"Откровения о.." книга 2. Милаха. ч. 2

Глава 25

По-хорошему – мне бы должно было стать легче, и оно конечно стало... Но оказалось, что разлука она и есть разлука. И я всё равно отдавала Алёшку в чужие руки, и всё равно оставалась одна – в вечной тревоге за него. И по факту - всё равно была слегка недовольна.

Конечно, я понимала, что это эгоизм. Усмиряла его, душила эту жалость к самой себе, чувствуя - она лишает меня здравого смысла. Я словно стала бабкой из «Золотой рыбки» - вот только что пределом мечтаний было новое корыто, а уже погляди-ка – хочу, быть... Нет, ну не Царицею морскою, конечно, но Людкой Кобырковой – точно. Казалось, это моё очевидное неотъемлемое право, а Трайбер просто отмахивается от меня, просто не хочет ввязываться в дополнительные проблемы.

Вспоминая потом наш последний разговор, я сотни раз опровергала его доводы не ворошить прошлое, потому что, мол, не время сейчас для этого. Да ладно? А когда время? Через двадцать лет?!

Придумывала схемы, по которым могла бы общаться с Волей без палева перед Администрацией колонии. И эти схемы лежали на виду! Стоило только Нику объяснить ситуацию маме – она не дура, она бы поняла. И писала бы мне как Машке Бобровой – и всего-то делов! Писал же сам Трайбер? Возможно, дело как раз-таки и было в том, что это мои письма, не веря в мою благонадёжность, не выпускали на Волю, но если бы наоборот – с Воли на Зону, да на Боброву? Почему нет-то?!

И, пожалуй, даже хорошо, что я робела в присутствии Николоса. Это сдерживало мою наглость. Да, речь шла о моей жизни, о моём прошлом, и как я уцепилась за немца шальной идеей предложить ему усыновить Лёшку, так же теперь невыносимо хотелось выцыганить из него хотя бы письмо от мамы. Но я молчала. На первом месте всё равно был Алёшка, и нельзя было борзеть, как та бабка, чтобы снова не оказаться у разбитого корыта.

Не знаю точно, как Николос проворачивал дело с признанием отцовства, я только единожды написала заявление установленной формы с просьбой считать отцом ребёнка такого-то и такого-то товарища, и всё. Причём, даже не Николос приходил за заявлением, а незнакомый мужик, я толком и не поняла - адвокат или нотариус. Самого же Ника я не видела, и не получала от него писем с момента того последнего свидания. И всё же, несмотря на затишье, я чувствовала, что что-то происходит.

Сафонова обиделась, что я прыгнула через её голову. Марго предположила, что это от того, что её и саму натянул Носачов, но точно мы знать не могли. Во всяком случае, мне вдруг пресекли все былые неофициальные поблажки в режиме. Расстроиться бы, но по факту меня и так не особо баловали, и ограничение отразилось лишь на том, что свободное время я теперь могла проводить только в камере или в Доме ребёнка. Для того же, чтобы попасть в мастерскую к Марго, мне нужно было каждый раз писать прошение о разрешении на самостоятельное перемещение по Зоне, которое принималось-то у меня в установленном порядке, но вот дальше, судя по всему, не шло, так как ни на одно из четырёх заявлений ответа я так и не получила. А потом плюнула и престала их писать вовсе – бог с ними, с красками, переживу без живописи, а рисовать карандашом я могла и не отрывая задницу от шконки. А вообще сложилась забавная ситуация, ведь у Администрации были все инструменты для того, чтобы прижать меня по максимуму – например, устроить мне регулярные «переезды», докапываться до любой мелочи и даже запретить навещать сына, но это было бы неправомерно, а поэтому они осторожничали. Тоже, как и я, робели от присутствия Трайбера?

Алексей Денисович Бобров стал Алексеем Денисовичем Трайбером ближе к середине января, об этом мне письмом сообщил сам Ник.

Я читала его и ревела, не понимая, чего во мне сейчас больше – счастья или острого понимания, что вот оно – свершилось, и разлука уже стучится в дверь? Но слава тебе, Боже, слава! Услышал! Смилостивился. Помог.

В двадцатых числах января возникла вдруг неразбериха со свиданьями – мне то сообщали о краткосрочке, то переносили её, то вообще отменяли, то опять сообщали. Где-то в закулисье ставшего уже привычным уклада моей жизни явно происходила какая-то возня, и я находилась в жутком напряжении – лишь бы это не отразилось на Алёшке! А потом меня всё-таки вызвали на свиданку. Трёхдневную, в «гостинице» при колонии. И меня неожиданно накрыло поздним озарением...

Нет, я давно уже не была той инфантильной девочкой-припевочкой, боящейся показаться «шлюхой» из-за близости с мужчиной, но... Зачем? Зачем ему это?! В голове не укладывалось.

Ну ладно он проявил сострадание и взял на себя охренеть, какую ответственность за судьбу Алёшки, но я?.. Я и ОН? Я не верила в любовь или даже влюблённость с его стороны. Живя в заключении, начинаешь смотреть на подобные вещи иначе - со смертельной дозой скепсиса. Но что это тогда? Извращение?

И снова дурацкий, разъедающий внутренности страх – кто этот человек? Я ведь ничего, НИЧЕГО о нём не знаю! Кроме разве что того, что он по какой-то странной внутренней потребности постоянно общается с убийцами. И относится к ним с принятием и уважением. И это мне было категорически непонятно. Видно, я была частичкой того самого ненавистного общества, которое отторгает убийц или, как минимум, делит их на «хороших» - таких, как Марго в состоянии аффекта или Денис-боевой офицер, и «плохих» - закоренелых, получающих удовольствие от убийства, моральных уродов. Смогла бы я, например, принять Степана, который на моих глазах убил Медка? Да ни в жизни! Отсиди он хоть десять пожизненных, понеси он хоть все наказания мира и утони в слезах раскаяния – я не прощу его и не приму его покаяния. Никогда! А вот Николос отстаивал их права на комфорт и уважительное к себе отношение. Я хотела это понять, но не могла и это выбивало меня из колеи. А теперь вот – ещё и «семейное» свидание с заключённой...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда я пришла в гостиницу, Николос уже был там. Мы не виделись почти два месяца – с того самого разговора, когда я рассказала ему о себе. И вот теперь смотрели друг на друга – оба с интересом, но он открыто, а я украдкой, и словно бы начинали знакомство с нуля. Два месяца это всё-таки долго, тем более что в этот раз между нами даже переписки не было.

- Почему ты не привела Алекса? Я думал, нам с ним пора бы познакомиться? – неожиданно спросил Ник.

Я растерялась:

- Мне не сказали, что можно...

Николос сухо рассмеялся:

- У вас здесь колдовское болото какое-то. В нём тонет всё, что не входит в интересы Администрации. Но в данном случае, формально, я отец этого ребёнка, так? Значит, я имею право его видеть. – Поднялся со стула. - Подожди здесь, я поговорю с руководством.

Он вышел из номера, и я почувствовала, как на меня наползает сумасшедшее волнение. Вот он – порог, точка невозврата.

«Гостиница» эта была скорее общежитием коридорного типа со множеством комнат, благо на данный момент практически безлюдная. Один санузел и один душ на этаж, одна общая кухня. Зато в номере - небольшой холодильник и телевизор. У входа – вешалка и зеркало во весь рост. Стол, четыре стула, шкаф для одежды. Две жёсткие кровати.

Две. Уже хорошо.

Наверное, Николос настоял, чтобы Алёшку привели сразу, и это оказалось плохой идеей. До конца тихого часа оставалось ещё довольно много времени, а значит, недавно заснувшего ребёнка просто разбудили. Да ещё и сходу стали одевать во все эти гамаши, шапки-шубы, чего он и в обычное-то время жутко не любил... Короче, когда его привели, он орал. Психовал. Махал руками на меня и на Николоса, топотил ногами и добрых полчаса настырно сидел в углу возле двери – так и не позволив себя раздеть.

Мне было неловко. Сердце болело и за Алёшку, и за впечатление, которое он производил на Трайбера. Меня не покидало мерзкое стыдливое чувство вины - словно я привела сына на торг, где он непременно должен понравиться покупателю. А вот Николос был невозмутим. И пока Алёшка показывал свой непростой характер, расспрашивал меня о нём – о привычках, любимой еде, мультфильмах и наклонностях, и записывал это в блокнот. Всё очень чётко, выдержанно, практично. Деловой подход. И хотя я и не подавала виду – меня это слегка коробило. Мне не хотелось бы, чтобы мой ребёнок рос на основании информации из записной книжки, а всё выглядело так, словно именно это его и ждёт - Николос был сама официальность. Правда после того, как «анкета» была заполнена, он вдруг залез в вещевой шкаф, вынул оттуда довольно большую яркую коробку и, не привлекая к работе и словно даже не обращая внимания на Алёшку, начал собирать железную дорогу! Лёшка тут же перестал бзыковать. Затих, заинтересованно поглядывая из-за перетянутого шарфом поднятого воротника древней цигейковой шубки.

- Алёш, сыночек, сними шапочку... – не выдержала я, глядя, как по его раскрасневшемуся лицу ползут капли пота.

- Psst! – тут же шикнул на меня Николос, и повернулся к Лёшке: - Alex, hilfst du mir?*

- Да он не пони... – начала было я, и тут же замолчала.

Лёшка, не прося повторного приглашения, пошёл.

- Nein! – требовательным жестом тут же остановил его Ник. - Nehmen sie zuerst Ihren mütze ab.** – и похлопав себя по голове, повторил: - Mütze! Nimm!***

И Алёшка послушно снял шапку! Тут же подскочила я и суетливо помогла ему раздеться – сапожки, шарф, шубка... И, кажется, Николос остался недоволен моим вмешательством, но промолчал.

Потом они долго возились с рельсами. Алёшка бубнил что-то себе под нос, иногда спрашивал что-то у Ника, и Ник отвечал ему... по-немецки. По-немецки же что-то спрашивал, а Лёшка с умным видом кивал и даже отвечал. По-русски, конечно. Дорогу собрали, паровоз запустили. Восторгу Алёшки не было предела. А я бы так и сидела, так и смотрела на его счастье... если бы Николос не отправил меня готовить. Вот просто указал на сумку возле двери и напомнил, что скоро ужин.

В сумке оказались продукты, причём, довольно толковый набор. Посуда была на кухне. А я так давно не готовила, да к тому же ощущала такой груз ответственности перед Ником, что пока тушила капусту и отваривала сосиски – извелась. А вдруг ему не понравится? А вдруг он это не ест?.. Но ужин прошёл спокойно, почти семейно. Если не считать того, что Лёшка моей капустой плевался, и налегал исключительно на сосиски.

Перед сном в номере стало холодно, пришлось включить обогреватель. У Алёшки, стоило ему только лечь, сразу же появился надсадный кашель – как обычно. Я прилегла с ним рядом – не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Гладила его спинку, поправляла за ухо волосы, держала за ручку.

- Он болеет? – спросил Ник.

Мне снова стало неловко.

- Нет, это последствие пневмонии. А может, астма начинается... Я не знаю. Мне каждый раз разное говорят.

Ник ничего не ответил, просто вышел из комнаты.

********

*Alex, hilfst du mir? -- Алекс, поможешь мне? (нем)

**Nein! ... Nehmen sie zuerst Ihren mütze ab. -- Нет! ... Сначала сними шапку. (нем)

***Mütze! ... Nimm! -- Шапка! ... Сними! (нем)

*********

Я нашла его на общей кухне, он что-то сосредоточенно писал в своём блокноте. Я села рядом. Боялась нарушать его серьёзный настрой, но он сам поднял голову:

- Спит? Он всегда засыпает, только когда рядом кто-то есть или сам тоже может?

- Конечно, может! Думаешь, их тут балуют? Было бы кому! Местные дети вообще неприхотливые, они только при мамках себя так ведут... – Помолчала. – Как он тебе, Николос?

Он слегка дёрнул плечом:

- Обычный ребёнок. Немного капризный, но податливый. Например, мой племянник, которому сейчас уже семь лет, прекращает истерики только тогда, когда у его матери не остаётся сил, и она просто даёт ему то, чего он требует. В этом смысле Алекс гораздо приятнее, с ним можно найти общий язык, и это очень важно. Он похож на отца, да?

Скорее утверждал, чем спрашивал.

- Что, от меня совсем ничего нету? – улыбнулась я.

Николос окинул меня внимательным взглядом, от которого мне стало слегка не по себе.

- Практически ничего. Например, глаза - точно от отца. И что-то вот здесь, - одним общим движением указал на свой подбородок. – Даже удивительно, насколько сильное сходство.

Улыбка медленно сползла с моего лица.

- Откуда ты знаешь, какие глаза у его отца?

Ник наклонился к ножке стола, поднял на колени стоящий возле неё портфель. Вынул из него какие-то бумаги в прозрачном файле и, положив их перед собой на стол, придавил ладонью.

- Я ездил в твой город, Маша...

Моё сердце стукнулось об рёбра и замерло. Тут же в лёгких кончился воздух, а вздохнуть — нет сил. «Нет, нет, нет! Не надо!» — в истерике орала меленькая испуганная девочка внутри меня, но взрослая — и пороха нюхнувшая, и пуд соли сожравшая, только упрямо стиснула ладони между коленей:

— И что там? — и плотно сомкнула веки, готовясь к удару.

И ведь годами гадала, что там. И казалось, ко всему уже готова, всё уже приняла, всё уже выстрадала и отпустила. А теперь вот... страшно.

— Не думаю, что будет удобно говорить об этом здесь, — Николос повёл глазами по кухне. — Если вообще есть о чём говорить. Я не копал глубоко, ведь мы с тобой сразу обсудили это, да? Пользовался только публичными источниками — просто приехал в библиотеку в центре города и просмотрел подшивку газет за нужный период, поэтому многого не жди. Информации в печатных СМИ крайне мало, что странно, особенно учитывая личности фигурантов. Я гораздо больше узнал из разговора с сотрудницей библиотеки. Если захочешь, расскажу, может, тебе будет интересно. Но сначала это, — двинул файл ближе ко мне: — Здесь ксерокопии статей, которые я нашёл. Правда, качество ужасное, — развёл руками. — Как будто так сложно установить в библиотеке нормальное копировальное оборудование!

Бумаги лежали теперь рядом со мной — только потянись, но я не спешила. Вместо этого глупо улыбнулась:

— В библиотеках теперь есть Ксероксы? Серьёзно? Но это же очень хорошо! Это удобно! Хоть что-то, раньше-то и этого не было!

Николос только качнул головой:

— Вот поэтому вы так и живёте, что вас устраивает «как-нибудь». — Поднялся. — Где здесь душ? Надеюсь, он вообще есть?

И вот Николос ушёл, а я сидела, глядя на бумаги, и не спешила брать их в руки. Это было странное чувство. Волнение и предвкушение, смешанное с... нежеланием.

Да, я безумно жаждала узнать, как же всё сложилось после меня, но в то же время — хотелось ли мне снова окунуться в тот кошмар? Узнать подробности, может, найти подтверждение своим самым болезненным опасениям? Нет. Я просто хотела бы невозможного — вернуться в февраль девяносто пятого года, туда, где я опоённая романтикой дурочка. Но не в Белокаменку, где массажный душ, евроремонт и вечное ожидание Дениса, а ещё раньше, в самое начало нашего конца — в обшарпанную берлогу Медведя, где тот сначала наливает мне боевые сто грамм, а потом кладёт лапу на мою руку: «Уедешь сейчас — ОН поймёт... Это твой шанс на спокойную жизнь... И ничего в этом зазорного нет, просто запасная жизнь в боекомплект не входит. И уж кто-кто, а Бес понимает это гораздо лучше многих...»

И вот теперь бы я ушла!

Жаль, что история не знает сослагательного наклонения.

А ведь я правильно сделала, когда отшила Дениса в той съёмной квартире с потёкшими трубами! И он всё правильно сделал, когда отшил меня ещё раньше — в тот вечер, когда узнал, как и с кем я бывала на Базе до него. И надо же, как странно -- ведь схлестнувшись с ним в шальной бандитской романтике, тогда, со стволом под сиськми, я решила, что судьба подарила нам очередной шанс быть вместе, а оказалось — нет. Наоборот -- это до этого она давала нам возможность остановиться, а мы не захотели.

Сейчас я не винила Дениса, конечно нет! Та страсть была — искренняя, до самоотречения, до умопомрачения... Я боготворила его, дышать без него не могла! С ним я взлетала так высоко, что даже верила в то, что смогу стать его путеводной звездой. Самой яркой, самой близкой. Единственной. И ведь почти стала!..

Но ПОЧТИ не считается, такие дела.

И вот прошло не так уж и много — каких-то три с половиной года, а я уже смотрю на тот любовный угар со стороны и с горечью понимаю, что от него осталось только тяжёлое похмелье и чувство вины перед Ленкой.

Да, любовь приходит и уходит, а дружба которую предали, так и остаётся камнем на сердце. Всё-таки мне нужно было остановиться! Медведь говорил. Макс говорил. Лёшка говорил.

С Лёшкой вообще отдельная история. Будет ли ещё когда-нибудь в моей жизни настолько двинутый на мне мужчина? Не горящий страстью или прихотью, не ищущий шальной новизны, не гнущий меня под себя, а вот такой — просто любящий? Любящий не себя в моих глазах, а меня в своём сердце? Безусловно, терпеливо. На износ. Предал? Ерунда. Не верю. Теперь, когда осела муть, и улёгся пепел — не верю. ОН не мог. И если бы тогда я не спешила назначить виновного в своих проблемах, я бы поняла это сразу. И разобралась бы, в чём дело. А теперь что... Обиды больше нет — только горечь и сожаление.

И единственное, что разом перекрывает все ошибки — это мой сын!

Да, в прошлое не вернуться — как бы ни хотелось. И ничего уже не исправить. Вот и спрашивается — так ли уж нужны мне бумаги, лежащие на столе?

Придвинула их к себе, положила сверху ладонь, прислушиваясь к голосу сердца... Давай, Малаха! Пусть в этом файле не портал в прошлое, но там — ты. Разная ты — и правая и виноватая, и глупая и умная... И кто тебе судья, кроме тебя самой? А жизнь продолжается в любом случае, так сказал Денис. Как будто завещал тебе быть сильной. Поэтому давай. Просто узнай, что случилось после тебя.

Николос был как всегда точен, говоря, что многого мне ожидать не стоит. Всего пять листов. Увы, говоря о качестве копий, он тоже был прав. Перечернённый, поплывший текст практически не читался — только отдельные словосочетания и заголовки.

Три листа — три статьи о Панине. Одна о покушении на него и две о его смерти.

Фотографии, даже в таком качестве, всколыхнули во мне приступ ненависти. Вглядывалась в них, мысленно посылая в адрес ублюдка проклятия. Вот ты и допрыгался кузнечик! Надеюсь, что заголовки о твоей зверской смерти не врут. Жаль, не могу прочитать подробности. Очень хотелось бы! До последнего нюанса — изучить, представить в картинках, просмаковать. И руку пожать тому, кто это сделал! В углу страниц аккуратным почерком Николоса простым карандашом проставлены даты: одна, на статье о покушении, — 11.06.1995, и две, там, где было о смерти, — 25.06.1995.

Следующий лист — взгляд первым делом упал на заголовок, и сердце остановилось, — статья о гибели Дениса.

Глаза против воли и вопреки решимости принять всё как есть, наполнились слезами... И из-под толстого слоя пепла былой любви, вдруг потянуло болезненным стылым жаром. Надо же... Какой-то уголёк в моей душе всё ещё упрямо хранит тот необыкновенный огонь, бережёт его на случай, если всё-таки появится тот единственный, кто может попытаться раздуть из него прежнее пламя — Денис. Господи, я всё-таки смогла. Я пронесла эту искру через годы. Вот только кому она теперь нужна? Тот, кто разжёг когда-то этот огонь уже не придёт. Он, судя по заголовку, взорвался в лифте своего подъезда... И аккуратная дата карандашом Трайбера — 19.06.1995.

Зажмурилась, положив руки на лист. Боясь открыть глаза, боясь смотреть на фото. Чувствуя, как по щекам часто катятся тяжёлые, горячие капли. Необыкновенный. Непостижимый. Непреклонный. Моя вселенная, мой ураган. Завещал — Жизнь продолжается в любом случае... а сам улетел, оставив после себя шрамы — бесценный узор на моём сердце, а ещё -- упрямый жизнелюбивый ветерок, о котором даже не узнал — сына.

Резко открыла глаза, тиранула ладонью слёзы. Впилась взглядом в фото. Оно было такое же поганое, как и остальные копии, но всё-таки... Денис был на нём в военной форме, на груди — слившиеся в неразборчивое пятно награды. Молодой, значительно моложе, чем я его знала, с волосами, да ещё и с усами! Непривычный — словно и не он вовсе. Но нет. Он. Его стать, его линия бровей и носа, провалы глаз. Как жаль, что всё, что у меня осталось о нём — это отвратительное фото отвратительного качества! Где они его откопали вообще? Кто за это отвечал? Жена?! Или журналисты? Неужели у такого человека, как Денис не нашлось нормальной фотографии для газеты?..

Возмутилась... и тут же осеклась — а какая теперь разница? У меня всё равно осталось от него гораздо больше, чему у всех у них, вместе взятых. Наверное, поэтому и боль в груди такая... светлая.

*******************

Музыкальная тема и настроение момента - Максим Фадеев & Наргиз "С любимыми не расставайтесь"

*******************

На последнем листе размещалась копия газетной страницы, где среди объявлений о знакомствах и продаже всякого барахла, выделялось сообщение в рамочке — о розыске без вести пропавшей Людмилы Кобырковой. Дата — 28.06.1995.

Вот так новость. Меня же убили? Доказанный факт, мне же даже документы какие-то показывали. С печатями и подписями. Хотя... Дело Бобровой тоже с печатями и подписями. И нет сомнений в том, что оно настоящее. В отличие от самой Бобровой.

Долго сидела, упершись лбом в руки и, глядя в одну точку, думала. Пыталась связать концы и даты.

О якобы совершённом на Панина покушении я узнала ещё на воле, из телевизора, и дата совпадала. А вот его смерть... Когда, после трёх суток в одиночке, ко мне пришёл медик — он сказал что сегодня двадцать третье июня. Я очень хорошо запомнила эту дату, так как ужаснулась, услышав её. Мне ведь казалось, что я провела в подвале как минимум месяц, а оказалось — всего неделю. И вот, смерть Панина датируется двадцать пятым числом — через пять дней после моего попадания в камеру. А двадцать шестого из меня начали делать Боброву. То есть, это не с руки ублюдка?! Тогда кто и зачем это сделал? И кто зверски убил Панина, если Денис погиб раньше, ещё когда я сидела в подвале — девятнадцатого июня?

Перекладывала листы, смотрела на них уже спокойно — словно на остатки потрёпанной игральной колоды. Пасьянс не сложить, ведь карты всего две — Денис и Панин. А где же Степан, отморозки из подвала и верные люди обеих сторон? Что теперь с Максом, Медведем, Климычем, Ленкой, Камаром, Холмиком, Филиппком, Зойкой?.. Узнаю ли когда-нибудь правду? И что она мне даст?

Снова взяла копию газетного листа с объявлениями. Пропала без вести... Тут же затрепетало в солнечном сплетении. Пропала, это не погибла! Пропала — это возможность появиться снова. Знать бы только наверняка, кто и зачем сделал из меня Боброву и чем это грозит вернувшейся Кобырковой.

Мучительно зажмурилась, потёрла ладонью лоб — мозг кипел. Сгребла листы, сунула в файл. Нет больше сил, всё потом! Утро вечера мудренее. А сейчас, внутри, там, куда до этого было напихано всё, что только можно — и ненависть, и надежды, и желание узнать, и тревога, — осталась пустота. И от этого стало вдруг холодно и непривычно. Чем себя наполнить теперь?

Застала Николоса за чтением. Лампа под потолком выключена, но на книгу прицеплена какая-то штука, вроде маленького фонарика, мягко освещающая нужную страницу. Алёшка спал. Я поправила на нём одеяло, достала из пакета свои вещи — завёрнутые в полотенце зубную щётку, мыло и ночную сорочку, и, робко улыбнувшись Нику, ушла в душ.

Купалась на автомате. По крови разливался мандраж. Что мне теперь делать, как себя вести? Чего, после двух огромных, оказанных мне услуг, ожидает от меня Николос и ожидает ли вообще?

Когда вернулась, в комнате было темно, и это очень хорошо! Тюремная сорочка для сна — это отдельная тема: мешок из грубой неотбелённой бязи с дырками для рук и головы. Повесила полотенце на спинку стула возле обогревателя, как бы отгородившись этим от кровати Ника, и забралась под одеяло к Алёшке. Он спал, отвернувшись к стене, — крепко, спокойно, и это радовало. Я уткнулась носом в его затылочек, и замерла, прислушиваясь к тишине в комнате.

Интересно, Николос спит? Нет, не так... Интересно, почему мне интересно, спит ли Николос?

По венам всё тот же мандраж. Сердце колотилось как сумасшедшее, я даже боялась, что моё рваное дыхание выдаст меня с головой. Сдерживала его, и от этого ещё больше задыхалась. Та пустота, что совсем недавно разверзлась у меня в груди, стала вдруг особенно невыносимой, требующей заполнения. Я вдруг почувствовала себя маленькой беззащитной... женщиной. До слёз. Я чувствовала себя женщиной! Впервые за три с половиной года — не во сне, а наяву. И мне отчаянно нужен был мужчина. Не секс, но объятие, запах, дыхание в шею, одно на двоих одеяло. Всего-то! Разве это более безумно, чем просьба усыновить чужого ребёнка? Разве это более ненормально? И разве это менее ожидаемо?..

Затаила дыхание, считая до десяти. Что ты теряешь, глупая? Совесть и образ приличной женщины? Ерунда. Всё, что ты сейчас действительно теряешь -- это женщину в себе.

...Бесшумно присела на его кровать, и он тут же молча повернулся ко мне, приподнял руку, открывая одеяло, словно приглашая... и я так же безмолвно скользнула в его горячие недра, в умелые мужские объятия и крепкое желание...

Немец ли, русский... Мужик, и этим всё сказано. Он заснул почти сразу — едва только сполз с меня, и я, осторожно выбравшись из-под его руки, тут же вернулась на свою кровать. Щёки пылали. Помятое тело всё ещё таяло в неге, кожа хранила следы его губ и ладоней, низ живота тянуло сладкой наполненностью. Ну и пусть не было оргазма, я его и не ждала. Я просто снова чувствовала себя живой. И понимала теперь, что это моё право. И эти три дня тоже мои, а потом — будь, что будет.

Под утро Алёшка начал кашлять и капризничать. Я сначала возилась с ним, а потом, успокоив и убедившись, что он снова уснул, сбежала в туалет, приводить себя в порядок. Нет, ну в самом деле, не могла же предстать перед Николосом в таком виде — заспанная, нечесаная, да ещё и в этом жутком ночном мешке?

Какое же это милое, давно забытое состояние — желание нравиться... Мозги от него набекрень! И понимала же, что то, что случилось ночью, ничего не значит — ни сейчас, ни потом, — а всё равно с лица не сползала улыбка.

Это не было случайностью — Ник рассчитывал на секс, а иначе, зачем бы ему презервативы под подушкой, да? Но, Господи, какая разница? Кому от этого плохо? Оба взрослые, оба свободные, оба хотели. Чего ещё?

Правда позже, когда Ник проснулся, я всё равно почувствовала себя неловко. Не могла поднять на него взгляд, всё прикрывалась вознёй с Алёшкой. Николос же вёл себя обыкновенно. Так, словно ничего между нами и не произошло. И это с одной стороны радовало, а с другой — задевало.

Но надо отдать ему должное, он явно приехал не просто потрахаться — он действительно знакомился с Алёшкой. Они снова играли в железную дорогу, ходили гулять, рассматривали детскую книжку.

— У тебя правда нет своих детей? – не выдержала я. — Надо же... А ощущение такое, что у тебя их полный дом!

— У меня много племянников. К тому же, дети тоже люди, только более настоящие. Поэтому с ними проще.

Такой подход, конечно, радовал, и единственное, что всё-таки смущало — Ник упорно разговаривал с Алёшкой исключительно на немецком.

— Он же не понимает тебя. Какой смысл?

— Маша, мы с ним знакомимся. И он имеет право знать, что ждёт его дальше и слышать немецкую речь. Так лучше для него самого.

— Ты же не хочешь сказать, что у себя в Германии будешь говорить с ним только по-немецки?

— А что в этом плохого? Алекс попадёт в другое общество. Его новые друзья, няня, соседи, воспитатели в детском саду и продавцы в маркетах – все будут говорить с ним по-немецки. Тебе не кажется, что чем скорее он его выучит — тем ему будет проще? Смотри, мы с ним общаемся уже полдня, и у нас нет проблем со взаимопониманием. У детей гибкая психика и хорошая память, так пусть учится, в чём проблема? Ты же хочешь, чтобы он стал полноценным гражданином Германии?

В груди защемило так сильно, что я даже не смогла ответить. Прикусила губу, отвернулась.

— Маша? — позвал меня Ник, и я не сразу, но всё же посмотрела на него. Наверное, он заметил подозрительный блеск в моих глазах, поэтому качнул головой, недовольно цокнул: — Ты сейчас думаешь не о сыне, а о себе, и даже не понимаешь этого. Но у тебя есть выбор. Ты можешь просто отказать мне в разрешении на вывоз ребёнка из страны, и тогда я не смогу его забрать. Подавать в суд я конечно не буду. Ты родная мать, решать тебе, хотя, если уж откровенно, я считаю, что должен бы настоять на своём, раз уж взялся за это дело.

Я подсела к Алёшке, бесцельно поправила на нём рубашечку, пригладила волосы... Мой родненький, маленький мой, правильно ли я поступаю? И как я буду без тебя? Украдкой вытерла скользнувшую-таки по щеке слезу.

— Маша, ты меня слышишь?

— Я просто не хочу, чтобы он забыл о том, что он русский, — почти шёпотом ответила я. — Чтобы он язык свой родной забыл — не хочу. Понимаешь?

— Ну, учитывая, что Алексу ещё даже не исполнилось трёх лет, он пока его не очень-то и знает. Тебе так не кажется?

Я встала, нервно прошлась по комнате, и замерла, сцепив на груди руки.

— То есть, ты не отрицаешь, что будешь и дальше говорить с ним только на немецком?

Ник красноречиво промолчал, не сводя с меня непонимающего взгляда — «И что тут такого?» Господи, он реально не понимал!

— Но Николос, тогда всё закончится тем, что когда я освобожусь, я даже не смогу нормально поговорить со своим сыном! Это ты понимаешь?!

— Но ведь никто не запрещает тебе учить немецкий, Маша! Тебе нужны книги? Учебники? Аудиоуроки? Это всё решаемо!

— Ник... — сердце замерло. Я гоняла про себя этот вопрос с самого утра, но всё не находила момента спросить, а теперь, вот, сам Бог велел. — А ты заезжал к моей маме? Может, лучше, если она... – и замолчала. Я не была уверена, что это лучше. Но с другой стороны, она должна была родить примерно в те же сроки что и я, и так хотелось верить, что это изменило и её, и её жизнь к лучшему!

Николос отвёл взгляд, задумчиво побежал пальцами по краю стола. Интересно, он действительно играет на фортепиано, или просто такая странная привычка?..

— Маша, я всего лишь думаю о том, как сделать так, чтобы Алексу было проще адаптироваться к новой жизни. А ты делаешь из этого проблему.

— Николос, просто ответь. Ты заезжал?

— Да, заезжал, — кивнул он. — И я не понимаю, почему ты считаешь, что там, в той... как это... — замялся, подбирая слово.

— Трущобе, - глядя на его растерянность с невольной улыбкой, подсказала я.

— Да! — Ник утвердительно ткнул пальцем в мою сторону, — точно, трущобе! Что в той трущобе твоему сыну будет лучше, чем в моём доме? Там же нет элементарных условий для жизни! Совершенно!

Господи, да кто бы спорил, Николос! Кто бы спорил! Но я-то жила! Хотя и мечтала, конечно, выбраться оттуда...

— Так ты видел маму?

— Эмм... нет. Она... Мне сказали она переехала.

— В смысле? Куда? В Николаевку?

— Не знаю.

— А кто сказал?

— Какая-то женщина с такими... оранжевыми волосами.

— Тётя Зина?! — обрадованно воскликнула я.

— Не знаю. Маша, я не проявлял настойчивость, ты же понимаешь. Мне вообще пришлось представиться сотрудником социальной службы из международного фонда помощи малообеспеченным. Поэтому я только спросил, живёт ли по данному адресу нужный человек, и всё.

— Международный фонд помощи малообеспеченным? Серьёзно? Ну, насколько я знаю тётю Зину, — усмехнулась я, а у самой где-то глубоко внутри заворочалось смутное сомнение в искренности Николоса, — ей этого выше крыши для того, чтобы дальше она сама вывалила тебе всё, что только можно — когда мама уехала, и куда уехала, и с кем, и даже то, что перед этим у неё дочка пропала... Всё!

— Маша, — Ник слегка замялся, — на самом деле, та женщина отнеслась ко мне довольно настороженно. Дело в том, что ты не пропала. Ты умерла. Погибла. Сгорела в каком-то заброшенном доме возле мусорки. Говорят, об этом тоже писали в газете, но мне не удалось найти. А объявление, которое нашёл... На мой взгляд, это больше похоже на жест отчаяния. Как будто кто-то вопреки всему не верил, в то, что тебя больше нет. Та женщина из библиотеки вспомнила, что был период, когда подобными объявлениями был обклеен едва ли не каждый столб в городе. Она потому и запомнила, что сама видела сначала статью о смерти, а потом вдруг — о розыске.

Я замерла в оцепенении и вдруг сорвалась с места, схватила файл с копиями. Господи, какое поганое качество! Ничего не разобрать!

— Здесь, вот видишь, — ткнула пальцем в нижнюю строчку объявления, — здесь указан номер телефона, и там, в газете его должно было быть хорошо видно. Ты звонил по нему? Ты узнал, кто меня искал?!

Выдержка Ника бесила. Неужели он не понимает, ЧТО это для меня значит? Как он может, смотреть на меня вот так – спокойно, с привычной, чуть ироничной полуусмешкой? Робот он, или человек? Прагматичный немецкий сухарь!

— Конечно, я позвонил. – Он слегка развёл руками: — Ничего. Просто жилая квартира. В девяносто пятом году никаких объявлений ни в какие газеты не давали, а о том, объявляли ли они розыск, я естественно не спрашивал. Надеюсь, ты понимаешь, почему.

— Адрес?!

Ник слегка нахмурился. Ему явно не нравился мой тон, но меня несло.

— Адрес, Ник? По номеру телефона можно узнать адрес!

— Неужели ты думаешь, что я не знаю об этом? – раздражённо поджал он губы. — Но я не уточнял его, Маша. Потому что это уже начинает походить на расследование, а у меня нет таких полномочий! И больше того — это ставит под удар и тебя, и меня, и тех людей!

Алёшка, видимо почувствовав напряжённый тон нашего разговора, оставил железную дорогу и, подбежав, уткнулся лицом мне в колени. Захныкал. Я подхватила его на руки, усадила верхом на себя, обняла, прижала к груди. Мой малыш. Прости мамочку... Помолчала, успокаиваясь.

— Ну а номер, Николос? Номер ты сохранил?

— Зачем он тебе, Маша?

— Я не знаю. Господи, Ник, ну откуда я знаю? Просто... Просто мне надо знать, кто не поверил в мою смерть, и всё.

— И что это изменит?

— Ничего. Просто я буду знать.

Ник покачал головой, вздохнул.

— Не будешь, Маша. Потому что по этому номеру и по этому адресу живут люди, которые не давали объявлений в газету в девяносто пятом году. Ты как будто не слышишь меня.

Но встал и, достав из своего портфеля записную книжку, открыл и заложил пальцем нужную страницу. А потом неожиданно подсел к нам с Алёшкой и просто обнял. Сразу обоих. И, Господи, как это было приятно! Я ткнулась лбом в его плечо и замерла, впитывая происходящее.

— Вот номер. Будешь учить его наизусть? Потому что записывать нельзя – могут найти. Мы же не знаем, почему ты здесь и, скорее всего, никогда не узнаем. А люди, которые проживают по этому адресу, могут пострадать, если кому-то покажется что началась ненужная возня. Я не знаю, как ещё объяснить тебе это. Так что, будешь учить?

Я качнула головой:

— Нет, ты прав. Расскажешь, что ещё узнал от библиотекарши?

— О, — рассмеялся Ник, — как я люблю любопытных бабушек! Таких, знаешь, которые целыми днями сидят у окна и за всеми наблюдают. У них всегда можно узнать что-нибудь полезное. Но оказалось, что бабушка, которая работает в библиотеке, и читает всю эту прессу, прежде чем подшить, — это в сотни раз лучше! Она вспомнила столько подробностей, что мне захотелось начать новый проект — что-то о войнах русской мафии, знаешь. Но в целом — ничего конкретного, увы. Она рассказывала, что в июне и июле девяносто пятого года ваш город трясло от бандитских разборок. Один за другим горели рынки, взрывались машины и квартиры. По улицам разгуливали вооружённые люди, средь бела дня возникали перестрелки. Как гангстерский боевик, не находишь? И мне кажется, та бабушка сильно преувеличила. Ну, знаешь, говорят — у страха большие глаза. А у бабушек длинные языки, — улыбнулся.

— А что было в той статье про Машкова? Они уверены, в том, что это был он? Мне трудно представить, чтобы Денис так глупо подставился.

— Были свидетели того, как он в этот лифт вошёл.

— Кто? Кто эти свидетели?

— Маша. Перестань.

Я вздохнула.

— Ещё в той статье говорилось о том, что Машков герой Афганской войны, который запятнал честь мундира связями с криминалом. Рассказывалось о том, какими кровавыми методами он строил свой большой бизнес. И задавался вопрос — а имеет ли он вообще право быть похороненным на центральной алле кладбища, рядом с настоящими героями.

— Сволочи... — выдохнула я, ещё сильнее прижимая к себе Алёшку. — Господи, какие сволочи. Николос не верь! Он действительно был героем! И он был очень честным и справедливым человеком.

— Да, я узнал потом чуть больше о его военной карьере, благо это не секретная информация – достаточно было прийти в центральный военкомат и представиться журналистом международной патриотической миссии, как мне выложили всё, что только можно, включая фотографии с доски почёта и из армейских архивов. И мне тоже показалось странным, что человек, неоднократно рисковавший жизнью ради спасения своих бойцов, стал вдруг бандитом. Но я не возьмусь судить. В жизни бывает всякое, а где дым — там и огонь. Тем более у вас в России, где законы существуют только на бумаге.

— А что с Паниным? Что значит «Зверское убийство»?

— Ну, в газете не рассказывались подробности, но в целом понятно, что его пытали. Избивали, душили и насиловали. А умер он от кровопотери, после того, как ему отрезали гениталии. При этом в момент смерти он, предположительно, находился в сознании и под воздействием обезболивающих препаратов... Маша? Ты ведь мне не всё рассказала об этой истории, да? Ты говорила, что была впутана в неё случайно, а потом оказалось, что Алекс — сын Машкова. А сейчас, когда слушала о смерти этого судьи, ты улыбалась так, словно я рассказывал сказку со счастливым концом...

И я очнулась. Действительно — сижу, скалюсь.

— Ник, это уже не важно, ведь правда? Ты сам говорил.

— Маша, я шокирован масштабом этой истории. А ещё больше тем, что, несмотря на масштаб, её просто... как это говорится... Замяли. А это явный признак того, что лучше не ворошить. Во всяком случае, не сейчас и не нам с тобой. И копии, которые я тебе привёз, надо обязательно уничтожить. Хорошо?

В груди гудел пожар праведного гнева, но я всё понимала. Да, сейчас мне лучше быть хорошей девочкой и настроиться на зарабатывание баллов для УДО.

— Маша... — едва слышно позвал Николос, я глянула на него и тут же испуганно отвела взгляд. Он смотрел близко, пристально. Глубоко. — Это удивительно, но твоё дело как-то вдруг стало и моим, и причина не только в Алексе...

Я вспыхнула и, спасаясь от неловкости, склонила голову к притихшему Алёшке.

— Ник, он заснул! Представляешь? Спит!

А Ник взял меня за подбородок и мягко потянул, заставляя снова посмотреть на него. Его глаза цвета хаки плавили.

— Это очень хорошо. Я этого ждал. А ты?