Шеф Хаоса. Книга 1

Глава 11

— Ты думаешь, вы чего-то добились, да? — мой голос звучал спокойно, будто обсуждалась погода за окном. Ни дрожи, ни злости. — Олег вам рассказал про Век Крови. Про то, что скоро всё изменится. И вы такие умные, решили, что теперь будете на коне, да?

Он молчал.

— Ты даже близко не представляешь, как именно изменится мир, — я наклонился ближе, чувствуя запах пота и крови от его одежды. — Ты думаешь, это будет просто «побольше беспредела» и «побольше возможностей» для таких как вы? Нет. Это будет место, где за то, что ты пришёл в чужой дом и начал качать права, тебя просто сожрут заживо. И никто не приедет, не накажет и даже не заметит.

Я поднял левую руку, с которой через бинт все еще сочилась кровь. Поднёс её над его головой.

— Хочешь демонстрацию? — Не дожидаясь ответа, я направил ману в начавшую падать каплю.

Она вспыхнула ярко-алым, едва оторвавшись от пальца. Огонь полыхнул жаром, осветив его лицо. Капля упала в миллиметре от его уха, на пол, но по пути опалила волосы на его виске — они свернулись, запахло горелым — и оставила на коже красный, вздувающийся пузырём ожог.

Соха дёрнулся, попытался отползти. Глаза его стали круглыми, дыхание сбилось.

— Это была одна капля, — сказал я всё тем же ровным голосом. — А теперь представь, что я наклоняю руку вот так.

Я чуть наклонил ладонь, давая крови стекать быстрее. Дорожка из крови быстро продвинулась к его голове и несколько капель упали ему на лоб. Он задергался изо всех сил и заорал. Правда, быстро понял, что кровь не воспламенилась и захлопнул челюсть со щелчком.

— Спокойно, — ухмыльнулся я. — Я же сказал. Просто демонстрация. Но я мог бы залить эту горящую кровь тебе в глотку прямо сейчас. И что ты сделаешь? Вызовешь полицию?

Он молчал, только гулко сглотнул.

— Да даже если меня повяжут, — продолжил я, — ты думаешь, успеют суд устроить? Через неделю начнется такое, что всем станет глубоко плевать на тех, кто сидит в СИЗО. Правительство и все силовые структуры будут заняты тем, чтобы не позволять таким как вы беспределить на улицах. Думаешь мне с такими способностями составит большого труда бежать?

Я выдержал паузу, давая ему всё осознать.

— А если твои кореша решат отомстить, — я кивнул в сторону выхода, где за дверью стоял их «Гелендваген», — пусть попробуют. Даже если они спалят ресторан — я приду к ним. Через месяц, через два, когда стану сильнее. И тогда уже не каплями буду лить. Взмахну рукой — и вся ваша бригада превратится в пепел вместе с тачками.

— А Виктор, — я мотнул головой в сторону брата, который стоял в двух шагах и наблюдал за мной с каким-то новым выражением лица, — будет прикрывать, останавливая телом уже не только пистолетные, но и автоматные пули, и даже гребаные ракетницы, если понадобится. Или возьмет ваш «Гелик» и голыми руками сожмёт в гармошку.

Он смотрел на меня расширенными зрачками. На лбу выступила испарина.

— Поэтому у тебя есть выбор, — я выпрямился, отпуская его подбородок. — Ты можешь продолжить кидаться угрозами, а можешь включить башку. Если в тебе осталось хоть капля здравого смысла — ты забудешь, что сегодня случилось. Отсидишь в кутузке, выйдешь — у таких, как вы, всегда есть связи, — и больше никогда не появишься в радиусе километра от «Семнадцати вкусов весны».

Я встал.

В зале повисла тишина. Только слышно было, как второй бандит у двери тихо постанывает, приходя в себя. Витька, так, чтобы братки не видели, показал мне большой палец. Олег сидел у стены, вжав голову в плечи, и смотрел на меня с испугом и уважением.

Минут через пятнадцать за окном замигали синие вспышки. Сначала одна, потом вторая — свет отражался от стёкол, метался по стенам ресторана.

Витька встал первым, подошёл к двери и, прежде чем открыть, обернулся на меня. Я кивнул. Он открыл дверь.

Вошли двое. Старший — лет сорока, с уставшим лицом и густыми усами, которые уже тронула седина. Второй — молодой, худой, с планшетом в руках. Оба быстро окинули взглядом картину: трое связанных на полу, перевёрнутые стулья у стены, тёмные пятна крови на линолеуме.

— Ну и бардак вы устроили, — констатировал усатый, доставая из кармана удостоверение. — Капитан Соколов. Кто владелец заведения?

— Я, — я поднял руку, не вставая с табурета. — Владелец.

— Рассказывайте, что произошло.

Я рассказал. Коротко, без лишних деталей: пришли трое, двое напали, третий держался в стороне. Витька их вырубил, я помогал. Всё.

Капитан слушал, поглядывая то на братков, то на Витьку. Молодой с планшетом записывал, изредка поднимая глаза и сверяясь с моим лицом.

— Так, — Соколов закончил осмотр, обошёл лежащих, пошевелил носком ботинка стяжки на ногах одного из бандитов. — С этими двумя всё понятно. — Он кивнул на лысого и его напарника, которые лежали тихо, не поднимая голов. — А этот? — палец указал на Олега, скрючившегося в углу.

Я перевёл взгляд на парня в хаки. Тот сидел, опустив голову, но явно внимательно слушал, что о нём говорят — напрягся, втянул шею в плечи.

— С ними пришёл, — сказал я. — Но не нападал. Просто стоял у стены, не вмешивался.

— А связан тогда почему?

— Когда все закончилось, мы его тоже скрутили на всякий случай. Чтобы не вмешался, если передумает. — Я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Но он реально не участвовал. Никого не трогал. Я претензий к нему не имею.

Олег дёрнулся. Поднял голову и уставился на меня с искренним, почти детским недоумением. Глаза расширились, губы приоткрылись. Я сделал вид, что не замечаю.

— То есть двое нападали, третий просто стоял, — уточнил капитан, зачем-то записывая в блокнот. — И вы его тоже связали.

— Да. Для безопасности.

Соколов хмыкнул, но спорить не стал. Подошёл к «браткам», перевернул одного, посмотрел на стяжки на запястьях.

— Хомутами, значит, связали. Грамотно.

— В подсобке нашлись, — вставил Витька из-за стойки. — Для ремонта покупали.

— Ладно. — Капитан выпрямился, убрал блокнот. — Всех троих заберем, в участке уже разберемся. С вами, — он кивнул на меня и Витьку, — протоколы допишем, и свободны.

Молодой с планшетом уже возился с «братками», срезая стяжки ножницами и надевая наручники. Те молчали, даже не пытались возмущаться. Только лысый сплюнул кровь на пол, но ни слова не сказал.

Это было даже странно — я ожидал хотя бы пары фраз про «вы ещё пожалеете», но они просто дали себя увести, волоча ноги к выходу.

Остался Олег.

Он сидел всё там же, в углу, и смотрел в пол, на грязный линолеум. Молодой полицейский уже шёл к нему с наручниками, когда я шагнул вперёд.

— Можно ему пару слов скажу? — обратился я к капитану. — Напоследок.

Соколов посмотрел на меня с лёгким прищуром. Взгляд у него был тяжёлый, опытный.

— Зачем? — нахмурился он.

— Хочу объяснить, как плохо с такими типами якшаться. — Я кивнул на дверь, куда только что вывели «братков». — Чтоб неповадно было, если выпустят. Молодой ещё, может, не всё потеряно.

Капитан хмыкнул, но, видимо, решил, что ничего криминального в этом нет. Тем более, мы всё равно ждали, пока молодой допишет протоколы.

— Давай, — махнул рукой. — Только быстро. Нам ещё в отделении с ними возиться.

Я подошёл к Олегу. Он сидел, привалившись спиной к стене, руки по-прежнему стянуты за спиной толстовкой — полицейский ещё не успел до него добраться. Я присел перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Слушай сюда, — сказал я так, чтобы полицейские тоже слышали. Голос спокойный, даже дружелюбный. — Я не знаю, как ты в это вляпался. Но что-то мне подсказывает, что не по своей воле.

Олег молчал, только смотрел на меня с тем же странным выражением.

— Если не хочешь с ними продолжать — не продолжай. — Я выдержал паузу, давая словам осесть. — Когда выйдешь, приходи сюда. Двери «Семнадцати вкусов весны» будут для тебя открыты. Найдем, чем тебе заняться, обязательно. Поговорим. Я почему-то уверен, что ты — не плохой парень. Что твоя мама учила тебя не так.

Олег вздрогнул.

Буквально дёрнулся всем телом, будто я ударил его током. Глаза расширились до предела, на лице появилось выражение абсолютного, полного шока. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже выпрямился и отошёл к стойке, оставив его сидеть в углу.

— Всё? — спросил капитан, наблюдавший за нами.

— Да. Спасибо, — кивнул я.

Молодой полицейский подошёл к Олегу, помог ему подняться и надел наручники. Тот шёл как во сне, всё время оглядываясь на меня через плечо, пока его не вывели за дверь.

К полуночи протоколы дописали, последние подписи поставили. Капитан Соколов ещё раз окинул взглядом ресторан, покачал головой, но ничего не сказал. Полицейские увели Олега, хлопнула входная дверь, за окном взвыли моторы и стихли вдалеке.

Мы остались одни.

Витька проводил взглядом удаляющиеся огни полицейской машины, потом повернулся ко мне. На лице виднелась долго сдерживаемая смесь удивления и непонимания, брови сведены к переносице.

— Объясни, — сказал он без предисловий. — Почему ты не накатал на него заявление тоже? Он ведь с ними пришёл. Понятно, что его бы тоже быстро отмазали, но это выиграло бы нам день-другой. Он на тебя лианами кидался, чуть не спеленал. А ты ему — «двери открыты» и про маму.

Я устало потёр лицо ладонью. Рука всё ещё побаливала — порез напоминал о себе тупой пульсацией, бинт намок и противно лип к коже.

— Показалось мне, — ответил я. — Что он не совсем отморозок. На самом деле хороший человек.

— На самом деле? — Витька прищурился, скрестил руки на груди. — Ты его знаешь? Раньше видел?

Я замялся. Сказать правду — значит рассказать про книгу. Про Олега Рябинина, персонажа, который в «Крови и Стали» прошел путь от мелкого жулика до одного из сильнейших магов, а потом искупил все прегрешения ценой собственной силы. Про то, что я знаю его судьбу наперед.

Но я пока не был готов. Слишком много всего навалилось за последние сутки. Слишком мало времени, чтобы переварить всё самому, не то что объяснять другому. Хотя совсем недавно я был почти готов, но после случившегося решил пока оттянуть этот момент.

Но и отмахнуться не получалось. Витька смотрел выжидающе, уперев руки в бока.

— Долгая история, — ушёл я от прямого ответа, отводя взгляд. — Если коротко, то я уверен, что далеко не все, кто работает на братву — плохие ребята. Кому-то просто не повезло. Или хочешь сказать, что тебе такое не знакомо?

Витька хмыкнул.

— Ладно, уел. Тебе виднее. Ты вообще в последнее время столько всего знаешь, что я уже перестал удивляться. Всё равно не пойму, откуда, но привыкаю.

Он отвернулся и пошёл к перевёрнутым стульям, которые валялись у стены. Я же вдруг ощутил невероятную усталость. И почти сразу до меня дошло.

Со вчерашнего утра я поспал от силы часа четыре, и то урывками, где-то в поезде или в коридоре больницы, а переживаний за эти двое суток было столько, что хватило бы на два месяца.

Тело вдруг стало тяжёлым, веки налились свинцом, голова загудела. На меня резко навалилась все сдерживаемая до сих пор усталость.

— Вить, — сказал я, чувствуя, что язык еле ворочается. — Я спать.

Он обернулся, посмотрел на меня, оценил моё состояние и кивнул.

— Иди. Я покараулю.

— Если эти придут…

— Не придут, — уверенно перебил он. — Сегодня точно не придут. У них теперь другие проблемы — с ментами разбираться. А если и придут, то я встречу. Иди, — повторил он. — Выспись. Завтра будет новый день.

Я не спорил. Сил не было.

Вышел на улицу. Ночь, холодно, фонари светят тускло, под ногами хрустит ледок. Обогнул ресторан, вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж. Ключи нашёл с третьей попытки — пальцы не слушались, промахивались мимо скважины.

В квартире было темно и тихо. Я даже свет включать не стал. Прошёл в спальню на автомате, скинул куртку прямо на пол, ботинки отпинал куда-то в угол. Упал на кровать лицом в подушку.

И отключился.

Солнце ударило в глаз — яркое, наглое, сквозь неплотно задёрнутую штору.

Я перевернулся на другой бок, зарылся лицом в подушку, пытаясь поймать остатки сна.

Тело ломило. Каждая мышца отзывалась тупой болью, будто я не на кровати спал, а на бетонном полу. Шея затекла, плечи ныли, колени противно скрипели при любом движении.

Рука потянулась к тумбочке на автомате. К телефону. Позалипать в ленту, пролистать мемы, полчаса тупо смотреть в экран, проваливаясь в утреннее ничегонеделание…

Меня будто подбросило.

Воспоминания накрыли одним рывком — аномалия, Орб, больница, драка, горящая кровь, Олег с его лианами, Витька, ловящий пулю голой рукой.

Прокрастинация? Я мысленно усмехнулся. Какая, к чёрту, прокрастинация?

Через несколько дней мир рухнет в хаос, а я тут собрался ленту листать, котиков смотреть. Встал рывком, не давая себе времени раскачиваться. Ноги чуть подкосились, но я устоял.

Душ занял пять минут. Горячая вода хлестала по лицу, по спине, чуть расслабила мышцы, но общая разбитость никуда не делась. Я натянул чистую футболку, джинсы, сунул ноги в кроссовки и спустился вниз.

В ресторане пахло кофе. Настоящим, сваренным в турке, с лёгкой горчинкой, которая разъедала затхлый запах вчерашней драки и моющих средств. Виктор сидел за барной стойкой, держа в руках чашку.

— Рано встал, — прокомментировал он, увидев меня. — Я думал, ты до обеда проспишь.

— Тот, кто встаёт поздно в наше время, быстрее умирает, — ответил я, подходя к стойке.

Виктор хмыкнул, но ничего не сказал. Отхлебнул кофе, поставил чашку на блюдце.

Я встряхнулся, разгоняя остатки сна. Провёл рукой по лицу, прогоняя туман.

— Будешь есть?

— А то. — Он отодвинул пустую чашку. — Я с голодухи уже турку готов был сожрать.

Я прошёл на кухню. Включил свет над плитой. Открыл холодильник, пробежал взглядом по полкам. Если завтрак, то пускай это будет «Москва яйцам не верит» — отцовское название для шакшуки, которое прижилось и стало родным.

Я разжёг конфорку. Газ чихнул, вспыхнул синим огнём, и я поставил сковороду — чугунную, тяжёлую, вторую из набора. Первую, которую я почти не использовал, я взял с собой в аномалию и превратил в ржавый прах.

Эта была другой — с гладким, выгоревшим дном, с бортиками, впитавшими масло сотен и тысяч готовок. Я налил оливкового масла — щедро, чтобы покрыло дно, — и ждал, пока оно начнёт стрелять мелкими искрами, разогреваясь до нужной температуры.

Лук достал из сетки — две головки, плотные, с сухой шелухой, которая захрустела под пальцами. Нож вошёл в мякоть с упругим сопротивлением, и я начал нарезку.

Мелко, почти в пыль — чтобы отдал сок, растворился в масле, но не хрустел на зубах, не отвлекал от главного. Кубики сыпались на доску, влажные, полупрозрачные, с перламутровым блеском среза. Нож ходил легко, привычно — движение запястьем, от себя, и гора растёт, пахнет остро и сладко одновременно.

Перец — два красных, мясистых, с тугими боками. Я разрезал их пополам, вычистил семена, белую горькую мякоть, и нарезал соломкой — тонкой, ровной, как спички. Полоски легли на доску рядом с луком, яркие, глянцевые, пахнущие сладостью и свежестью, с лёгкой горчинкой, которая уйдёт при жарке.

Помидоры — три крупных, спелых, с налитой тяжестью в ладони. Я надрезал кожицу крест-накрест, обдал кипятком из чайника, и шкурка слезла сама, обнажив алую, мясистую плоть, исходящую соком. Пальцы стали липкими, красными, пахнущими солнцем и травой.

Я нарезал их крупными кусками — прямо так, бесформенно, пусть в сковороде сами разойдутся, оставив только мякоть, а оставшиеся кусочки шкурки, которыми я не стал заморачиваться, потом отслоятся, отдадут цвет и растворятся в общем объеме.

Масло на сковороде уже шипело, когда я отправил туда лук. Он упал в золотистую гладь и зашкворчал — громко, яростно. Я взял лопатку, начал помешивать. Пара минут — и лук сдался, отдал маслу свою сладость, растворился почти до неузнаваемости.

Перец полетел следом. Я добавил его к луку, перемешал, и сковорода запела по-новому — мягче, слаще. Перечные полоски начали оседать, терять упругость, становясь гибкими, маслянистыми, впитывая в себя луковый аромат. Запах поплыл по кухне — густой, сладковатый, с травянистыми нотами, которые смешивались с чесночным дыханием, оставшимся от вчерашнего ужина.

Помидоры — следом. Я вывалил их на сковороду, и они зашкворчали громче всех, выпуская сок, смешиваясь с маслом и овощами. Жидкость закипела мгновенно, поднявшись красными пузырями, и я начал работать лопаткой — придавливал, разминал, помогал помидорам отдать себя целиком. Они разваливались на волокна, превращаясь в густую, ароматную массу, которая темнела прямо на глазах.

Я всыпал соль — крупную, морскую, щедрой щепотью. Перец — свежемолотый, чёрный, с резким цветочным ароматом. И щепотку сахара — чтобы убрать кислоту, чтобы сбалансировать вкус, сделать его круглым, глубоким.

Ложка томатной пасты — густой, тёмно-бордовой, с концентрированным запахом, — добавила плотности, превратила овощную подливку в настоящий соус, насыщенный, упругий.

Соус булькал, пускал пузыри, густел прямо на глазах. Масло собиралось оранжевыми кольцами по краям, выходило на поверхность, смешиваясь с томатным соком в эмульсию, которая блестела под светом, переливалась от алого к терракотовому.

Я убавил огонь до минимума, взял миску с яйцами — шесть штук, крупных, с тёплой матовой скорлупой. Разбивал по одному — аккуратно, ударяя о край миски, разводя скорлупу пальцами, выпуская содержимое в соус.

Первое яйцо опустилось в красную гущу, желток остался целым — выпуклый шар, яркий, солнечный, окружённый прозрачным, ещё жидким белком. Второе легло рядом, третье — в центр, четвёртое закрыло свободное пространство. Желтки плавали в томатном море, как маленькие солнца, отражая свет, не смешиваясь с красным.

Пятое и шестое — на всякий случай, чтобы Витьке хватило, чтобы он не стеснялся взять добавки.

Белок начал схватываться мгновенно — края побелели, стали матовыми, плотными, закрывая прозрачность. Я смотрел, как он медленно тянется к желтку, обволакивая его снизу, создавая упругую подушку, которая будет держать форму. Желтки оставались жидкими — я специально не стал их прокалывать, не стал вмешиваться, давая природе сделать своё дело.

Сковорода накрылась крышкой — стеклянной, с отверстием для пара, чтобы я видел, что происходит внутри. Я засек три минуты по внутреннему таймеру, тому, что живёт где-то в затылке и никогда не подводит.

Брат молча наблюдал из-за стойки. Кофе в его чашке уже закончился — на дне осталась гуща, — но он не спешил наливать новый. Просто смотрел, как я работаю, положив подбородок на руку.

Таймер в голове пикнул.

Я снял крышку, и пар хлынул вверх, запотевая стекло, неся с собой запах томата, чеснока, перца и яиц — запах, который невозможно спутать ни с чем, запах утра, запах дома, запах жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

Белок схватился полностью — белый, плотный, матовый, с лёгкой рябью на поверхности. Желтки остались жидкими — я видел, как они дрожат от движения воздуха, как их тонкая плёнка натянута до предела, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Они были ярко-оранжевыми, почти красными, с более тёмной сердцевиной, которая потечёт золотом, если нажать вилкой.

Я посыпал всё зеленью — петрушкой и кинзой, мелко порубленными, щедрой горстью. Зелёный взорвался на красном фоне, добавив к букету свежие, травянистые ноты, с лёгкой горчинкой и анисовым оттенком кинзы. Снял сковороду с огня — последний раз шипение, последние пузыри, и тишина.

Поставил прямо на стойку между нами. Чугун ещё гудел теплом, соус ещё булькал у краёв, желтки подрагивали от вибрации. Я кинул рядом вилки — две, тяжёлые, с длинными зубьями, — ложку, пару кусков свежего хлеба, который чудом не засох за вчерашний день, сохранив мягкий мякиш и хрустящую корочку, и тарелку с маслом — сливочным, холодным, с каплями воды на поверхности.

— Огонь, — сказал Витька, втягивая носом запах. Глаза его заблестели — не от слёз, нет, от того самого, живого, что просыпалось внутри, когда желудок получал сигнал о еде. Он подвинулся ближе, взял вилку.

Мы ели молча. Первые минуты говорить было просто невозможно — я понял, насколько дико проголодался, когда желудок сжался от первого же куска. Я отломил хлеб — корочка хрустнула, мякиш поддался мягко, горячо, — намазал маслом, которое сразу же начало таять, впитываясь в пористую поверхность, и отправился в сковороду.

Хлебом поддел желток — тонкая плёнка лопнула, и золото потекло, густое, горячее, смешиваясь с томатным соусом, образуя ручейки, которые текли по красному, как лава по склону. Я макнул хлеб в эту смесь, собрал немного соуса, отправил в рот.

Первый вкус — это всегда удар. Желток — жидкий, тёплый, бархатистый, обволакивает язык маслянистой, почти сладкой тяжестью, в которой чувствуется глубокая, насыщенная нота, не сравнимая ни с чем. Белок — плотный, упругий, с лёгкой солью на поверхности, чуть поджарившийся снизу, где касался дна сковороды. Соус — кисло-сладкий, густой, с карамелизированным луком, который почти растворяется, оставляя только вкус, и мягкими полосками перца, добавляющими текстурный контраст. Томатная паста дает глубину, плотность, а кинза и петрушка — свежесть, горчинку, которая оттеняет сладость желтка.

Я жевал медленно, давая каждому вкусу раскрыться. Тепло пошло от желудка, разливаясь по телу, отпуская мышцы, разжимая челюсть, которую я держал сжатой последние дни. Кровь зашумела в висках, голова перестала быть чугунной, и я впервые за долгое время почувствовал, как из груди уходит тот холодный комок, который сидел там с самого возвращения.

Витька не отставал. Он уминал за обе щеки, отламывая хлеб большими кусками, макая в желтки, вылавливая куски перца, довольно жмурясь и мыча что-то одобрительное. Щёки его порозовели, он потел — мелкие капли выступили на лбу, на переносице, и это было хорошо, это было правильно, потому что горячая еда должна выгонять из человека всё лишнее.

Мы очистили сковороду будто бы минуты за три, доев последнюю корку хлеба, вымоченную в остатках соуса. Я отломил свой кусок, собрал оставшиеся капли томата и масла, отправил в рот, чувствуя, как хлеб впитывает всё до последней капли. На дне остались только оранжевые разводы — следы масла, смешанного с томатом, — и едва заметные прожилки желтка, которые уже начали подсыхать на тёплом чугуне.

Виктор откинулся на спинку стула, выдохнул. Положил руки на живот, расслабился.

— Вот теперь я точно живой, — сказал он. — А то вчера эти подонки аппетит перебили. Драка дракой, а жрать охота всегда.

— Рад стараться, — усмехнулся я, вытирая губы салфеткой.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями. Потом подался вперёд, положил локти на стойку.

— Ладно, — начал он. — Что дальше? Орбы? Я помню, ты сказал — нельзя вторую магию, пока не освоил то, что есть. Рискованно. Но если мы просто заберём Орбы с собой? Проглотим потом, когда будем готовы, когда сила подрастёт?

Я кивнул. Логичный вопрос.

— Мысль здравая, — ответил я, отодвигая пустую тарелку. — Орб реально можно сохранить. Но есть нюанс.

Виктор подался вперёд, слушая внимательно.

— Если забрать Орб из аномалии, зона начнёт смещаться за ним. Медленно, но верно. Аномалия — это не просто место, это сгусток маны, который держится на Орбе. Забрал центр — вся конструкция поползёт следом. Даже если мы возьмём Орб за пару сотен километров отсюда, через несколько дней аномалия доползёт до Москвы. До нас.

— И? — не понял брат.

— И начнёт ржаветь всё железо вокруг. Не только кастрюли и сковородки. Арматура в стенах. Проводка в перекрытиях. Трубы водоснабжения. — Я обвёл рукой ресторан, потолок, стены. — Этот дом просто рухнет нам на голову через пару дней максимум. А если аномалия сильная — то и быстрее.

Виктор присвистнул.

— Так что никаких Орбов про запас?

— Пока нет, — подтвердил я. — Может быть в будущем, но пока что-либо сразу жрать, либо не трогать. Но у меня есть другая мысль, чем заняться ближайшие дни. И, судя по тому, что я прикинул, поспать нам вряд ли удастся.