Глава четырнадцатая БИТВА ЗА АККО

Итак, в апреле 1189 года Ги де Лузиньян, избравший своей резиденцией Триполи, вновь попытался заставить Конрада Монферратского признать свои права на Тир. Получив отказ, он решил самостоятельно со своей маленькой армией отвоевать Иерусалимское королевство. Вместе с королем одним из командиров этого войска стал его брат Жоффруа де Лузиньян, прибывший на Ближний Восток сразу после того, как узнал о пленении брата в битве при Хатгине.

Стремительным маршем король Ги провел свою армию мимо Тира и вскоре вступил на завоеванную врагом территорию. Оперативная разведка Салах ад-Дина сработала четко: он знал о всех продвижениях армии де Лузиньяна, в том числе, разумеется, и о его появлении у Скандалиона. В этот момент Салах ад-Дин мог без особого труда, воспользовавшись тем, что армия непрошеных гостей оказалась в ущелье, взять ее в кольцо и попросту перебить всех до единого.

Сделай он это — и, возможно, история Третьего крестового похода была бы совсем другой. Но именно в эти августовские дни 1189 года Салах ад-Дин допустил роковую ошибку — он недооценил противника и впервые за многие годы ошибся, пытаясь продумывать ходы за неприятеля. Не исключено, что этот просчет был допущен из-за того, что в глубине души султан презирал Ги, считая, что иерусалимский король не способен не только держать слова, но и воевать — разве не его он наголову разбил при Хаттине?!

Во всяком случае, когда Салах ад-Дину донесли о марше Ги де Лузиньяна, он не воспринял это известие всерьез, решив, что франки просто хотят таким образом отвлечь его от осады Бофора. Всю серьезность ситуации Салах ад-Дин понял лишь 26 августа, когда авангард де Лузиньяна уже находился в Ахзиве (Аз-Зибе), то есть в 16 километрах от Акко. Но день был уже потерян, его остаток Салах ад-Дин потратил на то, чтобы разослать письма правителям всех соседних городов с требованием немедленно присоединить свои войска к его армии в районе Кинерета и еще быстрее подослать обозы с провиантом.

27 августа армия Салах ад-Дина двинулась от Бофора к Акко по извилистым горным дорогам Галилеи. Но в этот же день армия Ги де Лузиньяна подошла к Акко и стала развертываться для его осады.

Прежде чем продолжить путь в Акко, султан отправил в Дамаск пленного Рено Сидонского, еще раз высказав ему все, что он думает о его предательстве (или о верности своим единоверцам — это с какой стороны посмотреть). Крепостные башни Акко воины Салах ад-Дина увидели лишь 29 августа, и к этому времени Ги де Лузиньян со своими людьми уже укрепили позиции и были готовы отразить как возможную вылазку городского гарнизона, так и атаку превосходившей по численности армии Салах ад-Дина. В то же время у крестоносцев явно не хватало сил, чтобы взять столь большой город в плотную блокаду, и мусульмане без особого труда переправили в Акко несколько отрядов своих воинов и обозы с продовольствием, значительно усилив гарнизон города и пополнив его запасы, то есть подготовиться к максимально длительной осаде. Сам же Салах ад-Дин перегруппировал остававшуюся под его началом армию, разделив ее на правый фланг, центр и левый фланг, и стал лагерем… в девяти километрах к юго-востоку от Акко.

Таким образом, он практически полностью блокировал крестоносное войско с суши — теперь любую помощь и подкрепление оно могло получать только с моря, что на первый взгляд кажется весьма правильным и грамотным маневром.

Но вот тут-то и возникает первый странный вопрос этой, одной из самых странных военных кампаний во всей истории. Почему, заперев франков у стен Акко, Салах ад-Дин даже не предпринял попытку как можно скорее дать им решительный бой, а позволил им продолжать получать подкрепления с моря, которые с начала сентября шли почти непрерывным потоком?

Конрад Монферратский, поняв, что не может оставаться в стороне, если мечтает стать когда-нибудь королем Иерусалима, двинулся к Акко морем. Затем к стенам города начали прибывать корабли итальянцев, немцев, шампанцев, бургундцев, бретонцев, датчан, фризов, фламандцев…

Салах ад-Дин же, почти бездействуя (отдельные стычки между отрядами — не в счет), ждал до 13 сентября, когда крестоносцам удалось сомкнуть блокаду, и связь с Акко прервалась. Лишь после этого он собрал военный совет, на котором было решено… Нет, не дать врагу генеральное сражение, а лишь разорвать кольцо блокады, восстановив таким образом сообщение с осажденными.

Историки утверждают, что Салах ад-Дин чувствовал, что у него недостаточно сил, чтобы разгромить врага, а бросать армию в сомнительную битву и терять воинов он не хотел. Но это объяснение явно натянуто. Дело было в другом, но в чем именно?!

Прорыв кольца блокады был назначен на пятницу, 14 сентября, в час дневного намаза, чтобы молитвы сотни тысяч мусульман всего Востока вознеслись в этот момент к Богу и обеспечили бы Его благосклонность мусульманскому воинству. Удар, предпринятый по франкам, был массированным и мгновенным. Сарацины буквально налетели на противника, но крестоносцы были явно готовы к такому повороту событий и, ощетинившись копьями пехоты, за которой укрылись лучники и арбалетчики, дали достойный отпор.

По приказу Салах ад-Дина, носившегося, как обычно, на коне в самой гуще битвы, мусульмане то накатывали волной, то откатывались назад, чтобы через короткое время снова пойти в бой, и эти волнообразные атаки продолжались до тех пор, пока не стало настолько темно, что сражающиеся уже не видели друг друга.

На следующее утро бой возобновился, причем теперь Салах ад-Дин велел направить основную атаку на расположенную в северной части города Королевскую башню (Ка-лат-аль-Малик), которая, как он заметил, охранялась лишь парой сотен кавалеристов. На этот раз воинам султана удалось проделать коридор, весь путь по которому тщательно охранялся. Благодаря этому в Акко снова двинулись поставщики провианта и боевое подкрепление, а женщины и дети, наоборот, стали покидать город. Сам Салах ад-Дин по этому проходу также направился в Акко и поднялся на его стены. Некоторое время он осматривал укрепления и внимательно изучал лагерь неприятеля, а затем, после полуденной молитвы, отдал приказ защитникам города совершить вылазку в стан врага.

Вылазка была успешной: бойцы гарнизона убили несколько десятков франков, еще больше ранили, не потеряв при этом ни одного человека. Воодушевленные этой победой мусульмане были готовы на следующий день дать генеральное сражение, но утром 16 сентября некоторые эмиры неожиданно воспротивились этим планам. По их мнению, следовало подождать еще один день, в течение которого усилить гарнизон Акко за счет пехоты — чтобы мусульмане атаковали находившихся под стенами города крестоносцев в основном конницей, а в это самое время в тыл им ударили бы пехотинцы.

Таким образом, казавшееся решающим, но в итоге так и не ставшее таковым сражение было начато 17 сентября, но мусульмане снова встретили достойный отпор. Салах ад-Дин к тому времени уже буквально валился с ног от усталости — с 14 сентября он почти не спал, а если ел, то урывками, когда один из верных мамлюков протягивал ему ломоть хлеба.

Атаки на лагерь крестоносцев продолжались вплоть до 21 сентября, когда те вдруг решили двинуться в контратаку. Развернувшись в боевую цепь, состоящую из стены пехоты, за которыми двигались на конях рыцари и сержанты, франки намеренно медленно двинулись в сторону шатров сарацин. Мусульмане, в свою очередь, приготовились к атаке, и когда расстояние между двумя армиями сократилось до нескольких десятков метров, раздался крик Салах ад-Дина: «Вперед, за ислам!»

Началась жестокая схватка на мечах, в которой конные схватывались с конными, пешие с пешими, пока, наконец, крестоносцы не обратились в бегство — к своему хорошо укрепленному лагерю, где они могли бы снова занять оборону. Так как снова приближалась ночь, то султан отдал команду прекратить преследование противника — как считается, в надежде назавтра окончательно его разгромить.

Бои продолжались во все последующие сентябрьские дни, но шли в буквальном смысле слова с переменным успехом. Мусульмане продолжали удерживать проход в город, так что у его гарнизона не было недостатка ни в чем необходимом (за исключением женщин, но об этом мы поговорим чуть позже).

Знаменательным в этом ряду стал день 29 сентября, когда франки, у которых стали заканчиваться съестные припасы, решили снарядить экспедицию, которая сумеет выбраться за созданное Салах ад-Дином кольцо окружения и добудет в окрестностях провиант. Судя по всему, Салах ад-Дин получил об этом донесение от находившегося в лагере крестоносцев шпиона и приказал отряду арабской конницы перехватить вылазку. Это задание было выполнено: напав на вышедший из лагеря франков отряд, мусульмане перебили большую его часть, а остальную захватили в плен и привели к султану, за что получили почетные одежды и другие награды.

Вечером того же дня произошла еще одна схватка между враждующими сторонами, и с этого времени подобные столкновения между небольшими отрядами, приносящие с собой все новые и новые потери, но не обеспечивающие ни одной из сторон какого-либо преимущества, стали рутиной. Мусульмане отступили еще дальше, расширив кольцо, в котором находилась армия Ги де Лузиньяна и его сторонников. По мнению военных историков, целью такого маневра было желание Салах ад-Дина выманить противника на открытое пространство, где у его армии было бы больше свободы для маневра, и разгромить его. Но так ли это?!

Последующие события отнюдь не подтверждают этой точки зрения.

И все это считается лишь преддверием битвы за Акко, а не самой битвой.

* * *

В большинстве учебников истории и монографий, посвященных Крестовым походам, отсчет осады Акко начинается с 4 октября 1189 года. В этот день Ги де Лузиньян, воодушевленный приходом большого подкрепления во главе с Конрадом Монферратским, решил дать большое сражение Салах ад-Дину, закрыть коридор в Акко и, окончательно блокировав город, начать готовиться к его штурму.

Вот как описывает события того дня Жозе Франсуа Мишо в своей «Истории Крестовых походов»:

«Теперь, располагая достаточными силами на суше и на море, христиане решили дать генеральный бой Саладину.

4 октября они вытянулись против лагеря султана вдоль всей Птолемаидской (следуя греко-римской традиции, автор называет Акко Птолемаидой. — П. Л.) равнины. На правом фланге находился король Гюи, впереди которого четыре рыцаря несли обтянутое тафтой Евангелие; он командовал французским ополчением и госпитальерами. В центре ландграф Тюрингский возглавил немецкие, пизанские и английские отряды. Левый фланг, упиравшийся в море и состоявший из венецианцев и ломбардцев, имел начальником Конрада Тирского. Резервный корпус составляли тамплиеры; охрана лагеря была поручена брату короля, Жоффруа Лусиньяну, и Жаку Авенскому.

В целом христианская армия представлялась столь организованной и компактной, что один из рыцарей не удержался от возгласа: «Здесь и без Бога победа наша».

Битву начали кавалеристы и стрелки короля. Внезапным и дружным ударом они смяли левый фланг армии Саладина и обратили врагов в бегство. Начавшаяся паника позволила христианам с ходу взять ставку Саладина, и сам он, покинутый гвардией, едва не погиб в общей свалке. Но крестоносцев погубила их обычная алчность. Овладев вражеским лагерем, они предались неудержимому грабежу, что сразу же нарушило общий порядок. Сарацины, заметив, что их больше не преследуют, соединились под знаменем своего вождя и бросились в атаку.

Не ждавшие подобного оборота христиане, нагруженные добычей, которую не хотелось упускать, обнаружили полную растерянность. Попытки отдельных вождей восстановить боевой порядок не имели успеха, и вскоре христианская армия рассеялась, неся большие потери. Одни тамплиеры пытались бороться, но и они были разбиты, а их гроссмейстер (Жерар де Ридфор. — П. Л.), захваченный мусульманами, по приказу Саладина был казнен…»[78].

Салах ад-Дин понимал всю важность этого сражения и потому тщательно подготовил к нему армию, разъяснив каждому командиру задачи на его участке фронта. К этому времени у Акко собралась большая часть того войска, которым он располагал: подошли эмиры из Мосула, Алеппо, Синджара, внутренних областей Палестины, отряды курдов из глубинных областей халифата и часть египетской армии.

Сам Салах ад-Дин устроил свою ставку в центре. Перед боем он лично обошел все ряды армии, с левого по правый фланг, воодушевляя их словами, что они ведут войну во имя Аллаха и угодная Аллаху религия непременно одержит победу. А в том, какая именно религия угодна Аллаху, Салах ад-Дин никогда не сомневался.

Войска начали сближение на рассвете, и левый фланг франков схлестнулся с правым флангом мусульман примерно в девять утра. Обе стороны дрались отчаянно, и в какой-то момент левый фланг мусульманского войска дрогнул и начал отступать. Заметив это, Салах ад-Дин, все это время, как обычно, находившийся на передовой, направил на противоположный, правый фланг подкрепление, которое заставило крестоносцев попятиться назад. Но командовавший этим сражением Ги де Лузиньян тоже заметил маневр Салах ад-Дина. В этот момент до Ги дошло, что, отослав сотни бойцов с «правого центра», Салах ад-Дин ослабил этот участок фронта, и король Иерусалимский немедленно направил туда пехоту и рыцарей — эти «танковые войска» Средневековья. И находившиеся на правом фланге центра бойцы эмира Диярбекира не выдержали напора. Вместо того чтобы организованно отступить, они обратились в беспорядочное бегство. Начавшаяся паника быстро распространилась и на другие отряды, и этот прорыв через центр отрезал от остальной армии правый фланг мусульман.

Теперь крестоносцы не только преследовали убегавших, но и пытались прорваться к ставке Салах ад-Дина. В какой-то момент они добрались до его шатра и убили находившегося там личного водоноса султана и еще двух слуг. Но самого Салах ад-Дина в шатре не было, да и не могло быть — в сопровождении отряда особо преданных ему мамлюков он, как обычно, переезжал от одной части армии к другой, подбадривая воинов, обещая им дорогие подарки и вновь выкрикивая свой боевой клич: «Вперед! За ислам!»

В тот момент, когда правый фланг центра обратился в бегство, Салах ад-Дин как раз находился на левом, который продолжал успешно держаться и даже постепенно теснил противника.

Наконец увлекшиеся преследованием крестоносцы осознали, что битва не закончена, и повернули назад. По дороге им встретилась толпа бежавших из мусульманского лагеря торговцев, конюхов, погонщиков мулов и прочих «тыловиков», часть которых они безжалостно убили. В этот момент и начались те грабежи, о которых пишет Жозе Франсуа Мишо.

Салах ад-Дин тем временем в сопровождении все того же отряда мамлюков, из которых в живых осталось лишь пять бойцов, начал останавливать бежавших с поля боя. Собрав и построив часть из них в боевой порядок, он бросил этот отряд на увлеченно собиравших добычу христиан. Теперь уже те, не ожидая такой атаки, обратились в паническое бегство, и начавшаяся паника передалась всему центру и правому флангу крестоносцев, так что левый фланг мусульман теперь начал их преследовать.

Это позволило переломить ситуацию и на правом фланге армии Салах ад-Дина. Охваченные азартом мусульмане гнали крестоносцев вплоть до валов, ограждавших их лагерь — и здесь столкнулись с хорошо организованной магистром Жераром де Ридфором обороной. Завязалась сеча, в ходе которой Жерар де Ридфор, по версии самих тамплиеров, геройски погиб. Если же верить мусульманским источникам, он бьи взят в плен и казнен Салах ад-Дином как клятвопреступник — за нарушение клятвы не поднимать оружия против мусульман, которую дал и Ги де Лузиньян.

Однако главное состояло в том, что охрана христианского лагеря выдержала удар сарацин и даже отбросила их назад.

К вечеру, когда битва закончилась, поле вокруг Акко представляло собой страшное зрелище: повсюду валялись тела убитых; земля была в буквальном смысле слова пропитана кровью. Потери с обеих сторон составили тысячи человек; с обеих сторон были убиты целый ряд видных командиров и славящихся своей отвагой воинов. Многие мусульманские историки утверждают, что франки потеряли в этой битве семь тысяч человек, но, судя по всему, их потери были все же значительно меньше.

И все же в мусульманском стане царило ликование: исход сражения трактовался как «победа истинной религии». В то же время выяснилась крайне неприятная для мусульман новость: пока часть армии бежала, а другая была занята сражением, десятки оставшихся в тылу слуг занялись кражей денег, одежды, одеял, оружия и другого имущества, которое находилось в шатрах воинов. То есть, попросту говоря, мародерством. Сами они потом в свое оправдание утверждали, что ошибочно посчитали сражение проигранным и не хотели, чтобы ценные вещи достались врагу.

Салах ад-Дин велел нагнать воров и сложить краденое перед его шатром, а затем предложил каждому обворованному опознать свои вещи и, поклявшись, что они принадлежат ему, забрать их обратно.

В течение нескольких последующих дней мусульмане хоронили тела своих убитых, а тела христиан собирали на подводы и затем сбрасывали в море — понимая, что если оставить трупы непогребенными, то в лагере может вспыхнуть эпидемия. Однако трупов было так много, что похоронные бригады не справлялись, и смрад от разлагающихся тел заполнил лагерь. Опасаясь за здоровье своих бойцов, а также не желая терпеть миазмы, Салах ад-Дин велел перебазировать лагерь и обозы к Эль-Каррубе, что и было сделано 12 октября.

А еще спустя день Салах ад-Дин собрал в своем шатре всех эмиров и советников и начал совет с речи, которую, видимо, считал в каком-то смысле программной.

«Во имя Аллаха! Хвала Аллаху! Да снизойдет благословение Аллаха на Его Посланника!

Враги Аллаха и нашего народа вторглись к нам и попирали своими ногами землю Ислама; однако уже теперь мы видим предвестие нашего торжества над ними, если такова будет воля Аллаха. Врагов осталось совсем немного; теперь настало время уничтожить их полностью. Аллах свидетель, что в этом состоит наш долг. Вам известно, что единственное подкрепление, на которое мы можем рассчитывать, это войско, которое ведет к нам ал-Малик ал-Адил. Враг жив; если мы оставим его в покое и он останется здесь до той поры, когда море станет пригодно для судоходства, он получит мощное подкрепление. Я придерживаюсь мнения, и оно кажется мне наиболее правильным, что нам следует немедленно атаковать врага, но пусть каждый из вас выскажется по этому поводу» (Ч. 2. Гл. 60. С. 184).

Итак, если верить этой речи, Салах ад-Дин был полон решимости продолжить сражение и дальше, до полного разгрома врага, однако эмиры стали настаивать на том, что армии надо дать отдых. Да и к тому же неплохо было бы собрать дезертиров и дождаться аль-Адиля с его египетским войском — чтобы уже действовать наверняка, однозначно имея численное преимущество над противником.

И Салах ад-Дин принял все эти доводы. Возможно, его сговорчивость объяснялась тем, что он сам смертельно устал и вдобавок в последнее время неважно себя чувствовал и хотел хоть немного отлежаться. Может, все дело было в том недостатке решительности, в котором его постоянно упрекали оппоненты: в неумении настоять на своем, слишком большой «демократичности» и нежелании идти против мнения большинства. А может, и в чем-то другом…

Но в любом случае еще одна возможность разгромить крестоносцев, прежде чем к ним подойдут главные силы из Европы, была упущена.

Прошло всего несколько дней — и Салах ад-Дин получил из Алеппо от своего сына аль-Малика аз-Захира письмо, в котором тот сообщал, что, по заслуживающим полного доверия донесениям разведчиков, немецкий император Фридрих Барбаросса намерен, пройдя через Константинополь, вторгнуться в мусульманские земли. Осуществление этих его планов грозило открытием еще одного фронта, помимо Акко, и это не могло не встревожить Салах ад-Дина.

Если сведения о том, что армия Барбароссы насчитывает порядка ста тысяч воинов, были верны, то Салах ад-Дину в одиночку было с ней просто не справиться. Выход был только один — попытаться объединить все силы мусульманского мира так же, как это удалось сделать христианам. И Салах ад-Дин начинает направлять письма правителям различных мусульманских государств с призывом забыть о всех внутренних противоречиях и объединиться под его знаменем для ведения священной войны.

Одно из таких писем, адресованное самому халифу, было поручено доставить в Багдад Баха ад-Дину, а по пути тот должен был посетить Синджар, Джезиру, Мосул и Эрбиль и передать их правителям, что султан крайне нуждается в помощи и ждет их вместе со всеми войсками у стен Акко.

В Багдаде Баха ад-Дину оказали самый теплый прием и пообещали в самое ближайшее время прислать подкрепление. Похожие посулы пришли из Кордовского халифата, но на деле все они так и остались пустыми обещаниями. Багдадский халиф ограничился тем, что в апреле 1190 года прислал небольшой отряд во главе со своим личным посланником. Правда, в отряд входили несколько воинов, искусных в изготовлении горючей смеси и метании наполненных ею горшков. Кроме того, посланник халифа передал Салах ад-Дину, что тот может взять для продолжения войны заем в 20 тысяч динаров под его личную гарантию, но все это было значительно меньше, чем ожидал Салах ад-Дин. От взятия займа он вообще отказался, так как понимал, что в итоге возвращать долг придется, и придется именно ему, и не хотел увеличивать налоговое бремя своих подданных.

Таким образом, мусульманский мир вновь оказался не способен к объединению, и по большому счету на призыв Салах ад-Дина откликнулись лишь правители четырех вышеназванных городов, бывших вассалами Салах ад-Дина. Иконийский султан Кылыч Арслан по-прежнему числил себя среди его заклятых врагов и не только не собирался противостоять Фридриху Барбароссе, но и, напротив, пообещал ему свою помощь.

В целом сообщения о новом Крестовом походе породили панику в мусульманских странах. Многие были убеждены, что франки не только отвоюют Иерусалим, но и жестоко отомстят Салах ад-Дину за недавние поражения, а потому отнюдь не спешили поддержать его призыв.

Тем временем октябрь подошел к концу, зима с ее дождями снова вступала в свои права, территория обоих лагерей превратилась в сплошное грязное месиво, и всем было ясно, что о сколь-нибудь крупных сражениях до весны придется забыть. Салах ад-Дин распустил большую часть армии на зимние квартиры, а сам с оставшимися несколькими тысячами бойцов остался стоять под Акко.

Попутно он продолжал контролировать продолжающуюся осаду Бофора, а заодно время от времени направлял во все концы письма с напоминанием, что к весне ждет помощи. В письмах брату в Египет он также отдал указание привести за зиму флот в состояние полной боевой готовности, чтобы блокировать франков не только с суши, но и с моря.

* * *

Повторим, это была одна из самых странных войн в истории.

Игорь Можейко совершенно верно уподобляет сложившуюся у Акко диспозицию ореху, ядрышко которого составлял осажденный Акко, скорлупу — лагерь крестоносцев, а внешнюю кожуру — лагерь Салах ад-Дина. Но с одной поправкой: между ядрышком и кожурой сохранялась постоянная связь, благодаря чему защитники крепости не страдали ни от голода, ни от жажды. Более того — время от времени одни бойцы гарнизона покидали город, а на смену им заступали свежие силы.

Лагерь Салах ад-Дина, окружавший крестоносцев с суши, представлял собой не только бесчисленное множество палаток и полевых кухонь, но и тысячи лавок, в которых продавались самые различные товары — от оружия до сладостей, и в дни затишья вокруг них шла бойкая торговля.

У крестоносцев, получавших регулярную помощь с моря, тоже, разумеется, были свои коммивояжеры, пытавшиеся заработать на войне, но численность их была меньше, а ассортимент товаров куда скромнее. Зато вместе с собой они привезли множество женщин, так что в их стане было немало притонов, в которых воины могли удовлетворить сексуальный голод.

Главной проблемой их лагеря, бывшего на самом деле довольно большим для той эпохи городом, была, судя по всему, гигиена. В отличие от мусульман, рывших примерно в километре от палаток выгребные ямы, а также совершавших перед каждой молитвой ритуальное омовение рук и часто купавшихся в походных банях или в море, христиане справляли малую и большую нужду прямо на территории лагеря и не мылись неделями, а подчас и месяцами. В результате от них и их жилищ исходил ужасающий запах, еще раз подтверждавший убеждение мусульман, что они имеют дело с варварами. Но главным следствием этого состояния крестоносного лагеря было то, что в нем постоянно вспыхивали различные инфекционные заболевания, уносившие не меньше жизней, чем спорадические атаки противника.

Вместе с тем два этих противостоящих города-лагеря не только воевали, но и интенсивно общались друг с другом, причем это общение началось едва ли не в первые же дни после осады Акко. Если в ближайшие часы не предвиделось крупного сражения, христиане отправлялись в лагерь противника за покупками, бродили между лавками, осматривая товары, торговались, и никто их при этом не трогал. Мусульмане, в свою очередь, посещали притоны в лагере противника, где тоже чувствовали себя в безопасности.

По вечерам знатные рыцари отправлялись в гости к эмирам и, сидя вокруг щедро накрытого дастархана, вели разговоры «за жизнь», слушали выступления певцов, завороженно следили за «танцем живота», исполняемого юными рабынями, а иногда развлекались, устраивая бои между самыми юными из своих воинов, порой почти мальчиков.

Обе стороны, безусловно, усматривали в таких поединках символическое значение, пытаясь предугадать по ним исход будущих сражений. Но, одновременно, в ходе этих поединков ветераны учили молодежь не проявлять излишней жестокости к противнику. Широко известен рассказ Баха ад-Дина, как во время одного из таких поединков мусульманский подросток одержал победу над своим сверстником-христианином и уже собирался добить его, но был вовремя остановлен рыцарями.

— Ты победил, — сказали они ему, — и теперь он — твой пленник. Мы хотим выкупить его за два динара.

Сразу после этого победителю были вручены две золотые монеты, чем он, разумеется, был очень доволен.

Буквально на следующий день после таких «дружеских посиделок» мог начаться жестокий бой, в котором вчерашние сотрапезники могли сойтись в схватке не на жизнь, а на смерть. Но тот же Баха ад-Дин утверждает, что бывали случаи, когда двое знакомых — христианин и мусульманин — могли на какое-то время выйти из боя, пообщаться где-нибудь в сторонке, а потом снова вернуться к своим товарищам, чтобы продолжить сечу.

Значение таких куртуазных, как их называют некоторые историки, отношений между враждующими сторонами было огромно — именно так продолжался уже давно начавшийся процесс культурного обмена, значительно обогащавший европейцев. Впрочем, большинство культурных, научных и технических достижений Востока было воспринято Европой не столько в ходе Крестовых походов, сколько в результате торговых связей между двумя цивилизациями, значительный толчок которым был дан опять-таки Салах ад-Дином. Вместе с тем нет никаких сомнений, что такие контакты с врагом способствовали развитию толерантности западного общества, привнесению в общественное сознание мысли, что с тем, кто придерживается иной веры, иного образа жизни и мировоззрения, можно не только воевать, но и общаться. И когда мы восхищаемся веротерпимостью Салах ад-Дина, все же не стоит забывать, что среди христиан были Раймонд Триполийский, Онфруа Торонский, да и другие, проявлявшие сходные устремления.

* * *

Боевые действия между двумя армиями возобновились в конце марта 1190 года, сразу после того, как дожди прекратились и грязь начала подсыхать.

К этому времени к Акко уже подошел с подкреплением аль-Адиль из Египта, и в один из дней Салах ад-Дин решил немного развеяться и, оставив армию на брата, с небольшой свитой отправился на охоту.

В этот день Ги де Лузиньян, возможно, знавший от своих разведчиков об отлучке Салах ад-Дина, решился на первую за многие месяцы массированную атаку. Однако аль-Адиль вовремя заметил движение в стане противника, и мусульмане встретили его во всеоружии. Крестоносцы, рассчитывавшие на легкую победу, оказались не готовы к такому отпору и потеряли в завязавшейся схватке несколько десятков человек убитыми и ранеными, в то время как у мусульман был убит всего один человек. Еще один мусульманский воин, турок Кара Сонкор, увлекшись погоней за отступавшим противником, был взят в плен. Один из франков схватил его за волосы, а второй замахнулся саблей, чтобы отрубить ему голову, но вместо этого… полоснул по руке своего товарища. Воспользовавшись начавшейся после этого суматохой, Кара Сонкор бежал и благополучно добрался до своих.

Салах ад-Дин, узнав о начавшейся атаке франков, немедленно прервал охоту и поспешил в лагерь, но когда он подъехал, битва уже закончилась и мусульмане праздновали победу.

22 апреля 1190 года, в преддверии нового этапа битвы за Акко, произошло еще одно важное событие: гарнизон Бофора понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и решил, наконец, капитулировать. По сложившейся традиции после нескольких встреч было достигнуто соглашение об условиях сдачи замка: его владелец Рено Сидонский получал свободу, а всем, кто находился в крепости, дозволялось свободно покинуть ее, но при этом они должны были оставить собранные ими припасы и ценное имущество.

А спустя три дня из Акко пришло донесение, что крестоносцы засыпают вырытый перед крепостными стенами ров, явно собираясь штурмовать город. Опасаясь, что крепость может не выдержать штурма, Салах ад-Дин во главе конных отрядов неожиданно обрушился на противника. Начавшийся бой длился до темноты, и, таким образом, планы врага оказались сорваны.

В начале мая султан передислоцировал свой лагерь поближе к защитным рвам крестоносцев. К этому времени к Акко уже начали подтягиваться отряды из различных городов Сирии, и мусульманская армия увеличивалась буквально день ото дня.

«И всякий раз, — свидетельствовал Баха ад-Дин, — когда новое подкрепление прибывало к месту дислокации, он обязательно проводил смотр войску и сначала подводил его поближе к врагу, а уже потом отсылал назад, в лагерь, и кормил людей; кроме того, поскольку все эти воины были ему незнакомы, он осыпал их подарками, чтобы завоевать их любовь. И люди после этого уходили, очарованные знаками его милости, и разбивали шатры в отведенном для них месте» (Ч. 2. Гл. 66. С. 193).

* * *

Тем временем франки продолжали готовиться к штурму и для этой цели в начале мая построили три огромные осадные башни на колесах, высота которых превышала высоту стен Акко, составлявшую около 12 метров. На каждой башне можно было разместить свыше пятисот воинов, на их крышах были установлены баллисты. Чтобы защитить их от поджога, башни обшили шкурами, пропитанными уксусом.

Защитники Акко с ужасом смотрели на эти гигантские сооружения, понимая, что ничего не могут им противопоставить и в ближайшие дни враг ворвется в город.

Казалось, тут-то и должны были пригодиться присланные багдадским халифом умельцы, но, как ни странно, миссию уничтожения башен взял на себя некий молодой человек из Дамаска. Попросив выдать ему для этой цели сырую нефть и другие необходимые материалы, он направился с ними по «коридору» в Акко. Там он сварил горючую смесь, разлив ее в сосуды из меди. Ингредиенты смеси так и остались неизвестны, но, вероятно, по своему составу она была еще ближе к современному напалму, чем таинственный «греческий огонь», поскольку как только первый из этих сосудов попал в башню, та мгновенно вспыхнула, как сухая сосна. Вскоре такая же участь постигла и две другие башни, превратившиеся, несмотря на все предпринятые строителями меры предосторожности, в гигантские костры, от которых в ужасе разбегались во все стороны крестоносцы, а мусульмане приветствовали этот пожар восторженными криками и прославлением Аллаха.

В тот же день, 5 мая, Салах ад-Дин построил свою армию перед лагерем крестоносцев, приглашая их к битве, но те лишь наблюдали за маневрами противника с защитных валов, не желая предпринимать никаких активных действий.

А армия султана продолжала пополняться.

В тот самый день, когда были сожжены осадные башни, из Алеппо, к радости Салах ад-Дина, прибыл со своим отрядом его сын аль-Малик аз-Захир.

30 мая с тысячами воинов под стены Акко явился эмир Синджара Имад ад-Дин Зенги, в честь прибытия которого султан велел устроить грандиозный пир, устлав пол шатра шелком, а самого Имад ад-Дина усадил рядом с собой на высокой подушке и преподнес ему щедрые дары. Затем появились со своими отрядами повелители Мосула, Джезиры и других городов.

С этой армией Салах ад-Дин уже мог без труда одолеть франков, но прорывать оборону их лагеря и нести огромные потери ему не хотелось, и потому он лишь периодически выстраивал свое войско, вновь и вновь предлагая крестоносцам выйти и помериться силами, но те демонстративно игнорировали этот вызов.

* * *

В эти же дни произошли события, воспринятые многими как еще одно доказательство того, что Салах ад-Дин является любимцем и избранником Всевышнего.

В Иконийском султанате произошел переворот. Пришедший к власти сын Кылыч Арслана II Кутб ад-Дин симпатизировал султану и отнюдь не собирался выполнять обещания отца беспрепятственно пропустить армию Фридриха Барбароссы через свои земли. Огромной немецкой армии пришлось пробиваться через султанат с боями и брать Конью (Иконий).

Но самое драматическое для немецких крестоносцев событие произошло 10 июня 1190 года — Барбаросса погиб при переправе своей армии через неглубокую, но бурную речушку Салеф. Погиб в тот самый момент, когда до Святой земли ему, казалось, было уже рукой подать.

«Существуют две версии гибели седобородого императора, — пишет Д. Э. Харитонович. — Первая, более романтическая, гласит: как истинный рыцарь Фридрих не должен был в походе снимать доспехи и сходить с коня, кроме как на привале. Потому и Салеф он форсировал верхом. Конь перестал чувствовать ногами дно, забился и сбросил всадника, который камнем пошел ко дну, увлекаемый тяжестью своего воинского облачения. По другой версии, император благополучно переправился через эту реку, остановился отдохнуть и решил искупаться. Фридрих был прекрасным пловцом, но то ли не смог справиться с быстрым течением, то ли у него начались судороги, а может быть, и сердечный приступ из-за резкого перепада температур между раскаленным воздухом и ледяной водой. Барбароссу извлекли из воды уже мертвым.

Случившееся вызвало шок среди крестоносцев. Как рассказывает, все же сильно преувеличивая, анонимный хронист-очевидец, «так все были охвачены сильным горем, что некоторые, мечась между ужасом и надеждой, кончали с собой; другие же, отчаявшись и видя, что Бог словно не заботится о них, отрекались от христианской веры и вместе со своими людьми переходили в язычество». Значительная часть немецкого войска вернулась домой. Некоторые под предводительством сына Барбароссы герцога Фридриха Швабского двинулись далее, в Святую землю»[79].

Таким образом, гибель Фридриха Барбароссы словно лишила весь затеянный им поход энергетического запала. Движущиеся к Палестине остатки его армии уже не представляли той угрозы, которую она несла в себе первоначально, и избавляли Салах ад-Дина от его главного кошмара — возможности открытия «второго фронта» в Палестине.

Известие о происшедшем у реки Салеф было доставлено Салах ад-Дину в письме армянского католикоса, в котором тот подробно описал обстоятельства гибели Барбароссы. Сам факт отправки этого письма еще раз подтверждает, что армянское духовенство и армянское население Малой Азии крайне враждебно относились к пришельцам с Запада, видели в Салах ад-Дине союзника и оперативно информировали его обо всем происходящем в регионе.

Хотя опасность, связанная с германцами, значительно уменьшилась, окончательно она не миновала, и Салах ад-Дин вынужден был отослать часть своей армии на охрану северных границ. В июле 1190 года часть войска покойного Фридриха была разгромлена армией его сына аз-Захира, о чем, разумеется, также было немедленно доложено султану. Аз-Захир и дальше продолжал перехватывать небольшие отряды германской армии, которая несла все новые потери как в результате таких налетов, так и от голода и болезней.

* * *

Гибель германского императора почти совпала по времени с подходом египетского флота, доставившего большое количество провианта и призванного прорвать блокаду Акко с моря.

Крестоносцы в ответ выслали свои боевые корабли, и у берега завязалось грандиозное сражение. Чтобы не дать противнику сосредоточить все силы на море и помешать его кораблям войти в гавань, защитники Акко предприняли вылазку за городские стены, а Салах ад-Дин отдал приказ начать наступление на лагерь франков. Таким образом, 12 июня вокруг стен Акко произошло, по сути дела, не одно, а сразу три сражения, и во всех трех преимущество было на стороне мусульман. В итоге флот Салах ад-Дина вошел в гавань и доставил такое огромное количество продовольствия и других запасов, которое просто невозможно было бы подвезти по сухопутному коридору. Вдобавок часть гарнизона города была эвакуирована, и на место ушедших заступили свежие силы.

Следующее важное событие в этой затянувшейся войне произошло 25 июля. Узнав, что часть мусульманской армии отошла из лагеря, крестоносцы предприняли мощную атаку на правый фланг сарацин, которым командовал брат султана аль-Адиль. Когда Салах ад-Дин понял, что происходит, и вскочил на коня, призывая армию к оружию, атакующие почти пробились до шатра аль-Адиля.

Франков, как всегда, погубила жажда наживы: добравшись до шатров, они прекратили битву и занялись грабежами, собирая все, что попадется под руку, и прежде всего съестные припасы. Последнее обстоятельство наводит на мысль, что причиной грабежей, да и самой вылазки была все же не столько жадность, сколько начавшийся в христианском лагере голод. Возможно, именно поэтому среди участников вылазки были замечены четыре женщины, две из которых попали в плен, а две были убиты (возможно, став перед этим жертвами группового изнасилования).

В момент грабежей на них и налетел со своим отрядом Салах ад-Дин, и в лагере началась настоящая резня. Франки бросились врассыпную, и мусульмане, воспользовавшись этим, ворвались на их территорию, и теперь уже они выступали в роли грабителей. Правда, в первую очередь мусульман интересовали одежда, мебель, кухонная утварь и, само собой, женщины. Нескольких из них они захватили в плен.

Если верить Баха ад-Дину, потери мусульман в этом бою были ничтожны, в то время как среди христиан счет убитыми шел на тысячи.

«В самом деле, этот день для неверных был полон горечи, — писал Баха ад-Дин. — Разные источники приводят разные сведения касательно числа погибших неверных: кто-то называет цифру восемь тысяч, другие — семь. Сам я видел пять рядов тел, тянувшихся от лагеря аль-Адиля до самого лагеря неприятеля. Я встретил образованного человека, одного из наших воинов, который ходил по этим рядам, подсчитывая мертвых, и спросил, сколько он насчитал. Он ответил: «Пока что четыре тысячи шестьдесят». К этому времени он закончил подсчет трупов в двух рядах и занимался подсчетом их в третьем ряду, но в тех рядах, которые ему еще предстояло пройти, мертвые тела лежали еще плотнее. Эта среда стала днем самой блистательной победы, которую только мог одержать Ислам» (Ч. 2. Гл. 74. С. 212).

К концу этого дня в лагерь Салах ад-Дина прибыл гонец от Ги де Лузиньяна, предложивший прислать к ним посольство для ведения переговоров если не о мире, то хотя бы о перемирии.

У стен Акко наступило затишье, которое, увы, длилось недолго.

* * *

Переговоры были прерваны уже через несколько дней, когда к Акко с несколькими кораблями, на которых находились тысячи воинов, огромным запасом продовольствия, оружия и всего прочего подошел граф Шампани Анри де Труа, он же Генрих II Шампанский.

Его приезд позволил возобновить морскую блокаду Акко и вдохнул новые силы в осаждающих. Теперь в лагере крестоносцев стали планировать внезапное ночное сражение, о чем лазутчики тут же донесли Салах ад-Дину. В ответ султан прибегнул к излюбленной тактике: дал указание своей армии отойти как можно дальше от лагеря противника, чтобы выманить его на открытую местность, оставив на прежних позициях лишь тысячу воинов.

Однако, по всей видимости, именно Генрих Шампанский убедил командование кампании отказаться от этих планов и сосредоточиться на взятии Акко, на постройке новых баллист. Уже в начале августа баллисты были установлены и начали непрерывную бомбардировку города огромными камнями. Правитель Акко Каракуш Баха ад-Дин и командующий его обороной эмир Хусам ад-Дин поняли, что если такие обстрелы продолжатся, они сломят дух осажденных, и решили предпринять вылазку для уничтожения этих орудий.

Успех этой операции обеспечила ее внезапность: осажденные распахнули сразу несколько ворот и стремительным наскоком ворвались на позиции франков. От неожиданности те побежали, бросив баллисты на произвол судьбы, и пока шел бой, мусульмане успели их сжечь дотла, после чего вернулись в город, ведя за собой пленных. Баха ад-Дин пишет, что среди пленников был какой-то видный христианский военачальник, так как, не найдя его среди убитых, франки стали выяснять его судьбу, но при этом упорно отказывались назвать его имя. Опасаясь, что только ради освобождения этого пленника христиане пойдут на приступ, осажденные казнили пленника и сбросили его труп со стены. Увидев тело этого воина, христиане посыпали голову землей и опустились на колени для молитвы, что свидетельствовало о том, насколько значимой была для них эта потеря.

С того дня десанты за стены города стали регулярными, и каждый раз мусульмане убивали и уводили всех, кто подворачивался им под руку. Однако и франки не сидели сложа руки: граф Шампанский выделил 1500 золотых монет (колоссальную по тем временам сумму) на строительство новой гигантской баллисты, обладающей куда большей дальностью метания камней и потому расположенной довольно далеко от крепостных стен — в месте, до которого до сих пор участники вылазок добираться не рисковали. Тем не менее в ночь на 17 сентября большая группа воинов смогла подобраться к этой баллисте и поджечь ее, и дальше огонь перекинулся на стоявшую неподалеку другую баллисту, меньшего размера. Гибель баллист, на которые они так рассчитывали, казалось, парализовала волю франков, даже не пытавшихся захватить горстку пришедших из Акко храбрецов, и все они благополучно вернулись в город.

Кроме того, осажденные успешно сжигали баллисты, выпуская по ним стрелы из больших арбалетов, наконечники которых были раскалены или обернуты паклей, пропитанной горючей смесью.

* * *

И все же, несмотря на эти успехи, дела внутри Акко шли все хуже и хуже. Крестоносцам, наконец, удалось перекрыть узкий коридор, по которому осажденные могли связываться с армией Салах ад-Дина; с моря крепость была также полностью блокирована, и в городе начинался голод.

Для того чтобы доставить туда какую-то весточку и, уж тем более, продовольствие, приходилось идти на всевозможные уловки, одна из которых была использована в начале сентября 1190 года.

Группа мусульман снарядила в Бейруте большой корабль, погрузив на него 400 мешков с зерном, несколько сотен баранов, сыры, лук и другую провизию и решила прорваться в Акко. Чтобы сбить франков с толку, эти люди пошли на немалые жертвы: они установили на корабле кресты, погрузили на верхнюю палубу несколько свиней, считающихся у евреев и мусульман нечистыми и запрещенными в пищу животными, а также сбрили бороды и надели европейские одежды, после чего направились к осажденному Акко.

Уловка сработала: франки приняли их за своих. Правда, уже на самом подходе к Акко к мусульманским морякам подошли патрульные лодки и спросили, куда они направляются.

— В Акко! — честно ответили моряки.

— Но там же сарацины! — недоуменно заметили патрульные.

— Как, вы хотите сказать, что до сих пор не захватили город? — последовал вопрос.

— Нет, — ответили им. — Все еще нет…

— Хорошо, тогда мы доставим продовольствие в наш лагерь, а вы предупредите о том, что Акко еще не пал, идущий за нами корабль, — предложили мусульмане.

Так как сзади в это время действительно шел корабль с провиантом и новой партией воинов из Европы, то патруль направился к нему, а моряки из Бейрута, воспользовавшись попутным ветром, беспрепятственно вошли в гавань и передали груз осажденным.

Рассказывая о том, как непросто было сообщаться с оказавшимся в полной блокаде городом, Баха ад-Дин отдает дань памяти отважному юноше по имени Иса, который по ночам регулярно добирался до Акко вплавь, бесстрашно проплывая под самым носом франков и подныривая под их суда. В один из таких рейсов в сентябре 1190 года он нес на себе связку писем для защитников города и три кошеля с тысячью золотых монет каждый. Однако голубь, который должен был, как обычно, сообщить о его прибытии, на этот раз не вернулся, и в мусульманском лагере поняли, что отважный пловец погиб. Спустя несколько дней защитники города обнаружили выброшенное к стенам тело юноши и, осмотрев его, нашли завернутые в промасленный шелк письма и деньги. Таким образом, даже мертвым Иса исполнил свой долг и доставил доверенную ему почту.

* * *

Чтобы не утомлять читателя другими подробностями этой долгой позиционной войны, автор решил просто составить краткую сводку того, как развивались события под Акко до конца 1190 года.

10 сентября 1190 года Салах ад-Дин получил донесение о том, что те части германской армии, которые не разбежались и смогли добраться до Триполи, направляются к Акко. Это было еще одно подкрепление, которое, с учетом приближающейся зимы, могло существенно изменить расстановку сил. Салах ад-Дин, сообщает Баха ад-Дин, «выслушал эту новость с великим спокойствием, не изменив позы, в которой сидел, и не желая отвлекаться от дела, которым занимался. Ему необходимо было охранять и защищать город Акру; следить за действиями осаждающих; снаряжать небольшие отряды, чтобы совершать неожиданные набеги на противника, не давать ему ни минуты покоя ни днем ни ночью. Он всегда полагался на Аллаха, лишь у Него ища поддержки…» (Ч. 2. Гл. 81. С. 226).

17 сентября правитель Акко Каракуш Баха ад-Дин известил Салах ад-Дина, что в городе не осталось и дневного запаса продовольствия и его гарнизон голодает. Но в тот же день к Акко подошли из Египта три судна, уже давно вызванные Салах ад-Дином. С боем, за которым султан с тревогой наблюдал, стоя на берегу моря, они смогли прорваться в город — во многом благодаря вовремя подувшему попутному ветру, который, конечно же, был истолкован как знак особого благоволения Аллаха к осажденным и всем мусульманам в целом.

24 сентября крестоносцы осадили Мушиную башню, защищавшую вход в гавань, с тем чтобы прервать всякую возможность доставлять в город провиант с моря. Согласно их плану корабли, на вершинах мачт которых были устроены специальные башенки, должны были забросать башню вязанками горящего хвороста. Еще несколько лодок с горючими материалами должны были усилить начавшийся пожар, после чего крестоносцы намеревались ворваться и уничтожить ее защитников. Стоявшие в гавани мусульманские корабли также должны были быть сожжены. В итоге мусульманам удалось предотвратить поджог, зато загорелось одно судно христиан. Еще одно перевернулось, когда мусульмане взяли его на абордаж, и на корабле началась паника.

4 октября к Салах ад-Дину прибыли войска из Алеппо, Шейзира и Баальбека под предводительством его сына аль-Малика аз-Захира. Несмотря на плохое самочувствие (у него началась лихорадка), Салах ад-Дин выехал навстречу новоприбывшим, чтобы поприветствовать их. В тот же день франки, подтянув к городу всю имевшуюся у них осадную технику, включая гигантский таран, пошли на приступ. Защитники крепости дождались, пока противник начнет переходить через ров и окажется в крайне невыгодном положении, после чего обрушили на него град стрел и камней из баллист. Когда франки стали отступать, мусульмане совершили очередную вылазку и подожгли таран и другие осадные приспособления. Часть из них они потом затащили в город.

7 октября, после многих потерь и приключений, потеряв в буре три судна, германское подкрепление во главе с Фридрихом Швабским причалило в Акко. С его прибытием блокада Акко усилилась, и у осаждающих появилась новая осадная техника.

16 октября мусульмане на нескольких галерах атаковали и затем сожгли корабль, приготовленный германцами к новому штурму Мушиной башни. Во второй половине октября франки захватили корабль, который вез в Акко новую смену гарнизона, деньги и провиант. Правда, спустя несколько дней бурей на мусульманский берег выбросило два корабля, полных зерна и овец. Груз был переправлен в лагерь Салах ад-Дина, а все находившиеся на корабле мужчины, женщины и дети взяты в плен.

20 октября лазутчики донесли, что франки готовятся к генеральному сражению. Салах ад-Дин вновь решил перебазировать лагерь подальше, чтобы создать простор для маневра. Несмотря на то что он был ослаблен болезнью, султан лично направился выбирать место для лагеря. В те дни уже начались дожди и, судя по всему, от простуды и, возможно, от западно-нильской лихорадки в лагере мусульман страдали многие командиры и рядовые воины.

29 октября от лихорадки скончался один из видных военачальников армии Салах ад-Дина, эмир Эрбиля Юсуф Зейн ад-Дин. Новым правителем города Салах ад-Дин назначил его брата Музаффар ад-Дина, одновременно забрав у последнего Харран, Эдессу и Самосату.

1 ноября из армии Салах ад-Дина, по сути дела, дезертировал со своим отрядом Синджар-шах Муаз ад-Дин, эмир Джезиры. Он давно уже жаловался султану, что не выдерживает тягот войны, и просил разрешения отправиться домой, однако Салах ад-Дин считал, что у него каждый боец на счету, и не позволил ему этого. Наконец Синджар-шах появился у шатра Салах ад-Дина и стал настаивать, чтобы тот его принял. Салах ад-Дина била лихорадка, он не желал никого видеть, но Синджар-шах буквально прорвался в шатер и повторил свою просьбу.

«Сейчас время собирать, а не распускать войска», — холодно ответил Салах ад-Дин, но Синджар-шах словно не услышал этого ответа, а припал к руке султана в знак прощания и вышел из шатра. Сразу после этого он велел своим воинам свернуть шатры и покинул лагерь. Уже возле Тверии дезертира настиг гонец с письмом, в котором султан сообщал, что лишает его своего покровительства и защиты. На деле это означало, что Синджар-шах больше не является законным правителем своего города, и Салах ад-Дин направит к нему войска при первой же возможности.

Терзаясь мыслями, что ему дальше делать, эмир встретил направлявшегося в лагерь Салах ад-Дина Таки ад-Дина. Узнав, что произошло, Таки ад-Дин настоял на том, чтобы Синджар-шах вернулся, пригрозив, что в противном случае вернет его силой, одновременно пообещав, что добьется для него дядиного прощения.

3 ноября прибывший в лагерь Таки ад-Дин принял командование над позициями, которыми раньше командовал покойный Зейн ад-Дин. В тот же день он сдержал свое слово и вместе с другим своим дядей, аль-Адилем, испросил у султана прощение для Синджар-шаха.

Но, как вскоре выяснилось, не только Синджар-шах Муаз ад-Дин помышлял о том, чтобы покинуть лагерь. Армия устала. Воинам совсем не нравилось жить в лагере под проливными дождями. Они требовали выплатить им причитающиеся за службу деньги и отпустить на зиму по домам.

Еще одним военачальником, решившимся открыто заявить, что он хочет покинуть лагерь, стал дядя Синджар-шаха Имад ад-Дин Зенги. Между ставками Имад ад-Дина и Салах ад-Дина постоянно сновали гонцы с письмами: Имад ад-Дин просил выплатить ему хоть какие-то деньги за месяцы службы и отпустить, а Салах ад-Дин каждый раз отказывал под различными предлогами. Правда же заключалась в том, что к тому времени он уже начал переговоры с франками о перемирии и хотел дождаться их исхода: в случае успеха переговоров он мог с чистой совестью отпустить всех эмиров домой, оставшись лишь со своими отрядами и отрядами под командованием ближайших родственников. Но и у Имад ад-Дина была своя правда: он был уже далеко не молод, отвратительно себя чувствовал, а холода и дожди окончательно подкашивали его здоровье.

Наконец, Имад ад-Дин направил султану собственноручное письмо с вопросом о возможности своего отбытия. В сущности, это был почти ультиматум. Салах ад-Дин велел писцам написать витиеватый двусмысленный ответ, но на обратной стороне листа приписал собственной рукой: «Хотел бы я знать, что ты выиграешь, утратив мою поддержку». Имад ад-Дин все понял и остался в лагере.

11 ноября франки решили предпринять вылазку за пределы не только своего лагеря, но и лагеря Салах ад-Дина — чтобы собрать в окрестностях продовольствие. Это был вынужденный шаг: у них кончались съестные припасы, а помощь из Тира и Антиохии все не приходила — год выдался засушливым, и у жителей городов, оставшихся в руках крестоносцев, было совсем туго с продуктами.

Большой отряд франков во главе с Жоффруа де Лузи-ньяном направился на юг, в сторону современной Хайфы. Салах ад-Дин отдал приказ до поры до времени не трогать этот отряд, но наблюдать за его перемещениями и следовать за ним по пятам — чтобы дать франкам возможность как можно дальше оторваться от своего лагеря. При этом, преодолевая все еще мучившую его болезнь, он сел на коня и лично возглавил эту «охоту».

12 ноября Салах ад-Дин совершил первое нападение на противника, сделавшего привал. Передовой отряд сопровождавшей его армии осыпал отдыхавших франков градом стрел, нанеся им существенные потери. На следующий день он отдал армии приказ окружить отряд Жоффруа де Лузиньяна (за исключением стороны реки Кишон, у которой они стали лагерем). Однако крестоносцы образовали плотное каре из пехоты, за которым стояли конница и повозка со знаменем, и оказали ожесточенное и, самое главное, искусное сопротивление. В какой-то момент они даже перешли в наступление, а затем переправились через реку и разрушили мост, лишив мусульман возможности их преследовать. Таким образом, поход франков за продовольствием провалился. Но многого стоило одно то, что крестоносцы не дали осуществиться плану Салах ад-Дина по их уничтожению и, пусть и понеся потери, вернулись в лагерь.

14 ноября крестоносцы во главе с Генрихом Шампанским и Конрадом Монферратским решили предпринять контратаку, но Салах ад-Дин был готов к ней, и в итоге обе армии, понеся немалые потери, вернулись на свои позиции. Салах ад-Дин по-прежнему был болен и несколько дней отлеживался в своем шатре. Все это время никто не убирал тела погибших, и долина вокруг Акко наполнилась смрадом. Когда Салах ад-Дину пожаловались на это, он процитировал известный стих: «Убей меня и короля, / Убей короля со мной» — имея в виду, что и сам предпочел бы погибнуть и гнить в земле, если бы знал, что вместе с ним убиты и гниют враги ислама. Этот его ответ мгновенно стал известен всей армии.

15 ноября эмиры стали постепенно покидать занятые ими позиции. На дворе снова стояла зима. Ни одна из сторон не могла в таких условиях нормально воевать, и держать армию не было смысла. Первыми в этот день покинули лагерь уже упоминавшиеся Синджар-шах Муаз ад-Дин и Имад ад-Дин. За ними потянулись другие эмиры. С Салах ад-Дином остались только его гвардия да отряды племянника Таки ад-Дина и сына аз-Захира.

22 ноября Салах ад-Дин отдал приказ своему брату аль-Адилю организовать засаду на франков и сам разработал план операции. Аль-Адиль, выполняя приказ, укрылся за холмом к северу от Акко, а затем к лагерю крестоносцев был выслан конный отряд, обстрелявший его стрелами. Из лагеря в ответ на этот обстрел вылетел отряд рыцарей и бросился в погоню за сарацинами. Те, в свою очередь, начали отступать, заманивая неприятеля к холму, где их ждал отряд аль-Адиля.

В результате все рыцари попали в плен и вот дальше начались… «обычные странности». Поблагодарив участников засады за успешную операцию и наградив их, Салах ад-Дин велел привести к себе всех пленников, одарил их дорогими теплыми одеждами, в которых те явно нуждались, а затем устроил в честь них пир, оказывая своим подневольным гостям всяческие почести. На следующий день пленники написали письма в свой лагерь с сообщением о своем пленении и просьбой выслать им все их вещи, после чего они отправились на предоставленных Салах ад-Дином лошадях в Дамаск — дожидаться, пока их выкупят.

31 декабря, воспользовавшись тем, что на море то и дело бушевали штормы и франки отказались от морской блокады Акко, Салах ад-Дин решил рискнуть и отдал приказ направить к Акко стоявшие в Хайфской гавани семь кораблей, груженных зерном и другим продовольствием, которого гарнизону хватило бы на целый год. Но шесть кораблей утонули со всем грузом и экипажами, и лишь один из них выбросило на берег у стен Акко. Изголодавшийся гарнизон бросился почти в полном составе на его разгрузку, а франки воспользовались этим, чтобы начать штурм города. Они уже поднимались на его стены по приставной лестнице, когда защитники опомнились и, вернувшись на стены, заставили противника отступить.

Но гибель кораблей была воспринята всем мусульманским войском как недобрый знак, предвещающий неминуемое падение Акко.

Так закончился тот, полный событий 1190 год — один из самых напряженных в жизни Салах ад-Дина, впервые почувствовавшего приближение старости и неотвратимую смерть.

Загрузка...