"Откровения о.." книга 2. Милаха. ч. 2

Глава 23

Через три дня привезли Алёшку. Я как раз маршировала после ПТУ на обед, когда мне сообщили, об утверждённом Сафоновой освобождении от учёбы и работы на трое суток, с проживанием вместе с сыном в Доме ребёнка. Наспех проглотила безвкусный корм и, отпросившись у дежурной, бросилась к Алёшке. Но попала на тихий час и ещё бесконечно долго ждала, сидя на детской площадке, прежде чем меня наконец-то позвали.

Алёшка, хмурый спросонья, прятался за воспитателя и, казалось, не узнаёт меня. Господи, как он похудел! Такой маленький, беззащитный, с бледным лицом, огромными глазищами и тёмными кругами под ними – он смотрел на меня немного затравленно, а я тянула к нему руки и уговаривала:

- Алё-ё-ёша, сыночек, ну иди к мамочке...

А он не решался, и от этого хотелось реветь прямо тут, но нельзя. Нельзя!

- Алёшенька, зайка, иди к маме...

И он, слегка подпихнутый под спину воспитательницей, послушно пошёл. Не потому что захотел, а потому что надо. Что за мысли гуляли в его лохматой головке? О том, что я предала его? Оставила одного где-то там, где чужие люди делали больно всеми этими уколами и процедурами? Где он плакал и звал меня, а я не слышала и не шла? А теперь «Алёшенька, сынок?» Подхватила его на руки, зарылась лицом в исхудавшее тельце, пропахшее больницей:

- Сыночек, родненький, мамочка так тебя любит!

Но что ему слова, когда на деле он увидел другое?

Не отходила от него ни на миг, прикасалась, ласкала, улыбалась. Отвоёвывала обратно утраченное доверие. И ревела тайком, глядя на исколотую попку и вены, воя в душе: «Господи, ну ладно я, но ему-то это за что?!» А Алёшка, хоть и серьёзный мужичок, но мальчонка пока ещё открытый и отходчивый! Заметно стосковавшийся по ласке, он охотно подставлял для поцелуев свои щёчки и русую макушку, доверчиво обнимал меня своими маленькими ручонками.

- Сыночек, любишь мамочку?

- Любу... – так серьёзно, баском, от которого у меня ноги подкашивались, и ком в горле вставал. Я тоже тебя люблю, родненький. И если бы ты только знал КАК!

Он кашлял. Стоило ему только лечь – ночью ли, днём – кашлял, да так мучительно, едва ли не до рвоты, что мне было физически больно за него. Тогда я брала его на руки, садилась на кровать, прислонившись спиной к стене, и всю ночь, лишь изредка проваливаясь в полудрёму, слушала, как утихает кашель и выравнивается дыхание, чувствовала, как подрагивают, проваливаясь в сон крохотные пальчики, и доверчиво расслабляется тело. Я готова была сидеть так круглыми сутками, но кто будет делать это, когда закончатся наши три дня?

Три счастливых дня, было у меня, было у меня с тобой... - когда-то эта песня ассоциировалась у меня с Денисом, тогда казалось – не может быть счастья большего, чем на том Сочинском побережье. Оказалось, может. И оказалось, что даже горькое - оно всё равно счастье.

В тот день, когда я вернулась на свою шконку, из лазарета вернулась и Марго. Она, как и Алёшка, была бледная и измождённая. Как всегда задумчивая и молчаливая. Я рассказала ей о том, как рисовала Трайбера, о том, что, по моему мнению, получилось, что нет. Марго, казалось, не слушала, нудно растирая на локальном участке холста чёрную краску – фон очередного портрета, и я понимала, что это очень хреновый знак. Она ведь вообще крайне редко использовала цвета из тюбиков, предпочитая смешивать их самостоятельно, а тут...

- Почему чёрный? – не выдержала я.

Она помолчала, словно тщательно обдумывая ответ, и наконец подняла взгляд:

- Меня возили на флюорографию. Это всё-таки туберкулёз. Во всяком случае, врачи склонны ставить именно его.

Я, наверное, слишком изменилась в лице, потому что Марго поспешила добавить:

- Закрытый. Ну, то есть, я не заразная, не бойся.

- Это опасно? Для тебя?

Она пожала плечами и задумчиво растянула чёрное пятно фона ещё шире.

- Конечно, это же туберкулёз. Если не лечить, может прогрессировать, и перейти в открытую форму. А может поползти по другим органам - сердцу, почкам, костям... Но дело не в этом, - она серьёзно посмотрела на меня: - А в том, что нас двадцать человек заключённых на снимок возили, и по сравнению с большей половиной из них – я пышущий здоровьем младенец. Понимаешь? Открытая форма среди нас, и может быть где угодно. Какая-нибудь зараза чихнёт, проходя мимо, – и всё, приехали. Я спрашивала у начальства, не должны ли таких изолировать? Так вот, по идее – должны, а по факту – некуда, только если совсем уж мандец. Маш... – сжала пальцы на моём запястье: - Береги Алекса!

Как?! Как я могла его беречь? Что я могла сделать? И самое ужасное, что не давало мне покоя – а вдруг он уже?.. Откуда этот кашель, откуда эта жуткая пневмония с такими осложнениями? А что, если мне просто не говорят правду?

Отсутствие информации – страшное зло. Благодатная почва для самых мучительных домыслов и изнуряющей тревоги. Логика отказывает, здравый смысл тоже, а любая ерунда, которая укладывается в надуманную картину происходящего, становится истиной в последней инстанции и разъедает изнутри... И я уже видела вокруг эпидемию, сродни средневековой чуме. Я находила у себя странные симптомы и шугалась каждой слегка кашлянувшей бабы. Я даже боялась ходить к Алёшке, чтобы не притащить заразу на себе. Без конца намывала руки и тщательно прятала волосы под свежевыстиранную косынку. Как тут не свихнуться?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И у меня всё чаще возникали крамольные мысли, вроде: «Через полгода Алёшку заберут в детдом. Так может, это к лучшему? Может, это его спасение?»

Вот только я всё ещё помнила, что рассказывали о таких местах Денис и Макс.

В середине сентября, на следующий день после своего секретного дня рождения, когда настоящей мне стукнуло уже целых двадцать два года, я получила письмо.

Сначала, когда одна из наших отрядных, возвращаясь с работ по уборке территории, принесла почту и среди прочих фамилий выкрикнула и Боброву, я с непривычки даже не отреагировала, а потом вдруг захолонуло... Не описать это состояние! Как будто небо на землю упало! «Кто... Кто? Мама? Лёшка, бабушка, соседи? Кто?!» - и это всего за три секунды, что понадобилось мне для того, чтобы подскочить за письмом.

Конверт, естественно, был вскрыт цензурой, но это ерунда... Он был другой! Не такой как у всех, а обведённый по периметру полосатой красно-синей каймой с жирной маркировкой «Avia» и изображением самолёта в правом верхнем углу.

...До развала Союза, у нас в школе был Клуб Интернациональной Дружбы – «КИД», который вели учителя иностранного языка. Условием участия в клубе было обязательное посещение кружка по ин-язу после уроков - чего не очень-то хотелось, но зато взамен тебе давали адрес какого-нибудь школьника из другой страны, для того, чтобы в переписке мы, так сказать, развивали интернационал, ну и, заодно, тренировали навыки общения на иностранном. Я учила немецкий, поэтому и подругой по переписке мне досталась девочка из Фульды Анхель. Ну как подругой... Я отправила ей всего два письма, которые, с учётом международности, оказались очень уж дорогими, во всяком случае, для такой нищебродки, как я. Переписка, увы, не задалась, но я до сих пор помнила конверты из ФРГ!..

Руки потряхивались, чрезмерно любопытные взгляды баб раздражали, но спрятаться было негде. Ещё один ужас колонии – невозможность уединиться. Даже в туалете не было отдельных кабинок, только невысокие перегородки между унитазами. Некоторые женщины, те, которые решали жить «семьёй», договаривались со старшей, и та разрешала им занимать соседние друг с другом шконки. Тогда бабы, так же с разрешения старшей, занавешивали их по периметру покрывалами и простынями, и у них получалась отдельная двуспальная «квартира» - типа шатра. Место, скрытое от посторонних глаз. И это считалось одной из веских причин стремиться стать «семейной». Но меня бы в семью никто и никогда не позвал – у меня же не было подогрева с воли, я считалась бесприданницей. А Марго была слишком независима для сожительства. Да и я, если честно, не стремилась, даже чуралась этого. Хотя вот прямо сейчас, не зная, куда скрыться от любопытного взгляда соседки по шконке, была бы не прочь спрятаться за занавесочку.

Адрес получателя, то есть мой, был написан русскими буквами, а отправителя – латиницей: Nicholas Treiber... Hamburg ... Deutschland. Замирая от волнения, достала содержимое – уже подписанный и обклеенный марками авиаконверт для моего ответа и само письмо – один белый лист, на котором аккуратным убористым почерком стелилось всего шесть предложений. На немецком.

Я не поняла. В груди шевельнулось раздражение - он издевается?! Но само письмо грело руки, это тепло ползло приятными мурашками по плечам и затылку, и наполняло душу. Во-первых, он написал. Ни хрена себе! Вот этот немец и, как его там, - правозащитник! – написал мне письмо! Мне! Из Германии! Тут же вспомнился его внимательный прищур, и загадочная, чертовски притягательная улыбка, от которой и мои губы, будто сами по себе, растягивались к ушам. А во-вторых – это было письмо с Воли! Впервые с того момента, как рожала в городской больнице, я почувствовала её дыхание так близко!

Так хотелось поднести послание Николоса к лицу, уловить запах... Чего? Не знаю. Но казалось, что тогда я смогу почувствовать, о чём он пишет, ведь перевести... Нет, я конечно попыталась. И даже прекрасно поняла первую строчку: «Привет, русская красавица Маша!» Дальше пришлось вчитываться, вспоминать школу. Ох и трудно это было! Но поняла только, что речь идёт о каком-то письме и кузнечиках. А уж оставшиеся четыре предложения – и вовсе тёмный лес из отдельно-знакомых слов. Поэтому я просто смотрела на красивый, выверенный почерк – лёгкий, практически без нажима, и снова мешала в груди раздражение с недоумением. А ещё, с зыбкой, практически невесомой фантазией – а вдруг Николос появился в нашей колонии не случайно? Вдруг неслучайно захотел, чтобы я его рисовала? Неслучайно интересовался моим прошлым?.. А дальше даже мечтать было страшно. Я ведь понимала, что это не реально. Что стоит только позволить себе мечтать о том, что Трайбер посланник Дениса, и я пропаду. Потому что потом, когда этот песочный замок рухнет - а он рухнет непременно! – он окончательно похоронит под собой меня. Лучше уж и не начинать. К тому же, я уже вышла из того возраста, когда верят в сказки.

Марго немецкого не знала. Был вариант поспрашивать баб – мало ли, может, кто-то смог бы понять хоть что-то, но доверять досужим глазам личную переписку – последнее дело. Ещё можно было бы попробовать как-то выйти на тех, кто подвергал почту цензуре. Они-то точно перевели, раз допустили письмо до меня, но опять же – это лишний раз светиться... Ну и как быть?

И что интересно: казалось бы - мне бы разочароваться, расстроиться... А я наоборот, загорелась. Да, я не понимала смысла послания и самого поступка Николоса, но происходящее неожиданно превратилось для меня в приключение. Марго утешила, обещала написать своим на Волю, чтобы со следующей передачкой прислали ей немецко-русский словарь. И я, лелея в сердце странный, зажжённый во мне Николосом огонёчек недосказанности, приготовилась терпеливо ждать. Иногда, правда, подмывало написать ему ответ на русском и объяснить, что я нифига не поняла... Но что-то останавливало. Я словно сходу согласилась играть по его правилам, и это было чертовски... возбуждающе.

А ещё через неделю я получила передачку. Да! Я! Передачку! Из Германии! Не посылку на двадцать килограмм, конечно, а довольно скромную картонную коробку, но всё-таки!

Две плитки немецкого шоколада, упаковка растворимого кофе, какая-то непонятная хрень, которая оказалась пачкой сухого молока и толстенный Немецко-русский/русско-немецкий словарь. И даже не хотелось задумываться о том, сколько заграничных гостинчиков забрали себе сотрудницы на досмотре - судя по объёму пустующего места в коробке, они не постеснялись. И было пофиг на то, что одну шоколадку, половину кофе и половину сухого молока у меня изъяла Старшая – это было святое дело, каждая заключённая половину первой передачки обязана была отдать на общак. Всё пофигу! Главное - я сидела над этой коробкой и не могла поверить в то, что она мне не снится.

Я наконец-то перевела письмо. Коряво, конечно, но общий смысл понятен: «Привет, русская красавица Маша! Когда я спросил, могу ли написать тебе письмо, ты не ответила, возможно, из-за весёлых кузнечиков в твоих мыслях. Поэтому я решил написать без разрешения, надеюсь, это заставило тебя улыбаться, потому что в моих мыслях теперь тоже прыгает твой смех. Думаю, ты уже получила мою посылку, и прошу, напиши мне ответ и расскажи, что я должен прислать тебе в следующий раз, что-то такое, что не даст тебе забывать меня? Надеюсь, я не обидел тебя своей настойчивостью, Маша? Буду ждать ответ, Ник Трайбер»

Ник. Просто Ник! И это уже не было лёгким дыханием Воли на моём виске, нет! Это был едва ли не поцелуй взасос, так мощно меня расплющило.

И я заболела им! Из далёкого случайного немца, он превратился вдруг в принца в серебрянных доспехах, что гарцует на белом коне под окошком моей темницы. Сердце замирало и таяло, на лице блуждала мечтательная улыбка.

- Да ты влюбилась! - сказала мне через пару дней Марго. – И знаешь, мне это нравится! Я хочу написать твой портрет! Вот такой, обнадёженный!

- Кстати! – встрепенулась я, - Нарисуй меня на маленьком листе, таком, который поместится в конверт? Только в кокошнике!

И она нарисовала - удлинив и перекинув через плечо тяжёлую косу, унизав шею жемчугами и водрузив на голову целую сказочную корону какой-нибудь там Василисы премудрой!

Я писала короткое ответное письмо долго - целых три дня. Всё вспоминала грамматику, штудировала словарь и боялась показаться смешной. Но потом решила - чего стесняться? Да, я русская! И не это ли привлекло во мне Ника в первую очередь?

Просить прислать мне что-то в посылке я не осмелилась, вежливо отказалась, но в последний момент всё-таки дописала: «Если только игрушку для трёхлетнего мальчика» На мгновенье испугалась, что когда Ник поймёт, что у меня есть сын – потеряет ко мне интерес. А потом стало горько и смешно одновременно – какой, к чёрту, интерес? По переписке? Разве ей мешают дети?

Вложила в конверт открытку, нарисованную Марго и, не запечатывая, передала на отправку. Мне сказали, что почта написанная на иностранном языке может пролежать в цензуре до трёх дней, пока не найдётся тот, кто переведёт. Ещё дня четыре на доставку, благо авиапочта это быстро. Итого – неделя. Даже если Ник напишет ответ сразу, пройдут новые четыре дня на перелёт и ещё столько же на цензуру – итого, снова неделя. Всего – две. Господи, как бы не помереть от нетерпения!

Алёшка шоколад оценил, правда, брезгливо выплёвывал фундук и изюм, а я смотрела на него, чумазого, и думал о том, что все мы сначала бываем детьми. Любим жизнь и конфеты, доверяем улыбчивым чужакам, чувствуем, когда нами довольны, когда огорчены. Радуемся пустякам. Не бывает плохих детей, все они изначально – чистые листы, и от этой чистоты аж дух захватывает.

А потом приходят умные взрослые и учат глупышей тому, что такое Хорошо и что такое Плохо. И вырастают новые поколения врачей, учителей, строителей и военных, стражей порядка и деятелей искусств... А ещё – маньяков, садистов, убийц и прочего «нестандарта» А откуда? Почему? Может, потому, что умные взрослые и сами толком ни хрена не понимают что хорошо, а что плохо?

Как отразится на Алёшке жизнь в колонии и в детском доме? Смогут ли там объяснить ему, что такое «хорошо», попадётся ли в самый тяжёлый момент на его пути какая-нибудь прожжённая оторва Ленка, которая, сбегая с пар, будет подкармливать его пирожками и отбирать сигареты? Или какой-нибудь несгибаемый Батя, который наваляет ему люлей за то, что пошёл по наклонной, а потом возьмёт под крыло и даст шанс вырасти нормальным человеком, таким, как Макс, например?

Алёшка пытался засунуть мне в рот кусочек шоколадки, а я ловила губами его сладкие пальчики, и понимала одно – я обязана что-то сделать! Нет в моей жизни другого смысла, кроме как дать сыну возможность взлететь выше, чем когда-либо летала сама, и для этого любые способы хороши. Вот только какие?!

В середине октября Ник прислал посылку, в которой нашлась детская книжка с красивыми картинками и гоночная машинка – яркая, с большими колёсами и лакированным кузовом. Классная! Странно, что она вообще дошла до меня, а не потерялась где-то на досмотре. Алёшка с машиной не расставался, но, к моему великому удивлению и радости, книжка его тоже заинтересовала. Она – и это оказалось очень в стиле Трайбера! - была на немецком. Какой-то стишок в картинках. Я выучила это стишок, перевела, и рассказывала Алёшке как простую историю, но иногда, ради смеха, зачитывала и оригинал. И что уж в этом было такого, возможно непривычное звучание, но Лёшка хохотал аж до повизгивания! А через две недели просто взял, и рассказал мне его сам. По-своему коряво, конечно, но всё-таки! И как-то так незаметно мы перешли к тому, что стали учить отдельные слова с картинок – солнце, цветок, дерево, дети, котёнок... Алёшка схватывал налету, и я им гордилась.

Так и не дождавшись от меня идеи презента, который не дал бы мне его забыть (как будто это было возможно, Господи!), Ник сам прислал, пожалуй, самое верное из возможного. Самое практичное и романтичное одновременно, то, отчего у меня тонко щекотало где-то под ложечкой и что действительно заставляло меня вспоминать о нём в течение дня – бальзам для губ. Шелковистый на ощупь, чуть сладковатый на вкус, с сочным, древесно-горьковатым, до умопомрачения настоящим ароматом вишнёвой косточки - он тут же стал для меня ассоциацией на самого Николоса. И я не просто вспоминала о нём, когда мазала губы – я словно носила на них послевкусие его поцелуя.

К началу ноября я получила уже целых три письма. Огромная радость и в то же время – дикий стресс! Теперь Ник писал страницу-другую отвлечённого текста, и иногда мне приходилось в буквальном смысле ломать голову над переводом метафор. Моё свободное время раскололось на три части, и каждая секунда – словно крошки хлеба на ладони голодающего, была учтена и занята. Либо я рисовала – всё что видела, смело замахиваясь даже на наброски и портреты людей, либо читала словарь, узнавая новые слова и выражения, запоминая и впитывая через транскрипции произношение, либо, что было для меня важнее всего, - возилась с Алёшкой.

Он всё так же кашлял по ночам, и врач, упрямо отрицая возможность туберкулёза, предположила раннюю стадию астмы. А мне что так, что сяк – было ни хрена не понятно, но очень страшно.

А время неумолимо сыпалось сквозь плотно сжатые пальцы, утекало, как вода. У нас осталось четыре месяца, Господи. Всего четыре. Тик-так, тик-так...

В середине ноября, когда я уже непривычно долго ждала ответное письмо, меня вдруг вызвали на краткосрочку. Я сразу поняла кто это, и испугалась, даже запаниковала.

Краткосрочка – это четырёхчасовое свидание в присутствии служащих. Самое формальное из возможных, когда поговорить можно разве что о погоде. Бывают ещё свидания на сутки, бывают трёхдневные – для замужних или для матерей, чьи дети живут с родственниками на Воле. Бывают ещё недельные с выездом за пределы колонии, но это для тех, кто на упрощённом режиме, а мне упрощёнка не светила. Я слишком мало отсидела - всего четыре года из положенного срока. Да и не с кем мне встречаться-то. Даже краткосрочки ни разу не было. И вот – поди ж ты, всё когда-нибудь случается впервые.

Смущалась жутко. Если бы я знала, что он приедет лично – я бы хоть руки с вечера в порядок привела, стрелочки бы на веках подрисовала, попросила бы девчат, чтобы косички мне красивые заплели, а не просто с чмошным хвостом...

Возле двери в комнату свиданий была почти готова отказаться от встречи. Или разреветься. Или... Чёрт его знает, что со мной творилось! Ведь сейчас это была не я – не та я, которая писала ему эти письма, глупо мечтала о встече и краснея признавалась самой себе в том, что, кажется, действительно влюбилась - вот так, как девчонка малолетка, по переписке... Та я, которая всё это делала, вообще существовала только глубоко внутри меня, а снаружи – некая Мария Боброва, жалкое подобие молодой женщины. Сейчас Николос увидит её и разочаруется. Виду, конечно, не подаст, будет улыбаться и поддерживать вежливую беседу. Четыре часа – не велик подвиг. А потом так же вежливо попрощается и уедет. И исчезнет. Перестанет писать и согревать мои серые будни ожиданием заветных конвертов.

Господи, как страшно-то! Аж за ушами щемит...

Суетливо достала из кармана бальзам, мазнула губы. Да какого хрена, вообще? Давай, Милаха, не разрешай Бобровой взять над тобой верх. Вдох-выдох – пошла девочка...

Вообще Зона – это государство в государстве. Фундаментальные законы, конечно, блюдутся, но и своих неофициальных устоев – дофига. Например, трёхдневное свидание с проживанием в "гостинице" на территории колонии, положено только с близкими родственниками. Но с особого разрешения Начальника, список может быть расширен и до нейтрального «жениха». Цена вопроса - дохрена, как дорого! Особенно если учесть, что пока мы тут сидели - деньги стали другими. Как её там... Деноминация! Прежний косарь превратился в один рубль. В голове не укладывалось! А в минувшем августе, до полного счастья, ещё и доллар резко скаканул в два раза! Так что такса на свиданочки была разбойная: Трое суток - пятьсот баксов, сутки – двести пятьдесят. Краткосрочка вне очереди - пятьдесят, краткосрочка без свидетелей - соточка зеленью. И, оказалось, на неё-то Трайбер и раскошелился.

Он стоял у зарешёченного окна – спиной ко мне. Руки сложены на груди. Одет в темно-серые классические брюки с выглаженными стрелками и белый, уютный джемпер с высоким горлом. Стиль и предельная аккуратность. И я тут... с немытой башкой.

Грохнувшую за мной дверь было невозможно не услышать, немец знал, что я уже вошла – но повернулся не сразу, и я успела отметить про себя, что, несмотря на то, что он был довольно высок и красиво сложен, в моих фантазиях он всё равно был выше, а плечи шире. Да что там говорить – в моих фантазиях у него и осанка-то была немного другая... И только сейчас, в те короткие мгновения, когда он разворачивался ко мне, я поняла, что в моих мыслях у него была фигура Дениса.

Действительность – как лёгкий сквознячок. Вроде и не холодно от него, но как-то... отрезвляет. Наверное, в воображении Трайбера я тоже была другой. Может, даже такой, как на рисунке Марго – русской красавицей с толстой косой и томной тенью от длинных ресниц на румяных щёчках. Но я была обычной серой мышью с давно нещипанными бровями, собранными в дежурных пучок волосами и сероватым тоном недополучающей витаминов кожи. Ногти прятала в кулачки, смущённо отводила взгляд. И совершенно не хотела улыбаться. Только сбежать. Такой ли он представлял меня эти два месяца?

И посторонних в комнате не было, и дверь закрыта, и между нами с Ником всё-таки существовал какой-то интерес, пусть даже выраженный в форме переписки... Но мы сидели через стол друг от друга и как два идиота говорили то о погоде, то о сложностях перевода вольного текста по словарю. При этом он смотрел на меня так внимательно и вдумчиво, словно параллельно думал о чём-то ещё и от этого я терялась окончательно. Щёки пылали. Стали возникать неловкие паузы. И вроде бы – ну хватит уже, а? Скажи уже вежливое – был рад повидаться, счастливо оставаться... Ты же мужчина! И это ты приехал ко мне – без предупреждения, без спроса, поставив меня в неловкое положение. Ну вот возьми, и прекрати это мучение... Но при этом, каждый раз, когда он слегка менял позу, сердце моё замирало – уходит? Чёрте что, но и этого мне, оказывается, не хотелось.

- У тебя здесь сын, я правильно понял? – неожиданно спросил Николос. – Расскажи про него?

А вот это - сколько угодно! Я говорила и говорила, хвастала, как ловко он выучил тот стишок на немецком, как просто усваивает и повторяет отдельные немецкие слова. Благодарила за машинку, потом без перехода начинала рассказывать какие-то немногочисленные, но смешные случаи. Смеялась сама, тараторила без умолку, с охотой отвечала на вопросы. А Николос сидел напротив меня, упершись губами в сомкнутые перед лицом ладони и...

Нет, правда, можно было бы смущённо отмахнуться и сказать – да кто я, и кто он, и всё такое... Но разве женщина не чувствует истинного посыла обращённого на неё взгляда? Особенно когда его и не пытаются скрыть? Во взгляде Николоса откровенно читался мужской интерес. Нет, он не трахал меня глазами и даже не раздевал, но, возможно, осторожно вёл носом по моей щеке или легонько прихватывал губами мочку уха, прислушиваясь к своим ощущениям и к моей реакции... И когда я вдруг расшифровала это – я испугалась. Замолчала на полуслове и глупо, стеснительно улыбнувшись, уставилась в стол. Напряжённо зажала ладони между коленей. Николос же наоборот - свободно опустил руки на стол. Смотрел прямо, не юлил, не строил из себя. И это подкупало.

- Ты замужем?

- Нет.

- Но у тебя маленький сын. Ты родила его здесь, в тюрьме?

«Не тюрьме, а колонии...» - машинально подумалось мне, но я только кивнула:

- Да.

- Где его отец? Он знает о ребёнке? - И, так и не дождавшись ответа, продолжил: - Сколько он пробудет здесь, с тобой? И что потом?

Я подняла взгляд – на его глаза цвета хаки, на чувственный подбородок с соблазнительной ямочкой, на словно бы иронично улыбающиеся даже в спокойном состоянии губы... Серьёзный, уверенный в себе мужчина, непонятно что делающий здесь, со мной.

- Николос, у тебя есть семья? Ну то есть... – я замялась, но отступать было глупо. Да и некуда. – Я имею в виду, женщина? Может, жена, дети?

Он сощурился и снова упёрся губами в сомкнутые перед лицом руки – красивые мужские руки. Не было ни разбитых костяшек, ни синяков, ни мелких шрамов и перенапряжённых жил – всего того, что сводило меня с ума в руках Дениса. Наоборот – они были ухоженные, но фактурные, как и сам Николос, и кто бы мог подумать, что в этом может быть столько мужественности! Невыносимо захотелось прижаться к его ладони щекой...

Так стоп! Это жест максимального доверия и подчинения, - он слишком интимный, слишком личный и слишком кричащий «Я твоя!» Такие жесты не раздаривают случайным мужчинам, а может, и вообще не раздаривают, раз и навсегда отдав кому-то одному. Я отдала его Денису, разве нет?

К горлу подступил ком и я, скрывая стремительно набегающие слёзы, закрыла глаза. Господи, как же я устала быть сильной!

- Нет, я свободен, - ответил Николос. - А что?

И, чувствуя, что не справляюсь с эмоциями, я прикусила пахнущие вишнёвой косточкой губы. Эта ноша слишком тяжёлая для меня, но я не могу её ни бросить, ни переложить на чужие плечи, потому что тогда она станет совсем уж невыносимой... И всё-таки я должна. Обязана. Хотя бы попробовать сделать всё, что от меня зависит, и только потом сломаться под этим гнётом. Только после того, как вытолкну сына на поверхность.

- Николос, ты можешь усыновить Алёшку? – подняла на него взгляд, позволяя-таки слезам бежать свободно. – Пожалуйста, увези его отсюда... Я тебя умоляю!

*********************************

Музыкальная тема и настроение этой главы - Анна Плетнёва "Сильная девочка".