"Откровения о.." книга 2. Милаха. ч. 2

Глава 20

И всё-таки я фартовая. Я поняла это, когда меня сопроводили в медицинский автозак-пазик с орущей в нём женщиной из другого отряда. Оказалось, что её схватки начались ещё ночью, но машина пришла только к вечеру следующего дня. Не успела бы – ну ничего, рожала бы женщина в непредназначенной для этого медсанчасти на территории колонии, под присмотром простой медсестры. Уже бывали случаи. И если бы мои воды хлынули на десять минут позже, когда автозак уже уехал – скорее всего, я проверила бы всё это на себе.

Женщина родила по пути, прямо в машине. Как она орала, Господи! А я сидела в углу, скованная наручниками с рукой конвоира и сходила с ума от ужаса. Сердце зашкаливало, казалось, даже в глазах темнело...

Время шло, а схватки не начинались. Я лежала в родильной палате - в полном одиночестве, на голой клеёнке, с одной рукой прикованной к спинке кровати. Чтобы не сбежала, наверное. Воды продолжали подтекать. Мне было холодно и мокро, но я не замечала... Я сходила с ума от мысли, что это Воля. Обычный роддом, обычные врачи. В соседнем блоке, через стену, дурниной орёт обычная роженица, обычные беременные ждут своего часа палатах... За стенами – город, люди, и может, прямо сейчас где-то поблизости идёт Кристинка... Я так хотела подойти к окну! Хотя бы увидеть жизнь за стеклом!

Но заключённым не положено.

Время тянулось мучительно долго. На улице стемнело. Врач то и дело жёстко орудуя пальцами, проверяла как там моё «раскрытие» и обсуждала его с другой медичкой, а я от безделья грела уши: слишком слабые схватки... сердцебиение пока нормальное... шесть часов без воды... кесарнуть да и всё...

Я испугалась:

- Вы про меня? Кесарево?

Врач приспустила с лица маску:

- А ты хочешь, чтобы он у тебя там задохнулся или дебилом стал?

А мне вроде бы и страшно от этого и в то же время как-то мертвецки спокойно... Господи, прости. И рассуди, жить ли ему. Реши по справедливости, прояви ко мне милость хотя бы сейчас... Если это ребёнок насильника, то я... Я не хочу его, Господи. Пожалуйста. Пожалуйста...

Потом врач спорила с конвоем за дверью, что для того, чтобы плод давил на шейку, мне надо не лежать, а ходить... А в итоге, выторговала только то, что меня пристегнули по-другому, и я смогла теперь стоять рядом с кроватью. Ещё уколы, ещё капельница, и через некоторое время дело действительно пошло, да как бодро!

Тужилась, дышала... Рычала... Господи, да как тут орать-то, когда? Тут бы вздохнуть успеть...

- Тихо-тихо! Куда ты так? Раздавишь! – акушерка помогает, руководит. – Во-о-от, головка уже показалась, да с причёской! Не хочешь потрогать? – Смеётся. – Боишься? Ну ладно, ладно, натрогаешься ещё... Ну, готова? Давай... Тужься! Потихонечку... Давай, давай... Стоп, стоп! Дыши, дыши... – гладит мне живот, а сама смотрит на отошедшую в угол, к оборудованию медсестру: - Тань, двойное обвитие.

...Возня, что-то там разматывают в четыре руки. Ещё два руки постоянно слушают мой живот через деревянную трубку. Лица сосредоточенные, им уже не до шуток. Наконец главная из врачей утирает сгибом локтя лоб, смотрит мне в глаза:

- Так, а теперь, как будет схваточка, тужимся прям изо всех сил! Готова? Давай! Давай-давай-давай-давай...

У-у-ух... И словно пустота внутри, даже дышать непривычно.

- Мо-ло-дец! Отдыхай пока...

А я глаза зажмурила, боясь увидеть... Слышу только:

- Ох, да тут ещё и пуповина на узел! Ну весь набор... Тань, отсос готовь!

...Потом двое возятся в углу с ребёнком, и я слышу только: «Дышит хоть?.. Ну-ка давай отсюда попробуй... Ну что, никак?.. Нахлебался что ли?.. А недоношенность там какая стоит?..», а третья в это время командует мне: «Так, мамочка, сейчас будем рожать послед... Тужимся ещё...» А спустя мгновенье из угла какое-то недовольное басовитое мяуканье... И врачиха сюсюкает: «Да никакой я не придушенный, я просто флегматик, да? Конкретный мужик я просто, поняли?» И вдруг крик – непрерывный, захлёбывающийся, дрожащий, от которого у меня сердце на части...

- Смотри, какого красавца родила! – поворачивается ко мне врач, показывая приподнятое на руке орущее бордовое нечто. – Да кудри какие, мать моя женщина! Ну вылитый жених!

А у меня перед глазами темно... как в том подвале. И рожа ублюдка встаёт – того, который цепью любил душить... С его зачёсанными назад, вьющимися до плеч волосами.

26 февраля 1996 года, 4:35 утра. Пятьдесят семь сантиметров. Вес - три шестьсот сорок.

Мне сказали – родила, как по учебнику, даже не порвалась. Ребёнка я так и не видела вблизи, и на руках не держала – его прямо из родильной палаты унесли куда-то, сказали - надо понаблюдать...

Через сутки меня отправили обратно в колонию, в местную медсанчасть. Отправляя, спросили:

- Как назовёшь-то?

- Не знаю, - безучастно ответила я. – Без разницы. Называйте, как хотите.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- А отчество? Своё дашь, Сергеевич?

Сердце забилось, словно я встала на краю пропасти и на самое важное у меня осталась только пара мгновений жизни...

- Нет. Пусть будет Денисович.

Через четыре дня наблюдения в лазарете, я вернулась на родную шконку. Ребёнка так и не привезли. Бабы говорили всякое – что подменят мне его там на больного; что вообще не отдадут, скажут – умер, а сами продадут его в приёмную семью за границу; что если держат в больнице – значит проблемный какой-то, и лучше бы мне сразу написать отказную... Тысяча и одна страшная история – а ведь я не просила ни их мнения, ни советов, ни сочувствия. Я вообще находилась в прострации. Страдала телом – грудь распёрло, она стала каменная и болела так, что хоть на стену лезь. Бабы говорили – сцеживайся, а как? Ну подсказали, конечно – но что толку, если к ней не прикоснёшься? Через неделю опять попала в лазарет с температурой. Мастит.

И на фоне всего этого - бесконечные мысли и торги с совестью. Дениса я видела только бритоголовым, максимум – небольшой ёжик, такой, что и пальцами не ухватиться, и представить его со вьющимися волосами было просто невозможно! И это так болезненно сладко оправдывало разъедающую меня решимость отказаться от ребёнка. Прямо-таки подмывало! Пока не поздно. Пока не увидела его и не изошлась на жалость... Но при этом сердце рвалось, словно какой-то его части теперь недоставало, и стыла пустота внутри – такая, что хоть волком вой... Как я потом жить буду? Ходить по земле, думать о будущем, зная, что где-то в детдоме живёт он – плоть от плоти мой сын. Денис принимал на себя ответственность о детях, которых ему приносили, и не разбирался особо – его, не его. Говорил – лучше чужого на ноги поставлю, чем буду знать, что своего бросил... А я точно знаю, что этот – мой. Мой, и ничей больше! Даже если и не Денисович вовсе.

Из лазарета вышла через пять дней. Температура спала, грудь стала мягче. И в ней больше не приливало и не распирало после чая и мыслей о сыне.

Вышла на работу, на учёбу. Рисовать пока не могла. Из души не шло. Марго с расспросами не лезла, но всегда незримо ощущалась рядом. И оказалось, что для того, чтобы не чувствовать себя совсем уж одиноко, порою достаточно чьего-то внимательного взгляда и парочки печенюшек на прикроватной тумбочке, незаметно подложенных под перевёрнутую вверх дном алюминиевую кружку.

На мои вопросы о том, где ребёнок и что с ним, начальство отвечало – не переживай, жив-здоров. Лежит в детском отделении с какой-то там желтушкой. Скоро привезут.

А привезли только через месяц после рождения. Вручили мне объёмный байковый свёрток:

- Ну, держи своего Алексея Денисовича! Дождалась!

Алексей. Денисович. Такое и специально не придумаешь. Я сначала дебильно рассмеялась, а потом, когда осталась с ним один-на-один – не смогла сдержать слёзы. Сука жизнь. Шутница, херова.

С замирающим сердцем развернула клетчатое одеялко с казёнными печатями... Ну, здравствуй, сыночек. Я твоя мама.

Не подменили. Всё те же тёмно-русые, будто подкрученные на палец смешные локоны. Серьёзное личико, хмурые бровки. Молчун. Педиатр как увидела его, так сразу подытожила:

- Ух, какой вы Алексей Денисович, строгий! Директор, не меньше!

Меня перевели на проживание с ребёнком в расположенный на территории колонии Дом малютки, в отдельно стоящее здание с яркой детской площадкой у входа. Здесь тоже было общежитие, но совсем другое – и по содержанию, и по характеру.

Комнаты, рассчитанные на четырёх мамочек, рядом со взрослыми кроватями – детские. На окнах, конечно, ненавистные решётки, но всё равно - довольно уютно и благоустроено, есть всё необходимое – тёплая вода, корытце, место где стирать и сушить пелёнки, электрическая плитка, чтобы готовить и кипятить чай, холодильник. Человеком себя чувствуешь. Жить хочется.

Молоко у меня к той поре уже пропало. И хотя педиатр и говорила, что всё равно нужно прикладывать, мол, лактация восстановится – не помогло. А может, просто не сложилось у нас с Алёшкой. И я не знала как правильно, и он не больно-то хотел, предпочитая смесь из бутылочки.

Со мной в комнате жили ещё две мамочки с дочками. И это было совсем другое, счастливое время.

...И оно так быстро пролетело. И было так отчаянно жаль, что целый месяц из положенных по закону двух, мы с Алёшкой провели врозь.

Учёба, работа. Каждая свободная минутка – в Доме малютки. Все мысли наполнились ИМ. Беззубой счастливой улыбкой, крохотным кулачком, ухватившимся за мой палец, протёртой на затылке лысинкой, упрямыми попытками перевернуться на животик. Пузырящимися под крохотным носиком соплями и невыносимо-страшными хрипами бронхита. Бессонные ночи – он там с температурой, а я здесь, на шконке, с молитвой...

И при всей нескончаемой прорве моего застывшего на двадцать три года времени, сейчас мне его отчаянно не хватало. Такие редкие встречи... А мне бы с утра до ночи, и с ночи до утра – с ним! И пусть бы горланил и спать не давал, пусть бы требовал носить его на руках, и отказывался есть с ложечки – только бы вместе! Да, времени не хватало. Потому что включился обратный отсчёт – через три года, через два с половиной, через два... У меня отнимут и его. Оторвут нас друг от друга, и бросят по разным углам – меня отбывать «свой» срок в колонии, а его свой - в детском доме. А когда увидимся вновь – если увидимся – ему будет больше, чем мне сейчас.

Лето 1996г.

Ладно. Доказать что я не жираф мне не удастся. Я поняла и приняла это. Но выйти-то по Условно-досрочному могу?

Узнавала у администрации. Сказали – при моём приговоре раньше отбытия двух третей срока об УДО нечего даже и говорить. Две трети – это пятнадцать с половиной лет. Год уже отсидела. Итого – четырнадцать с половиной... А это уже совсем не двадцать три!

И жизнь моя загорелась другим смыслом и целью. Хорошее поведение, передовой труд на фабрике и активное участие в культурно-воспитательных мероприятиях колонии – вот крепкое основание для подачи прошения о рассмотрении Условно-досрочного освобождения.

Многие женщины жаловались, мол, жизнь в неволе – как трясина. Плесневеешь в ней и душой и телом. Разлагаешься. А мне некогда было разлагаться. Я спешила жить, нарабатывать баллы и репутацию «исправившейся» женщины. И только одна вечная боль ковыряла сердце – я боялась, что когда Алёшку отправят в детский дом, я сойду с ума. Я помнила, что рассказывал о детских домах Денис, помнила и истории из жизни Макса. Кто защитит там Алёшку, кто его пригреет и успокоит?

Весна 1997 года.

Когда Алёшке исполнился годик, его побрили. Распрощались с посветлевшими к той поре шёлковыми локонами. Совсем другое дело! Я смотрела на него, лысого, и пыталась разглядеть хоть что-то от Дениса... Но это было очень сложно, ведь я уже не помнила его лица.

Без трёх месяцев, как два года с момента последней встречи.

Было ощущение чего-то большого, случившегося в моей жизни. Было тепло в душе и, даже, пожалуй, светлая, похожая на счастливый сон любовь всё ещё была... Но вот лица я уже не помнила. Старалась, всматривалась во всплывающие перед мысленным взором образы, умом направляла себя – ну же: глаза стальные серые, тёмные... Веки чуть нависшие, нос... ну... красивый нос! Губы... тоже красивые. И... Ну, подбородок волевой, а ещё... Строгая складка между бровей... Помнила же, всё это помнила! Но картинка всё равно не складывалась. Ускользала. И чем больше я пыталась вглядеться, тем расплывчатее был образ.

Зато Лёшку Савченко помнила всяким! И прыщавым десятиклассником, и румяным одиннадцатиклассником, и взмыленным спортсменом и прикинутым вышибалой. И целиком помнила, и по частям – фигура, глаза, скулы, нос, улыбка... По моим описаниям, пожалуй, можно было бы даже фоторобот составить! Я даже пробовала нарисовать его. Правда получалась какая-то хрень. Марго смотрела на мои почеркушки и правила анатомию:

- Голова, это яйцо, испорченное лицом! – говорила она, требуя перво-наперво чёткой основы построения. – Любой объект, даже самый сложный и обтекаемый можно разобрать на простые геометрические формы. Научишься их видеть – научишься чувствовать форму и строить! Не научишься – так и будешь просто посредственно срисовывать...

Училась, как могла. Выкраивала время между Алёшкой, учёбой в ПТУ и работой на фабрике. А ещё, проявила инициативу и вызвалась разрисовать наружные стены Дома малютки героями из мультфильмов.

Серость повеселела, и вокруг здания потянулись группы гуляющих с воспитателями детей:

- Ну-ка, кто знает - это кто?

- Тебула-а-ашка!

- А это?

- Булати-и-ина!..

Лето 1997 года.

Мне дали положенный по закону пятнадцатидневный отпуск. Всё время с утренней до вечерней поверки я проводила с сыном. Ему к той поре было почти полтора года, и это был очень спокойный ребёнок. Очень. Настолько, что я, глядя на других детей его возраста с шилом в попе, невольно прятала голову в песок, не понимая, нормально ли это. Раньше, когда я виделась с ним урывками между работой и учёбой, и на выходных, я этого особо не замечала, а теперь...

Алёшку можно было посадить, дать в руки, например пирамидку, и оставить одного. А через полчаса найти его на том же месте, настойчиво соображающим, как же сделать так, чтобы эта штука оделась на палку... Но попробуй, забери эту пирамидку, если она ему ещё не надоела! Требовал так, что в ушах звенело, а стоило только вернуть – тут же замолкал и с сосредоточенным видом продолжал изучать. Или мог подойти к скамейке на детской площадке и долго ощупывать доски, похлопывать по ним ладошкой и что-то там гуля на своём языке, ходить вдоль них вперёд-назад... а потом неожиданно отвлечься на торчащий снизу болт и ещё минут десять изучать его, пытаться взять в руку. А когда не получалась – требовал, да так, что туши свет! Воспитатели посмеивались: «Либо учёным будет, либо генералом!»... а я почему-то всё чаще вспоминала фильм «Человек дождя» и больше всего на свете боялась, что мой сын – аутист.

Когда надумала всяких ужасов до предела, и стало невыносимо сложно носить тревогу в себе, я излила её на Марго. Она отнеслась к моим страхам со свойственным ей флегматизмом:

- А я люблю сдержанных людей! И с Алексом всё нормально, вот увидишь!

И тогда я рассказала ей всё с самого начала. Про Дениса, про Панина, про подвал. О том, что понятия не имею, кто отец и чего ждать от его генов... Было страшно проговаривать всё это вслух. Я словно всковыривала старую рану, и не факт, что она потом быстро затянется.

Марго долго молчала, и наконец, качнула головой:

- Если ты будешь об этом рассказывать – тебя просто убьют. Серьёзно. Замурыжат в карцере, а скажут, что сердце было больное. Слишком уж ты неудобная с этой своей правдой.

- Почему до сих пор не убили? Нет человека, нет проблемы, разве не так?

- Ну знаешь... Начальник колонии неплохой мужик, в общем-то. Говоря откровенно – на своём месте сидит. Но он семейный, насколько я знаю. Трое, если не четверо, детей... Понимаешь?

- А то... – вздохнула я. – Да я, если честно и так уже не стану рыпаться. Мне бы теперь до УДО выслужиться без дисциплинарных в личном деле. Я же не жалуюсь, Маргарит, я просто за Алёшку переживаю.

Она задумчиво улыбнулась – как обычно, словно своим мыслям:

- А ты покрести его.

Неожиданно.

- Вот уж не думала, что ты веруешь.

- Я тоже не думала, но иногда так хочется...

Поговорили и забыли. После всего, что со мной было в последние два года, я не очень-то веровала в Бога, хотя и молилась ему при каждом удобном случае... А ещё через неделю Алёшка то ли подавился, то ли вдохнул какую-то деталь от игрушки.

Просто сидел, возился как обычно, и вдруг шлёпнулся на бок... Я к нему, а он хрипит... Испугалась, машинально положила его животом на своё колено, по спинке похлопываю, а сама ору, на помощь зову...

А потом сидела возле его кроватки – маленькой такой, словно игрушечной, и ревела, держа его за ручку. А он спал. Что это было – мы с воспитателями так и не поняли. Педиатр тоже ничего не обнаружила. Решили, что подавился чем-то, а потом всё-таки проглотил.

И вот сижу я, держу его за ручку и думаю – на всё воля Бога. Если послал его мне в таких жутких условиях, а потом не дал ему умереть ни в утробе – с завязанной на узел пуповиной, ни в родах с двойным обвитием вокруг шеи, ни сейчас – значит, так надо. Значит, он должен жить и быть таким, какой он есть. А моя задача – принимать его любым и верить, что всё будет хорошо.

Ещё через две недели крестили. Крёстной стала Марго, крёстным – местный батюшка.

Осень 1997 года.

А время шло. В сентябре мне в тайне ото всех стукнул двадцать один год. Я уже не была прежней юницей, но и в форму пришла довольно быстро. Растяжки, конечно, никуда не делись, но посветлели. Фигура такая же, ну, может, в бёдрах самую малость шире. Грудь... Да, грудь не девичья, но и далеко не уши спаниеля. Нормальная. Волосы отросли по плечи. Между бровей наметилась тонюсенькая морщинка.

Во снах иногда видела маму, иногда бабушку. Крайне редко – Дениса. Да и то, как-то издалека всегда, словно с опаской. Словно боялась, что если подойти ближе – то будет больно. И он не спешил подходить ко мне, словно тоже опасался... И тем не менее, после таких снов я больше не просыпалась разбитой, а просто с тёплой грустью, которая развеивалась уже к вечеру, когда я приходила в Дом малютки.

Ещё, бывало, снилась Ленка. И если и мама, и бабушка всегда приходили ко мне сюда, в колонию, то с Ленкой мы неизменно виделись где-то на свободе, и в этих снах я никогда не помнила о своём зарешёченном настоящем, не вспоминала, как ни странно, и о Денисе. Мы просто общались с ней, как в старые добрые, ещё школьные времена, решали какие-то вопросы, иногда ссорились...

Если грезился Макс, то он неизменно куда-нибудь меня вёз. Даже смешно – это надо же было так прописаться в мозгу! Впрочем, снился он мне очень редко, всего раза три за два года, хотя и оставлял после себя приятное тепло.

А вот Лёшка Савченко поначалу не снился вообще, хотя я и вспоминала о нём довольно часто. Даже обидно как-то было - я ведь скучала по нему не меньше, чем по всем остальным! И вот, в начале октября вдруг заявился. Два с лишним года не виделись, а он в своём репертуаре! Впрочем, оба мы оказались хороши... Даже удивительно – не важно, о чём был сон, где мы при этом находились, с чего всё начиналось... Но заканчивалось сексом. Доходило даже до того, что когда Лёшка неожиданно появлялся в сюжете сна, я уже начинала приглядывать местечко поукромнее. Вот такие тайные шалости подсознания. Эти сны были самыми тёплыми из всех, и дело вовсе не в эротическом подтексте. Просто с возвращением в них Лёшки я вдруг вспомнила давнее ощущение родного берега, того, о котором не думаешь постоянно – он просто есть, и от этого на душе спокойно. Хороший ведь мальчишка был. И любил. Почему я этого не ценила?

В ноябре Алёшка чётко сказал «Мама». Потом «Дай»! Потом «Нет»! А потом - понеслось! Воспитатели говорили, что это от того, что в группах дети всегда быстро учатся друг у друга. Я радовалась. Алекс рос, набирался новых привычек, словечек и навыков. Педиатр отрицала моё подозрение в аутизме, говорила - просто темперамент такой у ребёнка, и я была счастлива.

К двум годам он не задумываясь различал геометрические фигуры, фрукты и овощи. Показывал на пальцах цифры. Всё так же сосредоточенно изучал устройство мебели, водопроводных узлов и содержимое всех доступных ящиков. Собирал кольца пирамидки по размеру и по цвету. Рассказывал стишок про бурундучка. Строил высокую, устойчивую башню из кубиков. Стал вдруг собственником и драчуном. Отстаивал своё добро, а если что не так – сходу давал обидчику в торец. Правда, пока без разбору – девочкам и мальчикам...

А ещё - довольно уверенно и почти правильно держал карандаш, выводя каракули, в которых Марго неизменно видела шедевры:

- Смотри, как он чувствует лист! Использует всё пространство!

Боже, Марго, какой, нафиг лист? Каляки-баляки! Но она не унималась:

- Смотри, какой уверенный нажим! Он точно будет художником!

- А воспиталки говорит – генералом, - смеялась я.

- Ой, нет, спасибо... Это без нас! Вояки - это постоянная муштра и командирские замашки! Кому это нужно?

А я молчала и улыбалась. Мне было до трепета приятно слышать, когда Алёшку называли то командиром, то генералом. Такая наивная попытка связать кровными узами двух дорогих мне людей. И в такие моменты мне даже казалось, что в Алёшкином капризном поджимании губ я узнаю знакомую манеру...