"Откровения о.." книга 2. Милаха. ч. 2

Глава 22

А всё оказалось до банального просто – он был иностранцем, а они, говорят, все такие, да. В тридцать два зуба. Его пригласили на сцену в самом конце мероприятия и представили: специальный гость из Германии Николос Трайбер, журналист, общественный деятель, правозащитник.

- Это значит, адвокат что ли? – шепнула мне соседка по месту. Я пожала плечом. Я не знала. Мне и «общественный деятель» было непонятно.

За головами впередисидящих было плохо видно, к тому же заинтересовалась не только я - все женщины непроизвольно начали тянуть шеи, разглядывая иностранца. Высокий, поджарый, в тёмно-синих брюках и пиджаке на тон светлее. Серая рубашка, галстук. Ненормально улыбчивый. Без всякой видимой причины, а так, словно он и действительно был рад познакомиться. С нами, ага. С наркоманками, мошенницами, убийцами и всякими прочими. Но, надо сказать, несмотря на скепсис, мне хотелось улыбаться ему в ответ.

Потом ему дали слово и оказалось, что он довольно сносно говорит по-русски. С забавным акцентом, конечно, иногда путая склонение и форму глаголов, но всё-таки. Суть речи я не уловила, слишком уж отвлекаясь на разглядывание его самого, но, кажется, он рассказывал свои впечатления от нашей колонии. В конце выступления сцепил две ладони на уровне головы, потряс:

- Спасибо!

В ответ раздался шквал аплодисментов. Если бы было разрешено вставать, наверное, женщины бы поднялись и хлопали стоя. Не думаю, что они вникали в его речь, скорее, как и я, просто прониклись обаянием. Трайбер заметно растрогался и даже, прижав к груди ладонь, слегка поклонился. Чем вызвал новую неутихающую волну оваций. Начальник колонии Носачов Никита Дмитриевич – грузный усатый дядька «за пятьдесят» сделал нам знак рукой: «Тишина» и сообщил, что в рамках своей работы Николос задержится в колонии ещё на день и даже пообщается с некоторыми из женщин лично.

Это сообщение вызвало массу домыслов и сплетен. Так уж вышло, что абсолютно все женщины сошлись на том, что Правозащитник – это всё-таки адвокат, и сюда приехал ради борьбы за какую-то высшую справедливость. Нам ведь и так-то постоянно казалось, что пока мы прозябаем здесь на Зоне, там, на Воле, мир изменился до неузнаваемости, а теперь и вовсе возникло ощущение глобальных перемен дошедших и до нас. Шутка ли – пообщаться с немцем! Нет, ну может, для кого-то, например, для Марго, неоднократно бывавшей и даже какое-то время жившей в Европе, это было пустяком, но лично я иностранцев вообще ни разу вживую не видела, только в кино. А там они неизменно классные. Гораздо лучше русских.

В общем – ажиотаж стоял нешуточный. Перед отбоем женщины отчищали и подпиливали ногти, крутили на бумажные папильотки кудри, а с утра пораньше красили губы и глаза. На всякий случай.

Только я не красила, хотя где-то в глубине души хотелось, конечно. Но это желание перекрывалось тоской и тревогой за Алёшку и новой напастью, которая случилась минувшей ночью – Марго с высокой температурой загремела в лазарет.

Не знаю, с кем из заключённых общался этот Трайбер, и общался ли вообще – лично у меня день прошёл как обычно. ПТУ, обед, фабрика. Хотя конечно, я нет-нет, да и подумывала о немце. И посмеивалась над собой – ведь когда я стояла на сцене, а потом, возвращаясь на своё место, поймала его взгляд, мне показалось, что он улыбается именно мне. Чего скрывать, это было неожиданно приятно. До участившегося пульса. А оказалось, что улыбка – это его хроническое состояние. Для всех сразу. И не то, чтобы меня это расстроило – нет, конечно, но вызывало неожиданную тоску в глубине души. Я вдруг поняла, что отчаянно соскучилась по мужскому вниманию, по интересу в свой адрес. Надо же... А ведь первые год-полтора, когда отходила от Панинского подвала, мне казалось, что я больше никогда даже смотреть на мужиков не смогу.

По возвращении после работы в комнату, сразу получила вызов к Сафоновой - Начальнице отряда. Когда вошла в её кабинет, Анна Владимировна, уже собиралась домой. Обернулась на меня, мельком, и продолжила чесать перед зеркалом волосы.

- Боброва, что там у вас с Хмельницкой? Научила она тебя рисовать, хоть немножко-то?

Ну вообще-то мы это не афишировали, но в бабском коллективе разве что-то утаишь? Тем более, если рассуждать логически, без молчаливого согласия Начальницы я бы, наверное, действительно не смогла тусоваться в мастерской Марго, даже делая вид, что занимаюсь малеваньем очередных плакатов для Зоны.

- Ну, так...

- Угу. Слушай, там немец этот насмотрелся вчера выставки и изъявил желание, чтобы Хмельницкая его нарисовала, а Носачов пообещал всё устроить. А она, видишь, слегла. Нет, можно конечно её выдернуть, небось не помрёт за пару часиков, но Носачов категорически не разрешил. Говорит, если немца заразим – будет скандал. И, главное, сам ему отбой не дал, всё на меня свалил. Понимаешь?

- Не совсем.

- Ну что непонятно, Боброва? Сходи, нарисуй его, а? Только вот что, - развернулась ко мне, строго упёрлась кулаками в стол: - Дурь вот эту свою... биографическую... понимаешь да? Придержи! А ещё лучше – вообще с ним не разговаривай. Не забудь, что у тебя сынишка скоро приехать должен, да? К тому же там на новое поощрение уже накапало, и я планировала трёхдневочку проживания совместно с ребёнком тебе разрешить. Так ты, Боброва, не расстраивай меня и Никиту Дмитрича, ага?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Анна Владимировна, но я не умею портреты! – испугалась я, и было отчего. Особенно если предположить, что Носачов уверен, что Трайберу дали отбой, и Сафонова пытается подзаработать в обход начальства. – Это же совсем другое, это же не плакат, а человек с натуры! К тому же тут до поверки два часа всего осталось! Я просто не успею! Может, завтра? Вдруг и Марго легче станет?

- Ты вот сейчас чего умничаешь, Боброва? Ты хочешь, чтобы я поняла, что зря отпускала тебя к Хмельницкой? Если ты за два с лишним года так и не научилась рисовать, то, получается, непонятно, чем вы там вообще занимаетесь, да? Немец завтра уже улетает к себе, так что времени ждать Хмельницкую нету. Но он знает, что ты всего лишь ученица. И, кстати, был приятно удивлён, что в нашей колонии возможно даже такое! Так что это... – открыла помаду, мазнула губы. – Не капризничай. Как сможешь, так и нарисуешь. Только не на отъебись, конечно. Я проверю.

Он ждал меня в клубе, в кабинете Натальи Ивановны. Она, несмотря на закончившийся уже рабочий день, поила его чаем и пыталась поддерживать непринуждённую беседу, но на самом деле в воздухе витало такое напряжение, что у меня моментально вспотели ладони.

- А вот и Мария! – с облегчением воскликнула Наталья Ивановна, едва я только вошла. И, вскочив с места, стала пихать меня под спину вперёд, к своему столу. – Она очень талантливая, очень! Не Маргарита, конечно, но и не боги горшки обжигают! Вот на Доме малютки видели сказочных героев? Это всё наша Маша рисовала! Очень, очень талантливая! Когда-нибудь обязательно станет настоящим художником, ну а пока... – и виновато развела руками.

- Здравствуйте, - несмело улыбнулась я Николосу.

Как мне было страшно! Нет, я знала точно, что не облажаюсь по-чёрному и нарисую всяко лучше, чем любая другая из нашего отряда, не считая, конечно, Марго. Но всё-таки немец был восхищён именно её работами, и именно они вызвали в нём желание получить свой портрет, а я...

- Здравствуйте! – улыбнулся он в ответ. Не так как тогда, на мероприятии, – широко и открыто, а сдержанно и... с любопытством, что ли?

- Николос, вы позволите, я оставлю вас – буквально ненадолго! - приложила Наталья Ивановна ладони к груди, и, не дожидаясь ответа сбежала. Интересно, Сафонова поделится с ней баблом? Или я себе это придумала и цирк на самом деле бесплатный?

Вообще в женских колониях не оставляют чужих мужиков наедине с чужими бабами, во избежание нежелательных беременностей, так сказать... Но, видно, это касалось случаев, когда мужик, например, простой строитель с воли или такой же заключённый присланный по разнарядке, или, там, ещё какой-нибудь обычный человек. Трайбер же то ли вызывал у них абсолютное доверие, то ли наоборот – непреодолимый страх, заставляющий прятаться, но нас оставили вдвоём. Правда приоткрытая дверь давала понять, что за ней топчется дежурная, но я и не собиралась пускаться во все тяжкие. Думаю, что и Трайбер тоже.

- Николос, – протянул он мне руку, и, слегка сжал мою робко протянутую в ответ ладонь. – А ты... Машша... Такое русское имя - Машша... Красиво.

Я вежливо улыбнулась. Очень красиво, ага. Позорное клеймо.

- Ну? – он развёл руками. – Начнём? Что я должен делать?

- Да, давайте, а то у меня не так много времени. – А если точнее, то час сорок до вечерней поверки, но об этом я, конечно, умолчала. – Только сразу хочу предупредить вас, Николос, что портреты – это не моё. Я, конечно, попробую, если вы хотите, но не обещаю, что получится. И не красками, просто карандашом. Ничего?

Он слушал и кивал, всем видом показывая, что понимает.

- О, хорошо! Хорошо! Не волнуйся, Маша. Это же в любом случае будет эксклюзив!

Мне нравился его акцент, очень милый, располагающий.

- Тогда просто сядьте так, чтобы вам было удобно.

- Так? – он тут же поставил локти на стол и подпёр подбородок руками.

- Ээ... Нет, - позорно ретировалась я. – Лучше без рук.

Он демонстративно задумчиво – а на самом деле нарочито смешно! – глянул на свои руки:

- Мм... А что с ними не так? – но убрал. Просто сложил на груди и откинулся на спинку стула.

- Я просто не умею ещё руки, - честно призналась я и села поудобнее напротив него. – Постарайтесь не двигаться.

Рассмотрела его лицо... Ну что ж, приступим. Быстро размечая лист, сверяя пропорции и накидывая объёмы, всё пыталась абстрагироваться от встречного изучающего взгляда, который на самом-то деле выворачивал меня наизнанку... Я сгорала от стыда! За свои отросшие неравномерными прядями волосы, за тюремную робу с именной биркой на груди, за блёклый цвет лица и пальцы с заусенцами...

- Я могу говорить? – стараясь не шевелиться, прервал напряжённое молчание Николос. – Это не помешает?

- Если не будете двигаться, - с умным видом изрекла я, стараясь не сталкиваться с ним взглядом. Но как не сталкиваться, если он смотрит на меня не отрываясь, а мне тоже необходимо вновь и вновь пристально рассматривать его лицо? – Ээ... Николос, а вы не могли бы смотреть вон... Вон туда? – указала на настенный календарь значительно правее меня.

- Зачем? – улыбнулся он одним уголком губ. - Я хочу смотреть на тебя. Ты красивая, Маша. Настоящая русская красавица. Тебе бы ещё косу через плечо и как это... Такая корона... Кокощник! Правильно я сказал?

Я тут же вспыхнула. Блин, ну позорище же – вот такая реакция... А на лицо сама собою так и наползала дурацкая улыбка до ушей. И чем больше я пыталась её сдержать, тем это было сложнее... И смешнее! И конечно, дошло просто до того, что я засмеялась. Закрыла лицо руками и просто тупо ржала и не могла остановиться. До слёз.

- О-ох... Ооо... Изви... Извините... – а сама аж пополам складывалась.

Он тоже смеялся. Не так истерично, конечно, но всё-таки. В дверь заглянула дежурная. Убедилась, что между мной и Трайбером не происходит ничего неуставного и скрылась.

А когда я наконец проржалась, мне стало жутко неловко. Что это было, блин, вообще? Кашлянула и вернулась к рисованию. У Николоса была очень чёткая, приятная линия подбородка и довольно ярко выраженный типаж, и чем больше я на него смотрела, тем сильнее была надежда, что мне удастся поймать и передать в рисунке портретное сходство.

- Ты весёлая, Маша. Я сегодня разговаривал с местными женщинами, просил их рассказать о себе, о жизни, о планах на будущее. И знаешь что? Из шести человек только одна немножко улыбалась, а остальные вот так, - он свёл брови, сжал губы. – Я не понимаю, почему русские такие? Я хожу по улицам этого города, и мне кажется, что все кто в нём живут – на самом деле тоже сидят в тюрьме, и поэтому они такие хмурые. Почему? А ты смеёшься, Маша. Ты красивая, и у тебя очень красивый смех, он тебя ещё больше украшает. Смейся чаще, хорошо?

Я промолчала. Мне было до чёртиков приятно слышать в свой адрес такие слова. Кто-нибудь, когда-нибудь говорил мне, что я красивая? Только если Лёшка. У Дениса это подразумевалось как бы само собой, поэтому он не сотрясал воздух зазря. Но даже Лёшкины оды остались где-то далеко в прошлой жизни, и я уже почти превратилась в сухарь, о которых и говорил сейчас Николос...

- Расскажешь о себе, Маша?

Моя рука замерла над листом.

- В смысле? Что рассказать?

- Что хочешь. Я собираю материал для очерка о тёмной стороне России. Не о том, что показывают в ваших СМИ или печатают в глянцевых журналах, а о том, как живут обычные люди. Ты ведь обычный человек, Маша, и то, что ты отбываешь наказание в тюрьме, не делает тебя изгоем. Ну-у... – слегка дёрнул щекой, - не должно. У нас в Германии с этим обстоит иначе. Там заключённые получают социальное обеспечение и гарантии, что когда они выйдут на свободу – они не станут изгоями общества.

- У нас тоже всё это есть! - неожиданно вскинулась я. Стало так обидно за Родину. – И люди добрые, и Колония хорошая, и начальники...

- Хорошо, хорошо! – вскинул Николос руки. – Я не спорю! Я просто смотрю в глаза. Понимаешь? – поймал мой взгляд. – В глазах есть всё. Вот, например, у тебя там целый океан. Расскажешь хотя бы что-то из него?

Я молчала, боясь теперь даже смотреть на него.

- Маша, я тебя обидел?

- Нет.

- Тогда что? Испугал?

А я, во-первых, слышала, как за дверью топчется дежурная, а во-вторых – помнила, что верить нельзя. Тем более, первому встречному. Каким бы он ни был обаятельным.

- Нет. Просто мне нечего рассказывать. Если вам интересно, попросите Никиту Дмитриевича ознакомить вас с моим Делом.

- Вот она – загадочная русская душа! – философски изрёк Николос и замолчал.

А когда я практически закончила рисунок – лёгкий, больше похожий на набросок, но в целом очень неплохой - мне даже самой понравилось! – вернулась Наталья Ивановна. Я глянула на часы на стене. Ну да, пора бежать, иначе пропущу поверку, и тогда не видать мне трёх дней проживания с Алёшкой.

- Ой, как хорошо, получилось! – защебетала начальница. – А говорила, не умеешь! Николос, вам нравится?

Я с замиранием сердца стряхнула с листа ошмётки ластика и повернула рисунок к Трайберу. Он сказал, что это прекрасно, искренне улыбался, благодарил. Я не очень-то в это верила, но было приятно, чего уж там. Жаль, не смогу показать рисунок Марго - было бы очень интересно получить от неё разбор ошибок. Например, с носом точно что-то не так – а что, не пойму. Ладно, Бог с ним. Как умею.

- Хорошо, что вам понравилось, - улыбнулась я Николосу. – Ну... Всего вам хорошего. Счастливого пути домой и... Вообще. - Попятилась к двери. – До свидания!

- Du sprichst Deutsch, Masha?* - спросил вдруг Трайбер, и я от неожиданности, практически не задумываясь, выдала:

- Heuschrecke, spring!

Он рассмеялся и спросил что-то ещё – короткой чёткой фразой, и даже слова в ней были какие-то знакомые... Но я была настолько взволнована, что сходу не поняла. Просто машинально улыбнулась и сбежала.

Кузнечик, прыгай? Серьёзно? Вот это я ему ответила? Вариация на тему: "спасипа, на здаровья, карашо!" Да? Типа, о, да, Николос, я знаю много немецких слов – вот послушайте... Так что ли?! А я вообще-то отличницей в школе по немецкому была! И в технаре на факультатив ходила... Только кому это теперь объяснять? Поезд уехал.

Очень долго не могла заснуть. В груди приятно замирало, губы то и дело расползались в улыбке. Сердце как будто таяло и приятно, так, зудело. Нет, я не рассматривала Николоса как объект любовного томления – где он и где я! К тому же, он был бесспорно приятный, даже симпатичный... но не моё. А с другой стороны, если судить по первому впечатлению, - а кто моё? Денис? Вообще нет. Он мне даже не понравился с первого раза, точно помню. Это Ленка убедила пойти с ним в клуб, и только потом уже он зацепил меня чем-то другим. Лёшка? Тоже нет. Мне просто было жутко лестно, что новенький старшеклассник сходу запал на меня, но не больше того. Хотя, если честно, уже потом, когда начали встречаться, когда тусовались у него на даче и стали позволять себе больше, чем просто держаться за ручки – бывали периоды, когда я задыхалась без него. Он в это время обычно уезжал куда-нибудь на соревнования, а я отчаянно скучала... Но я и по Денису ничуть не меньше скучала! Прямо-таки сума сходила!

А вот теперь – какой-то залётный немец улыбнулся, кинул парочку комплиментов, и я таю... Господи, докатилась.

********************

Du sprichst Deutsch, Masha?* - Ты говоришь по-немецки, Маша?(нем)