бы то ни стало выжить. Прости, Денис. Я, кажется, не смогу.

Есть не стала. И пить больше не буду. Без воды, вроде, три дня всего живут. Нормально. Столько вытерплю. Господи, как спать хочется...

...Воздух вокруг гудит, как перегруженная ЛЭП, по телу бегут колкие искры, свет – яркий до слёз, и в нём тают мои боль и страхи... У моих ног река – тихая, синяя-синяя, а на том берегу гуляет женщина с младенцем. И я точно знаю, что это Богородица со Христом. Охваченная благоговейным трепетом, падаю на колени, прижимаю ладони к груди:

- Господи, что теперь будет?

Богородица смотрит на меня серьёзно, чуть грустно, и поднимает в благословлении руку:

- Сын будет...

Кормили меня силой. Поили силой. Трахали силой. А перед визитами благодетеля обычно ещё и мыться заставляли. Вернее – подмываться. С мылом.

Но на этот раз никакой романтики. В клетчатой фланелевой рубашке и вязаной жилеточке – по-домашнему так это. Рожа суровая. Сосредоточенная. Сел на свой царский стул, упёр руки в ляжки.

- Так больше нравится, да? – с усмешкой.

Я, поставленная перед ним на колени, молчала. Живой меня всё равно не отпустят, а всё остальное уже было. И нет, мне не понравилось, как он ни старался. Я чуть не сдохла потом, выблёвывая от отвращения внутренности, когда вспоминала его поросшие седыми волосами пальцы - везде куда мог залезть... А теперь уже похрен. Я не буду ЕГО Милахой, пусть лучше убьёт. И разговаривать с ним не буду и пощады просить. Пусть сдохнет от бессилия, тварь.

– Что ж, это твой выбор. Как Машков плюнул в руку с которой жрал, так и ты, сучка, попутала. – Подался чуть вперёд, пытаясь поймать мой опущенный взгляд: - Но он, в отличие от тебя, уже одумался и извинился. И ты пока ещё можешь, пока я не передумал. – Помолчал, выжидая, но я не ответила. - Думаешь, придёт за тобой? Нет. Он продал тебя мне. В обмен на свою бизнес-империю. Ну и на жизнь дочери, конечно, а так же всех своих родственничков из-под Тамбова. – Развёл руками. – Сама понимаешь, кон был высок, поэтому не суди его строго! Подумай лучше о том, что теперь ты точно сама по себе и у тебя нет никого, кто бы мог помочь. Кроме меня, понимаешь? – Снова помолчал, но, так и не дождавшись моей реакции, откинулся на спинку стула и шевельнул пальцем в ленивом немом приказе.

...это не страшно. Это как будто не с тобой. Только больно по-настоящему...

И где он только набирает этих мразей – без жалости и брезгливости? Они же, твари, нелюди поганые, в очереди стояли и возбуждались на то, что видели! Подначивали друг друга в нетерпении! Их крики мои возбуждали, хрипы. Мучения. И когда-нибудь им за это отольётся. Денис покажет им ад при жизни! Он, блядь, им их собственные кишки покажет и яйца, скормленные собакам! А мне уже пофиг. Всё пофиг. Кроме одного – эта падла меня не сломает. И даже не согнёт. Убьёт – да. Но это и к лучшему. Скорее бы.

- Вот видишь... Это снова был твой выбор, – развёл руками ублюдина, когда меня, использованную, отшвырнули на подстилку в углу. - Подумай об этом. И о том, что с каждым разом ты мне всё меньше интересна. Ты становишься выгребной ямой, помойкой, как и та, что наверху, да к тому же разочаровываешь в плане интеллекта. – Встал, оправил жилеточку. – Надолго не прощаюсь, не скучай. Впрочем, ребята тебе и не дадут. Но! Ты всегда можешь передать им, что хочешь срочно меня видеть. Я буду рад, если ты всё-таки одумаешься. Ты же знаешь, люблю умненьких девочек.

«Нас ебать – только хуй тупить!» - вспомнилась мне любимая фразочка тётки Зинкиного сыночка, того, который меня по малолетке чуть не изнасиловал. Вспомнила об этом и чуть не рассмеялась. Изнасиловал... Хуем по морде пошлёпал – это же детские шалости на самом деле. Да только кто бы тогда знал. С-сука жизнь.

И всё-таки в этот раз он меня надломил. Нет, я не удостоила его ни словом, ни взглядом. Я сделала всё для того, чтобы он ушёл с чувством, что это я его поимела. Что он - пустое место. И он действительно был взбешён. Но вот теперь, когда вокруг снова тишина, темнота и холод...

Лёжа на своём матраце и пытаясь абстрагироваться от воспалившихся, приносящих телесные страдания ран, я ощущала, как в душе расползается гораздо более страшный нарыв... Но нет, Денис не мог меня бросить! Я скорее поверю в то, что завтра передо мной извинятся и отпустят отсюда на все четыре стороны. И Панин, сука, конечно же просто брешет, давит, ломает... Денис весь свой бизнес не глядя отдал бы за меня, я не сомневалась в этом ни на миг! Но вот Ленка и родня... Разве тут вообще можно выбирать? Я кто? Девочка из общаги, сбоку припёку, а они – своя кровь. Я и сама бы я выбрала их, а не себя. Так что, какие уж тут обиды.

После этого разговора Панин нагрянул ещё два раза - поболтать, неизменно долбя в самое болезненное, в то, что Денис предал, и просто посмотреть, как надо мной измываются. И даже изволил собственноручно выпороть. К той поре я уже была голая. Их ублюдскому высочеству не понравился мой задроченный сарафан, и он велел снять его с меня и выкинуть. И вот, он лупил меня ремнём, а я не железная – я орала. И каждый раз мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я сломаюсь, и взмолюсь о пощаде. А иногда и того хуже - закрадывалась мысль: а что если прогнуться? Что он там нёс про имение в Турции? Ну отправит он меня туда, будет наезжать от случая к случаю "в гости", я буду терпеть его мерзоту, зато живая и без боли. Живая? Ну-ну... Как будто не понятно, что если я сдамся, если потеряю веру в Дениса - то наложу на себя руки.

Поэтому я упрямо терпела и верила. И даже нашла для себя новое развлечение, которое бесило Панина не меньше, чем игнор. Когда меня насиловали, я смотрела ему в глаза. Просто смотрела. Без эмоций. И это, на самом деле, было не сложно. Ведь он и был для меня пустым местом.

...Это как будто не с тобой. Только больно по-настоящему...

- Слушай, ну ты же девчонка-то неглупая, понимаешь, что будет, если кобениться не прекратишь. – Степан не сидел на стуле, как Панин. Он возвышался надо мной, стоящей перед ним на коленях, и впадал в крайности – то орал и грозился отъебать пистолетом, то принимался мягко, терпеливо убеждать. – Тебе же даже не надо давать гарантий. Просто - с кем контачил, именно из залётных. М? Фамилии какие-то, имена? Может, собирался завести в город свою банду? Тогда откуда? – Помолчал, перекатываясь с носков на пятки. - Давай так – ты мне говоришь, а я даю тебе обезболивающие, м?

Я молчала. Ещё один ублюдок, которого я отымею игнором. На хуй пошёл со своими таблетками. И хозяину своему ублюдскому передай - пусть сдохнет.

- Ладно... - нервно хрустнул кулаками Степан. - А девчонка та откуда? Куда-то же вы её пытались пристроить? Там на хате, откуда я тебя забрал, дохрена следов её присутствия, и я знаю, что ты с ней контачила. Что она тебе рассказывала?

Я молчала. Он схватил меня за нос. Уж не знаю, что там у меня с ним было – ушиб ли, перелом ли... Боль адская. Я заорала. Мразь чуть склонился:

- Откуда?

- Из Урюпинска!

Не удовлетворился. Намотал на шею цепь, стал душить. Но в последний, самый желанный момент ослабил, поддёрнул меня на ней вверх, как на ошейнике.

- Ещё раз, откуда?

- Из Урюпинска... – одними губами прошептала я и тут же, отшвырнутая, рухнула. Захлебнулась в кашле.

- Напиздела – лопатой выебу, поняла?

Испугал, ублюдина, ага...

- Кстати, чуть не забыл... Поцака твоего, как его там, спортсмен, который на Волочаевской хату снимал... Завалили, прикинь. Вот такенная дырка в башке! Ну, ты знаешь, как я могу. Видела же...

Темно, тихо и холодно. Моё существование поделилось на две крайности - иногда реву, а иногда даже забываю, где нахожусь – настолько непробиваемые стали случаться со мной апатии.

...Брешет, сука. Не может этого быть. Бессмысленно. Лёшка тут вообще никаким боком, да и в армии он давно... Но сомнение – в ту же копилочку, что и Панинская отрава на счёт Дениса. А ещё, я жутко боялась за маму и бабушку. И нихера не понимала, чего ублюдкам от меня надо, но чуяла, что если сучара припёрся с допросом, значит, Денис борется за меня. Значит, он им как кость в горле. Значит, не оставил... Денис... Господи, только бы живой!

Иногда, когда мне казалось, что ублюдка Панина уже давненько не было, я складывала пальцы крестиком - хоть бы сдох уже, с-сука! Господи, пожалуйста!.. Правда, надежды на это было мало – тогда бы меня не кормили. Тем более, насильно. Бросили бы, да и всё. А смысл со мной что-то делать? Сама сдохну. Максимум через сутки-трое.

Сил не было даже на то, чтобы сидеть, не то, что стоять. Постоянно хотелось спать. Боль стала настолько привычной, что накладывалась на действительность фоном – вроде и раздражает и выматывает, но так, смешно сказать - терпимо. Понятие времени размазалось окончательно. Умом понимала - то, что кажется мне неделей, на самом деле может быть, к примеру, всего лишь двумя-тремя нескончаемыми, невыносимыми сутками.

А между тем, мною уже, похоже, даже надзиратели наигрались или я, наконец-то, стала им противна. Я не видела себя, но помнила Кристинку и понимала, что сама теперь не лучше. Да и насрать.

Время тянулось бесконечно – в темноте, в тишине, в холоде. И его теперь было так много, что началось худшее из возможного – я стала думать. Вспоминать. Тосковать. И снова бояться.

В памяти то и дело вставало ощущение – теплая щека Дениса в трёхдневной щетине, и я веду по ней носом, и от этого и колко, и классно... Запах его... Терпкость поцелуя... Прогоняла это в голове вновь и вновь, и воспоминание было настолько ярким, что я улыбалась. Наверное, это выглядело жутко – чудовище с оскалом на лице... Но никто не видел. Даже крысы. И слава Богу, что они здесь не водились. Просто чудо. В бабушкином погребе иногда появлялись...

Бабушка... Интересно, как она там? А мама? Знает, что я пропала или думает, что просто зазналась и давно не появляюсь? А бабушка так и не дождалась обещанного мною письма... И пятнадцать конвертов пропадут зазря. Снова глупо, вымученно улыбалась.

Какая странная жизнь, из каких мелочей состоит всё самое главное... Смешно сказать - из всего множества близких мне людей я попрощалась только с Лёшкой - с тем, кто предал, кого сама вычеркнула из своей жизни. Даже с Денисом толком не договорили, отложив это «на потом». Просто оборвали лебединую песню и всё. А вот с Лёшкой... Его я отпустила. Не держа обиды, не обвиняя. Наоборот – пожелав ему счастья. И ведь это была глупая, совершенно безумная затея – послать ему те фотки и письмо. Я ведь, саму себя хватала за руку и говорила – ну что ты делаешь, дура? Зачем это всё?.. Но не могла поступить иначе. Просто не могла, словно это было выше моих сил.

Господи, сделай так, чтобы он был жив и здоров! Пусть топчет сапоги в своей армии, потом возвращается, влюбляется, женится, рожает детей... Пусть забудет меня, как блажь. Как долгосрочное помутнение и психоз полового созревания. Пусть не винит себя – я же не виню. И пусть хоть в чьём-то сердце я не останусь болью. Господи, пожалуйста, пусть будет так!

А по щекам бежали слёзы, потому что я так и не поняла, зачем Степану было врать про Лёшку. И откуда он вообще о нём узнал - вплоть до адреса съёмной квартиры. И я надеялась только на то, что меня похитили в среду, а в пятницу утром Лёшка уже должен был быть на сборном пункте в военкомате, что он успел уйти. Но я всё равно не понимала мотивов Степана. Зато понимала, что он действительно мог и убить. Он, больной ублюдок, мог сделать это даже просто ради развлечения.

А ещё, бывало, гадала – что там, сейчас, наверху? Где Денис? Как он? Почувствую ли, если с ним что-то случится? А с мамой? А с Ленкой? Гадала, жив ли Макс или всё-таки полёг? Глупо так расстались с ним... Хотела ведь обнять! Прямо-таки нуждалась в этом. Но в суете было не до того.

Вот так и жизнь кончается – сначала суета и «не до того», а потом поздно... И, наверное, Боярская понимала это как никто другой, когда буквально выпихивала Дениса из бесконечных проблем в вынужденный простой, дающий возможность заняться главным – здоровьем, а значит, и жизнью.

Боярская... В голове не укладывалось, что её больше нет. Казалось – кто угодно, только не она. С её-то способностью выкручиваться и видеть наперё! И ведь ни капли злорадства или ненависти. Наоборот - мне было искренне её жаль. И я была благодарна ей за попытку спасти Дениса. Господи, упокой её душу! Она заслужила это своей верностью - такой странной и иррациональной, что походя, казалась предательством, но на самом деле...

Наверное, всё дело в том, что верность бывает разная - телесная и духовная. Я была верна Денису телом, а в душе - то и дело изменяла ему с Лёшкой: все эти сны, пьяные бредни Максу в жилетку и Московские метания... А Ольга, умело прыгая по койкам нужных людей, жила Денисом, дышала им, рисковала ради него, жертвовала собой. Моя любовь, по сравнению с её, мелкая, как лужа в сравнении с морем. Я бы не смогла любить вот так – из года в год, вопреки всему, не теряя призрачной надежды. И я бы его действительно «не потянула», тут Ольга тоже была права. Как всегда. Жаль, что я не услышала её тогда, когда ещё не было поздно. И как же тяжело понимать, что я, в отличие от неё – только тяну Дениса на дно. Я козырь... против него. Наверное, лучше бы шею свернули мне, а не Боярской.

На этот раз их было трое – два мутного вида незнакомых мне хмыря и Панин. Он был зол, взбудоражен. Даже на трон не воссел. Ходил мимо – взад-вперёд – и медленно закатывая рукава, убивал словами.

- ...Сдох, как собака, и похоронят его так же, за забором, уж я посодействую. И ты, его упрямая сука, мне тоже больше не нужна. Я бы даже скинул вас в один овраг, да неохота связываться с солдатнёй – набегут ведь теперь, выкидыши Афганские, героя своего закапывать, спросят, что за лишнее мясо в гробу. Так что не обижайся, но гнить будете порознь...

Чеканил слова сухо. Яростно. Было видно, что взбешён, но на это мне похуй... Не билось сердце, и плыли перед глазами стены вовсе не поэтому, а потому, что видела - ублюдок не врёт. В этот раз – нет. Чувствовала это, слышала в его раздражённой злобе. Что-то явно пошло не так, но то, что Дениса больше нет... Господи, за что? Ощущение – словно вижу всё со стороны. Жуткое, лишёное смысла и человечности чёрно-белое кино, от которого тошнит. Как будто это всё не со мной...

- Вы, мрази, столько крови мне попортили... – навис надо мной ублюдок. – Я ж ему другую смерть готовил, по доброте душевной хотел даже, чтобы вы встретились напоследок. Думал, порадовать голубков свиданьицем... Показать ему твой интересный досуг в кругу моих друзей, а после, уже тебе, – чем набито его брюхо... Но уж как вышло, не обессудь. Я и сам, если честно, расстроился. – Мутные глазки сощурились в злой усмешке. – И всё-таки, я не нелюдь, чтобы разлучать влюблённых. Ты тоже сдохнешь сегодня... Мила-а-аха! – протянул имя с презрением, перекатывая на языке, как ядовитую слюну. Глянул на часы, снял их, отложил. – К полуночи. Четыре часа у тебя осталось. – Помолчал, разглядывая свои холёные ногти. - Ну, может, расскажешь, что сейчас чувствуешь? Жить сильнее захотелось?..

Захотелось. Очень. Несмотря ни на что. Даже удивительно - всё это время я хотела сдохнуть, а сейчас, несмотря даже на страшную, обездвижившую меня весть о гибели Дениса – захотелось вдруг жить. Ещё хоть раз увидеть небо, солнце. Дождь на лице почувствовать. Скрип снега услышать. На дружную общажную гулянку, когда все соседи веселятся на убогой маленькой кухоньке, попасть... Маму обнять, бабушку... Песню любимую подпеть. Книгу прочесть. Помочь бабуське какой-нибудь через дорогу перейти... Загадать желание на падающую звезду... Слово ласковое шепнуть на ухо любимому. Такие, казалось бы, глупые мелочи – а важнее их сейчас ничего не было.

Денис... Дени-и-ис... Нет, Господи, нет... Нет... К горлу подкатил ком и застрял вдруг, колючим шаром расширяясь куда-то в позвоночник, вонзаясь шипами в затылок и раздирая сердце на кровоточащие ошмётки. Невыносимая боль...

- Хочешь жить, вижу... – певуче рассмеялся ублюдок. – У всех у вас одно и то же на лицах, когда приходит пора подыхать. Все вы одинаковые. Что тогда, что сейчас. Жалкие букашки. Ничтожные. Безликая масса, мусор. Кузнечики. – Дёрнул резко руками перед моим лицом, и я вдруг увидела в них натянутый витой шнурок. Жёлтенький такой, тоненький. – А я-то уж почти подумал, что ты особенная. Понравилась мне твоя игра в молчанку, Мила-а-аха...

Снова это презрение на моём имени. Обижен с-сука, что я не прогнулась. Слава тебе, Господи, что дал мне это услышать!

– Твоё упрямство как особая прелюдия. Распалить, раззадорить... У тебя получилось. Ни одна сука ещё так долго не молчала. Были упрямые, конечно, но таких как ты – нет. Я уж подумал, ты особенная... – презрительно скривился. – А ты тоже жить хочешь, как и все они. И скулить будешь так же. И молить о пощаде. Быдло! – и простым движением закинул удавку мне на шею, подмотал её на кулак, словно вожжи. – Ну вот и скажи мне, деточка, в чём смысл? Ты же могла удовольствие всё это время получать. Могла бы уже за границей жить. Моей бы была. На шёлке бы спала, из золота жрала! Ни одна тварь бы тебя не тронула, и я бы не обидел. Я же тебе клялся. Я! Клялся тебе, суке! Краёв не чуешь, да? Ну так и смерть тебе будет такая же – сучья!

Шнурок не цепь. Он душит иначе – остро, резко, словно отрезая голову. Страшно. Особенно теперь, когда я понимала, что на этот раз по-настоящему...

Ублюдок дал мне побиться, похрипеть и, уже теряя связанность мыслей, вскинуть руки к шее, машинально пытаясь подцепить и отодрать от шеи удавку, судорожно обхватить его ублюдские запястья... И отпустил. Рассмеялся. Склонясь к уху, прошипел:

- Даже не надейся... Слишком просто. Ты так долго молчала, что, думаю, перед смертью точно захочешь поговорить. А скорее покричать, да? Я дам тебе такую возможность. Ты будешь умирать мучительно, и тебе будет страшно, очень страшно! Я обещаю. Но сначала мы будем готовиться. Так, что ты в любой момент сможешь одуматься и попросить о снисхождении. Попросишь - убью быстро. Не попросишь... – приблизил свою рожу впритык к моему лицу, оскалился: - Но ты попро-о-осишь... Взвоешь, взмолишься. Я ведь всё равно сломаю тебя, кузнечик. Выдеру крылышки и прыткие лапки, и посмотрю, из чего сделана твоя гордость. Размажу тебя, капризную шлюху, как самую обычную гадину... Молчишь? Молчи, молчи... Недолго тебе осталось. Жаль только, что вояка твой уже не узнает, как ты сдохла. Ну ничего, на том свете сама ему расскажешь.

...И я сидела на полу – голая на голой земле, и смотрела на то, как два два хмыря ловко орудуют лопатами. Сначала не поняла, а когда дошло...

Мне не было стыдно за скользнувшие по щекам слёзы. Мне вообще не было стыдно за весь тот ад, что пришлось вынести – да я сейчас умру, но мне не в чем себя упрекнуть, и от этого на душе растекалась странная, радужная радость, похожая на масляную плёнку, утихомирившую девятый вал ужаса. Меня всё равно убьют, и уже не имеет значения – быстро ли, медленно ли... К полуночи кончится всё – даже самые жуткие страдания. А поэтому, пока я в сознании, я не прогнусь. Такого кузнечика как я, в его коллекции точно ещё не было. Пусть запомнит меня, тварь, такой. А потом я стану каждую ночь приходить в его сны и тоже молчать. И он ещё свихнётся, больной ублюдок, фашист херов, взвоет от мучительной, бессильной злобы.

Глухим шёпотом ширкали и иногда звякали об случайные камни лопаты. У моих грязных застуженных ног неумолимо разверзалась могила, а рядом с ней вырастал сыпучий холм. Отчаянно пахло сырой землёй, дождём, и, почему-то детством. Странно, мне всегда казалось, детство должно пахнуть манной кашей... Ан нет. Оно пахнет матушкой-природой, непоколебимой вечностью и прахом из которого пришли, и в который вернёмся. Все там будем.

Главное, чтобы Тот Свет оказался правдой. И чтобы там действительно можно было встретиться с теми, кто ушёл раньше.

Я дрожала – крупно и, наверное, смешно, потому что глядя на меня, больной ублюдок довольно скалился. Мне было страшно, да. Очень. Но этот страх неожиданно оказался о двух концах. Он был настолько мучительным и долгим, что пробуждал нестерпимое желание поскорее закончить. И я уже сама не могла бы сказать, почему дрожу. Может и от жгучего нетерпения.

Лопаты в рыхлый холм, хмыри вон из ямы и затихли где-то возле лестницы. Панин, кряхтя, поднялся со своего трона, подошёл к краю моей будущей могилы, довольно скривил губы.

- Мать сыра земля, упокой меня... Из какой песни, не помнишь? Хм... Молчи, молчи. Посмотрим, насколько тебя хватит. – Обошёл яму, склонился надо мной и одним резким движением сорвал с шеи то последнее, что помогло бы в случае чего опознать мои бренные кости - цепочку, которую подарил Медведь и висящий на ней крестик, который подарил Денис. Теперь точно всё. – Ну что, Милаха, пора, как говорится, и честь знать! – галантно повёл ладонью, приглашая меня в могилу.

Я сидела не шевелясь – оцепенела, и Панин, схватив свой любимый ремень для порки, что есть силы стеганул меня по спине.

- Пошла!

Но я по-прежнему не могла заставить себя шевельнуться, а больной ублюдок всё стегал и хохотал:

- Быдло, мусор! Никчемная трусливая тварь! Я зарою тебя живьём, я буду засыпать тебя медленно, горсть за горстью, так, что черви начнут жрать тебя ещё заживо. Ты будешь глотать эту глину, дышать ею. И ты будешь, будешь молить о пощаде! С-сука! Моли! Моли, тварь!

Он хлестал исступлённо, как безумец, нашедший в этом цель своего существования... Но не было уже на его лице усмешки, и дурацкого хохота больше не было. А вместо них... растерянность. И это придало мне сил.

Мотнула плечом, дерзко, без слов посылая его к чёрту и, с трудом поднявшись, в душной тишине подошла к могиле. Сама. Удавись на своём шнурочке, ублюдок! Такого ты точно не ожидал.

Присела на холодный сырой край, заглянула – довольно глубокая, дно неровное, корешки какие-то торчат – как редкие волосы смерти... Перекрестилась и скользнула внутрь. Без слов легла на спину, положила скованные руки на грудь, ладони крест-накрест. Всё как положено. Господи, прости...

Тишина оглушала, словно победные фанфары. И это были мгновения моего торжества! Охренели хмыри-могильщики, охренел сука-садист... Замерли, чувствуя, как беспардонно имеет их в задницу маленькая, побитая девчонка. А я лежала, до крови вгрызаясь в губу - лишь бы не заорать, не завыть от ужаса, который, сука-а-а, оказался сильнее моей решимости. Я всё понимала, я не хотела сдаваться... Но это было сильнее меня, и молчать помогала только боль и вкус крови во рту.

- Тварь, ты будешь орать! – внезапно взвизгнул Панин. – Кричи, тварь! Кричи!..

На лицо полетели редкие комья земли, я замерла, задохнувшись предательским всхлипом... И открыла глаза. Ублюдок стоял наверху, в изголовье, и в руках его была лопата, направленная штыком на меня.

- Кричи, мразь! Кричи! – замахнулся. Метнёт – и мне конец. И даже просить не надо, чтобы побыстрее... – Кричи, сука! Кричи-и-и!!!

Больной ублюдок. Давай уже...

Но он вдруг сорвался с места и в несколько прыжков оказался возле кучи. Глухой, леденящий душу шорох по металлу... И на меня полетела земля. Часто. Плотно. Мертвецкой тяжестью. Панин метался вокруг кучи, бесновался: «Кричи, тварь!», а я сжимала, чуть не ломая пальцы, кулаки и рыдала в голос, потому что это оказалось сильнее меня.

- Кричи, с-сука, я заставлю тебя орать! Тварь! Мразь!

Метался со своей лопатой, закапывая меня суетливо, словно в беспамятстве. Скакал, как безумный кузнечик. Ублюдский, фашистский прихвостень, трус и мразь.

- Кричи, тварь! Кричи-и-и!..

И я закричала. Звонко и радостно - как пионерскую клятву, перемежая крики истеричным, похожим на вой смехом:

- Heuschrecke, spring! Schnell! Schnell! Heuschrecke, spring!*

Орала и орала, выплёскивалась в этом крике до суха – последний раз в жизни... И даже не заметила, что случилось с ублюдком. Пришла в себя только когда меня, едва не сдирая скальп, в четыре руки рванули из могилы за волосы и припечатали к стене. На лицо обрушился шквал ударов. Господи, да он даже бьёт как баба – ладошками...

- Heuschrecke, spring! – захлёбываясь слезами хохотала я. Прямо в его ненавистную рожу.

Удавка на шею, захлёст под затылком... и я уже не могу кричать, только хрипеть и извиваться...

Удушье, боль, кипяток в груди...

И вот она - долгожданная нега. Ватная, мягкая... И мне кажется, что я лежу на облаке. Проваливаюсь в него, растворяюсь. Перестаю чувствовать тело. Только лёгкость и покачивание... Отныне я перо убитого лебедя, преодолевшее бурную реку жизни. Плыву теперь, покорившись сонному течению великой Леты, куда-то вдаль, и в этой покорности - блаженство…

****************

*Heuschrecke, spring! Schnell! Schnell! Heuschrecke, spring! - Кузнечик, прыгай! Быстр! Быстро! Кузнечик, прыгай! (нем.)

****************

Очнулась от удара. Тут же холод и страшная боль в шее. Машинально тяну к ней руки, ощупываю – шея, как шея, но как больно дышать и глотать... Снова удар. Причём странный – я словно подлетаю, а потом падаю обратно. Открываю глаза, ничего не понимаю... Стук. Перевожу на него взгляд – какой-то мужик, долбит кулаком в какую-то решётку – то ли окно, то ли стену... Гул, подлёты-падения. Всё болотно зелёное. Холод собачий... И вдруг движение прекращается... И воздух! Такой сладкий, свежий, пахнущий дождём воздух! Поворачиваю голову туда, откуда идёт свежесть и понимаю, что передо мной распахнутые двери, а за ними – улица, серый вечер или день, или утро – кто знает... Дождь. Вижу, как к распахнутым дверям подлетает чёрный внедорожник... Удушливо, безумно радуюсь - рассыпаюсь жаром, кажется, подыхаю от непереносимости счастья - Денис! Пытаюсь поднять голову, сесть. И даже почти получается...

Если бы не пинок ногой в грудь:

- Лежать!

Недоумённо всхлипываю и понимаю, наконец, что я голая, а рядом мужик какой-то в балаклаве... с автоматом наперевес. И тут, словно ясно солнышко, в дверях вырисовывается их ублюдское высочество... От отчаяния не могу сдержать стон. Панин присаживается на лавку, что тянется вдоль болотного цвета стены, нависает надо мной.

- Ну что ж, тебе опять не повезло, ты выжила. Значит, продолжим уроки воспитания, ты же не против?

Я хочу послать его на хуй, и даже пытаюсь – но не могу. Жуткая боль в горле - до слёз, а звука, как ни стараюсь, нет.

- Я дарю тебе три месяца ада. Такого, от которого ты точно взвоешь, а может, даже, сойдёшь с ума. Как получится. Потом приеду - поговорим. И если ты станешь послушной девочкой, и на коленях будешь молить у меня о прощении за свой поганый язык... Впрочем, не будем загадывать. Потом посмотрим. И запомни – Людмилу Кобыркову грохнул её контуженный любовничек, а ты теперь никто и звать тебя никак. Теперь у тебя есть только я. Только Я. Понятно? – и, презрительно скривив губы, плюнул мне в лицо. А потом вышел на улицу, и мгновенье спустя его чёрный внедорожник скрылся в пелене дождя.

- Осужденная Боброва, подъём! – грубо окрикнул меня мужик с автоматом и швырнул что-то мне на грудь. – Одевайся!