Шеф Хаоса. Книга 1

Глава 4

Сфера во рту растворилась мгновенно — даже жевать не пришлось. Просто теплая жидкость растеклась по языку, и я сглотнул.

Несколько секунд ничего не происходило. Я стоял на коленях, смотрел на пустые ладони, слушал тишину леса. Только сердце сильно колотилось, да дыхание вырывалось хриплыми толчками.

А потом внутри что-то взорвалось.

Жар пришел из желудка, волной, ударившей сразу во все стороны. Тело не слушалось. Мышцы свело судорогой, я завалился на бок. Боль росла, распирала изнутри, искала выхода.

Сознание держалось на тонкой нитке. Я цеплялся за него, понимая, что если отключусь, то не очнусь. В книге были те, кто не пережил поглощения.

Я не стану одним из них. Не для того тащился через три периметра, терял кровь, замерзал, рисковал жизнью, чтобы сдохнуть сейчас, когда Орб уже внутри, когда эссенция лежит в рюкзаке, когда Витька ждет в больнице.

Боль продолжала жечь, но я перестал ей сопротивляться. Просто лежал и ждал, когда она пройдет.

И она прошла.

Сначала жар ослабел в ногах, потом в руках, потом отпустил грудь. Осталась только глухая пульсация в висках и странное ощущение пустоты внутри.

Я лежал на спине, глядя в уже светлеющее небо, и чувствовал, как возвращается способность дышать. Грудная клетка ходила ходуном, легкие хватали воздух, сердце колотилось где-то в горле. Но боли не было.

Попробовал пошевелить рукой — получилось. Ногой — получилось. Приподнялся на локтях — и понял, что сил нет совсем. Мышцы дрожали от перенапряжения, голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна.

Я опустился обратно, уткнулся лицом в холодную траву, и провалился в темноту.

Проснулся от холода. Все-таки ночь, пусть и майская, оставалась ночью, тем более в лесу. Руки и ноги затекли, шея затекла, во рту пересохло так, что язык прилип к небу.

Открыл глаза — вокруг было серо. Рассвет. Ранний, едва начавшийся. Небо на востоке светлело, но солнце еще не показалось. Деревья стояли черными силуэтами, на ветках блестел иней.

Я сел.

Тело ломило. Каждая мышца, каждая кость, каждый сустав отзывались тупой, ноющей болью. Голова гудела, будто по ней били молотком, во рту пересохло, ладонь, которую я резал, пульсировала под бинтами. Слабость накатывала волнами, стоило только пошевелиться.

Но я выжил.

Я выжил.

Улыбка растянула губы сама собой. Несмотря на боль, холод, слабость — я сидел в центре аномалии, с пустыми контейнерами рядом, и внутри меня горела новая сила. Я чувствовал ее — она пряталась где-то в глубине, ждала, когда я позову.

Интересно, какая? Надо проверить.

Я огляделся, нашарил рядом керамический нож — белое лезвие тускло блестело в рассветном свете. Поднес к левой руке. Подушечка указательного пальца — немного, чиркнуть, чтобы выступила кровь. Лезвие полоснуло по коже, тонкая алая полоска набухла, собралась в каплю.

Сосредоточился. Внутри, где-то в груди, шевельнулось тепло. Оно было там всегда, но сейчас я позвал его, потянул к руке, к пальцу, направляя, как учила книга. Толком не понимая как, просто желая, чтобы сила пошла туда, куда нужно.

Капля крови на пальце вспыхнула.

Яркое, оранжево-красное пламя вырвалось из нее, обожгло кожу. Я отдернул руку, но было поздно — капли сорвались с пальца, разлетелись в стороны, упали на землю. Там, где они коснулись грязи, вспыхнули крошечные очаги — огоньки размером с монету, яркие, жадные. Они шипели, жгли траву, оставляли черные проплешины.

Они горели довольно долго, секунд по двадцать. Потом погасли, оставив после себя только дымок и черные точки на земле.

Я смотрел на них, потом на свой палец, с которого все еще сочилась кровь. Потом перевел взгляд на небо, на деревья, на рюкзак с контейнерами внутри.

Пламя. Я стал магом пламени.

Откинулся назад, оперся спиной о ствол дерева и закрыл глаза на секунду. Радость распирала грудь, несмотря на боль во всем теле и слабость от кровопотери. Получилось.

Улыбка не сходила с лица.

Но когда эмоции немного улеглись, в голову полезли мысли. Просто иметь магию — мало. Надо понимать, что с ней делать дальше.

Магия огня относилась к школе Элементов.

И в большинстве случаев, поглотив первый Орб, человек привязывался к конкретной школе. Все последующие Орбы должны были быть из той же школы, иначе они просто не сработают.

Главный герой «Крови и Стали», Игорь Стальнов, был как раз Элементалистом, причем поглощал только Орбы с магией металла. И синергия элементов внутри одной школы позволила ему стать сильнейшим магом планеты.

Однако у него было преимущество — «чутье стали», уникальная способность находить именно Орбы с магией металла, снова и снова углубляя синегрию. Без этого дара он бы не добился такого могущества — слишком редко попадались нужные Орбы, слишком много конкурентов охотились за ними.

У меня такого чутья не было. Но у меня были знания из книги.

Открыл глаза, посмотрел на руку, которая только что плевалась огнем. Орб, который я проглотил, был не обычным. Я выбрал его специально. В книге его называли «проклятым» или, если более официально, «обратным».

Раз на сотню, может, реже, попадались Орбы с обратным свойством. Они не привязывали человека к той школе, чья магия в них содержалась. Тот, кто проглощал такой Орб, становится «полукровкой», или «бродягой», как их называли в поздних книгах. Презрительная кличка для тех, кому не повезло.

Для полукровок все работало иначе. Они не могли развивать одну школу — вместо этого они брали по одному виду магии из каждой школы. Школ было восемь, а значит полукровки могли обрести восемь разных видом магии.

На первый взгляд звучало выгодно. Эдакий универсальный солдат, готовый к любой ситуации. Но на практике полукровки почти всегда были слабее обычных магов.

Потому что они не могли пользоваться синергией магии. Объединение, грубо говоря, магии огня и магии воздуха — двух видов магии Элементальной школы, было не просто сложением 1+1. В зависимости от мастерства мага при сложении одного и одного могло получиться два с половиной, три, а то и все десять.

Полукровка с магией разных школ же оставался просто суммой единичек. И чем дальше, тем больше становился разрыв между полукровками и обычными магами.

Я знал это. Знал, когда выбирал этот Орб. Знал и все равно пошел сюда.

Во-первых, достижение высоких уровней магии обычным образом требовало в том числе и немалого таланта, который у меня далеко не факт, что был. Одно дело — читать о магии в книге, и совсем другое — использовать ее самому.

Даже понимая теорию лучше, чем кто-либо из живущих, на практике я мог оказаться полным профаном. А тот метод, который я собирался применить, куда меньше зависел от таланта и куда больше — от знаний.

Второй же причиной, почему я выбрал проклятый Орб, был один персонаж из «Крови и Стали». Главный антагонист всего цикла, финальный босс, ожидающий Игоря Стального в сердце Ока Бури. Настолько сильный, что даже у Игоря, который к финалу был официально признан сильнейшим магом планеты, не было никакой уверенности в победе над ним.

И он тоже был полукровкой. Бродягой, презренным универсалом, над которым смеялись чистые маги.

Вот только он нашел способ стать сильнее. Нужны были два фактора: грамотный подбор видов магии, а также одна хитрость, основанная на максимально полном понимании магии.

Я, прочитавший книгу почти до самого финала, разумеется, знал этот секрет. Использовать ту же комбинацию, что и главгад, не хотел, но за семь лет я чисто от скуки уже составил множество самых сложных и гармоничных сочетаний. Магия огня подходила минимум к пяти, и это из тех, что я мог вспомнить сходу.

Так что, может быть, у меня появится шанс. Не стать сильнейшим — на это даже не надеялся, да и не нужно мне было оно. Но получить достаточно силы, чтобы защитить ресторан, брата, себя. Чтобы не сдохнуть в первые же месяцы Века Крови, когда магия вырвется наружу и перекроит мир.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри пульсирует новая сила. Огонь ждал своего часа, прятался где-то в глубине, готовый вырваться по первому зову.

Я сидел, прислонившись к дереву, и смотрел, как небо светлеет. Час, наверное, прошел. Солнце еще не встало, но серость рассвета сменилась нормальным утренним светом. Вокруг зашевелились птицы, где-то далеко залаяла собака — обычные звуки обычного леса, от которых я отвык за эту ночь.

Сладости в рюкзаке почти закончились. Последний кусок шоколада растаял во рту и у меня осталась одна-единственная плитка, которую я усилием воли приберег на обратную дорогу.

По идее теперь, когда я стал магом, как минимум третий периметр будет оказывать на меня меньший эффект, но в том, что это все еще будет очень сложно, я не сомневался.

Силы понемногу возвращались.

Я поднялся, подхватил рюкзак. Вернулся к тому месту, где оставил свои вещи и телефон. Он лежал на куче одежды, экраном вверх. Я нажал кнопку — ноль реакции. Экран был черным, корпус — холодным. Что-то внутри сдохло окончательно. Может, аккумулятор, может, плата — какая разница.

— Отлично, — буркнул я, засовывая мертвый аппарат в карман.

Обратный путь занял еще час. Я снова напялил на себя все слои одежды, оставленные у границы, и рванул через зону высасывания. Теперь я знал, чего ждать, и мана в крови сопротивлялась потере энергии, но сильно легче не стало.

Тот же холод, выедающий тепло изнутри, та же слабость, наваливающаяся с каждой секундой. Но я знал, что смогу, и в итоге выбежал на ту сторону, даже ни разу не запнувшись и только там упал на колени, ловя ртом воздух.

Потом — второй периметр. Там я скинул тонны одежды и убрал в рюкзак.

Карандаши, которых осталось меньше половины, снова полетели вперед, проверяя пространство на невидимые ловушки. Я обходил точки искажений, двигался медленно, осторожно. Было бы максимально тупо сдохнуть тут после всего, что я уже сделал.

Через полчаса я вышел в первый периметр. Не опасный, просто очень раздражающий и дискомфортный. Его я покинул еще минут через десять, снова оказавшись в обычном лесу.

Аномалия на этом месте рассосется через пару дней.

До деревни шел еще минут сорок. Солнце уже поднялось, когда я вышел к крайним домам. Где-то залаяла собака, запахло дымом из трубы.

Мотоциклетную защиту я снял еще на опушке, засунул в рюкзак. В обычной одежде, грязный и помятый, я выглядел как заблудившийся турист — не самый подозрительный вариант.

Однако в первых трех домах захлопнули двери прямо перед моим носом. Старухи в платках смотрели волком, бормотали что-то про «ходють тут всякие», и я уходил, не споря. Одна даже перекрестила меня вслед — то ли от греха подальше, то ли жалеючи.

Четвертый дом — калитка открыта, на крыльце мужик лет сорока, в тельняшке, с сигаретой. Сидел на табуретке, грелся на солнышке. Я подошел, поздоровался. Он глянул на меня цепко, но страха в глазах не было.

— День добрый, — сказал я. — Извините, не поможете? Автостопом ехал, телефон сломался. Нужно в Москву вызвать такси.

— В Москву? — он прищурился, затянулся. — Местные бомбилы тебя в Москву не повезут, зуб даю. Тут до станции полчаса, электрички ходят. Туда — подкинут запросто.

— Тоже пойдет, — кивнул я. — Главное — позвонить.

Мужик помолчал, разглядывая меня. Видел, что я не бомж — одежда нормальная, рюкзак походный, говорю внятно.

— Ладно, — сказал он наконец.

Он достал телефон, набрал номер. Я слышал, как на том конце ответили.

— Слышь, Петрович? Да, это Санек. Да. Тут человеку надо до станции, заберешь? Ага. Через двадцать минут? Давай.

Он сбросил звонок, посмотрел на меня.

— Петрович подъедет, довезет до Конаково. Там станция. Договоришься с ним сам. Пока можешь на крыльце подождать. В дом не пущу, извини, у меня там отец старый, перепугается еще не дай Бог.

Я кивнул.

— Спасибо.

Через полчаса подъехала старая «шестерка», битая-перебитая, с дребезжащим мотором. За рулем был дедок лет семидесяти, в кепке, с прокуренными усами.

— Садись, — сказал он, открывая дверь. — До Конаково пятьсот.

Я сел на переднее сиденье, закинул рюкзак в ноги. Машина тронулась, запрыгала по ухабам.

— Что ты, парень, по лесу шлялся? — спросил дед, поглядывая на меня. — Зачем? Грибы нонче не растут, холодно.

— Гулял, — уклончиво ответил я. — Люблю природу.

— Ага, — он усмехнулся. — Вижу, как погулял. Грязный весь, как черт.

Я промолчал. Дед оказался неболтливым — больше вопросов не задавал, только крутил баранку и изредка кашлял.

До станции доехали еще за полчаса. Я отдал пятьсот, вышел, побрел к кассам. Электричка пришла быстро, мне повезло. Я забился в угол, поставил рюкзак между ног, закрыл глаза и снова вырубился, придя в себя, уже когда меня толкнул в плечо выходящий на конечной станции вокзала другой пассажир.

Вышел, вошел в метро, пересел на кольцо, потом на зеленую ветку. В метро было людно — обычный день, и обычные люди, которые понятия не имели, что через неделю их жизнь перевернется. Я смотрел на них и чувствовал себя пришельцем из другого мира.

К больнице подходил уже во втором часу. Назвал фамилию брата, показал паспорт, сказал, что пришел навестить.

Девушка на регистратуре глянула на меня без интереса, пробила по базе, выдала пропуск.

Медсестра повела меня на этаж. Лифт заскрипел, поехал медленно, со скрежетом. На третьем мы вышли, прошли мимо ряда дверей. У палаты она остановилась.

— Только за ширмой, — сказала строго. — Пациент в тяжелом состоянии, лишние контакты ни к чему. Пять минут. Я зайду, проверю.

Я кивнул, зашел. Та же палата, та же ширма, верхняя половина прозрачная. Подошел, заглянул через пластик.

Витька изменился. Здоровый румянец, который я видел вчера вечером, исчез. Лицо было опухшим, серым, как у утопленника, черты расплылись, кожа натянулась на скулах. Глаза закрыты, губы синюшные, растрескавшиеся.

На щеках, на шее, на руках виднелись фиолетовые узоры, которые стали толще, ярче. Они пульсировали в такт дыханию. Грудь поднималась едва заметно.

Я сжал зубы.

Медсестра заглянула в палату, убедилась, что я за ширмой, и ушла. Шаги затихли в коридоре. Я слышал, как где-то хлопнула дверь, зазвенела посуда.

Я выждал минуту, прислушиваясь. Тишина.

Подошел к двери, повернул защелку. Рюкзак положил на пол. Расстегнул основной отсек, достал контейнер с эссенцией. Густая, темно-алая, почти черная жидкость колыхалась внутри, пахла железом так сильно, что на секунду закружилась голова.

Отбросив штору, подскочил к койке. Стащил с лица Витьки кислородную маску. Разжал челюсть — легко, мышцы были расслаблены. Язык был белый, сухой. Поднес контейнер к губам, наклонил.

Густая жижа потекла в рот. Витька не глотал — она просто заливалась внутрь. Я лил медленно, стараясь не пролить мимо. Часть стекла по подбородку, закапала на подушку, на простыню, оставляя темные, маслянистые пятна. Плевать. Главное, что большая часть ушла внутрь.

Я лил, пока контейнер не опустел наполовину. Потом убрал, закрыл крышку, сунул в рюкзак. Вытер рукавом подбородок брата, поправил подушку.

В палате повисла тишина. Только аппараты пищали ровно, монотонно. Я смотрел на брата и ждал…