Шеф Хаоса. Книга 1

Глава 3

Я расстегнул рюкзак, запустил руки внутрь, нащупал одежду. Первыми пошли вторые штаны — толстые, на флисе, с широким поясом на резинке. Я стащил кроссовки, кое-как натянул флисовые штаны поверх первых, с трудом расправил складки, затянул пояс. Поверх них — третьи, Витькины джинсы, плотные, почти не гнущиеся в коленях. Когда я натягивал их, ткань больно впилась в пах, пришлось прыгать на месте, чтобы утрамбовать предыдущие слои, а потом с трудом подворачивать штанины.

Сверху натянул две толстовки — сначала тонкую, с длинным рукавом, потом плотную, на молнии, с капюшоном. Потом легкую куртку, синтепоновую, потом пуховую, которая уже была на мне. Рукава сбились, локти почти не сгибались.

Носки — вторые поверх первых, шерстяные поверх хлопковых. Перчатки — тонкие шерстяные, сверху плотные туристические, с неопреном и силиконовыми вставками на ладонях.

Шлем снял, он уже был бесполезен. Одну шапку натянул на голову, тонкую, вторую поверх, толстую вязаную, затем в ход пошёл капюшон от толстовки, потом капюшон от куртки.

Я обмотал шею шарфом в три слоя, закрыл подбородок, щеки, нос. Шерсть щекотала кожу, хотелось чихнуть.

Остались только глаза. Я повертел головой — видимость нормальная, но поворачиваться приходится всем корпусом. И даже не хочу знать, как я во всём этом выгляжу со стороны. Но без этого с третьей зоной мне не справиться.

Дышать стало трудно. Двигаться — почти невозможно. Руки не сгибались в локтях до конца, ноги в трех слоях штанов ходили, как деревянные.

Каждый шаг требовал усилия, будто я был в скафандре. Рюкзак, когда я снова закинул его на плечи, врезался лямками в многослойную защиту, но боли я почти не чувствовал — слои гасили давление.

Я подошел к границе, туда, где висели карандаши.

Остановился, всмотрелся вперед.

Деревья за границей стояли совсем неподвижно. В первых двух периметрах, несмотря на тишину, ветер иногда задувал, шевелил ветки, сдувал снег. Здесь — ни звука, ни движения.

Ветки застыли в причудливых изгибах, будто их нарисовали. Ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых, которые могли бы случайно залететь.

Я знал, что будет, если я войду и не успею пройти. В книге это описывали как «ледяную статую» — человек просто застывал, теряя тепло и энергию за считанные минуты, и оставался стоять, уже умерев и превратившись в мумию. Представлять это не хотелось.

Сколько у меня было времени? Точно я не знал. Может, пять минут. Может, три. Может, меньше.

Я вдохнул поглубже, насколько позволяли слои одежды, и посмотрел вперед, намечая путь. Между деревьями можно пробежать зигзагом, огибая стволы, но главное — не останавливаться. Если остановлюсь, это будет конец.

— Пошел, — сказал я вслух, и шагнул вперед, пересекая линию зависших карандашей.

Как только я переступил невидимую границу, мир изменился.

Холод впился в тело. Не снаружи, а изнутри. Будто кто-то открыл клапан в моем теле и начал выкачивать тепло насосом.

Я чувствовал, как энергия уходит из мышц, из крови, из костей. Каждый шаг отзывался не усталостью, а пустотой. Будто я не бежал, а меня высасывали.

Первые секунд десять двигался быстро, насколько позволяли слои одежды и рюкзак за спиной. Ноги переставлялись тяжело, но я заставлял их работать.

Деревья мелькали по бокам, я огибал стволы, старался держаться прямой линии. Снег под ногами был твердым, плотным — по нему бежать было легче, чем по рыхлому.

Потом начал сдавать.

Сначала просто стало трудно дышать. Воздух, который я вдыхал, не давал энергии. Легкие работали, но кислород будто не усваивался. Я хватал ртом воздух, но грудь будто оставалась пустой.

Потом мышцы заныли, как после многочасовой тренировки. Я пробежал всего метров пятьдесят, а чувствовал себя так, будто бегу уже час.

Шаги замедлялись. Я чувствовал, но ничего не мог сделать. Ноги наливались свинцом, руки висели плетьми, даже голову держать становилось тяжело. Шея затекла, позвонки хрустели при каждом шаге.

Слои одежды, которые я на себя напялил, работали не так, как я думал. Они не грели, а просто замедляли потерю тепла. Но и без этого я бы здесь не выжил.

Я бежал дальше. Точнее, уже просто переставлял ноги, заставляя себя двигаться вперед. В глазах темнело, дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи.

Прошёл уже пятьдесят метров. Семьдесят…

«Кровь и Сталь». Мир, который последует за сюжетом моих любимых книг, а я этого не увижу.

Еще шаг. Еще. Ноги не слушались. Я споткнулся о корень, скрытый снегом, едва не упал, выправился на одной воле, продолжал двигаться. Тело кричало от усталости, мозг требовал остановиться, лечь, отдохнуть хоть секунду. Мышцы ног сводило судорогой, икры горели огнем.

Ресторан. Если я не вернусь, его закроют, потом, когда в городе начнутся беспорядки, разграбят, а потом, так как здание было старым и даже близко не отвечало стандартам Века Крови, скорее всего его снесут.

Ноги подкосились. Я упал на колени, уперся руками в снег. Сил не осталось совсем. Холод внутри выел все, пустота разрасталась, забирая последнее тепло. Я смотрел на свои руки в перчатках, сжимающие снег, и не чувствовал их. Вообще.

Вспомнил Витьку и его лицо с фиолетовыми узорами. То, что с ним произойдет, если я ничего не сделаю.

Встал. И даже не помню как. Просто в какой-то момент уже стоял, переставлял ноги, падал, поднимался, снова падал. Последние метры я полз, цепляясь за стволы, за ветки, за снег. Колени не слушались, я перебирал руками, подтягивал тело, снова перебирал.

И вдруг пришло тепло.

Оно ударило в лицо, как пощечина. Воздух, который можно вдохнуть и почувствовать, как он заполняет легкие. Я вывалился из третьего периметра, упал лицом в землю и просто остался лежать, не в силах пошевелиться.

Я сделал это. Прошел третий периметр.

Лежал на спине, глядя в небо. Луна все так же висела над головой. Вокруг шелестели ветки, пахло сыростью и прелой листвой. Тело трясло мелкой дрожью — отдача от перенапряжения и потери тепла никак не хотела проходить.

Минута. Две. Пять.

Я просто лежал, позволяя мышцам расслабиться, позволяя сердцу успокоиться. Дрожь постепенно стихала, дыхание выравнивалось. Холод внутри отступал, вытесняемый нормальным, живым теплом обычного леса.

Причем тут было именно что тепло. Ни о каких минус пятнадцати не шло и речи. Нормальная майская ночь в лесу. Чуть прохладная, но по-приятному, не зябкая, а освежающая.

Где-то через пятнадцать минут я смог сесть.

Руки тряслись, когда я потянулся к застежкам. Сдирать с себя слои одежды пришлось долго, по одному: сначала пуховую куртку, потом легкую, потом две толстовки. Штаны — все сразу, стягивал сидя, с кряхтеньем и матами. Потом вытянул одни из комка, натянул обратно. Носки, перчатки, шапки — все летело в одну кучу. Шарф, мокрый от дыхания, отлепился от лица с противным хлюпающим звуком.

К концу процесса я чувствовал себя почти голым. Легкий ветерок обдувал кожу, но это было приятно после духоты многослойной защиты.

Рюкзак валялся рядом. Я подгреб к нему, расстегнул основной отсек. Рука нащупала пластиковые и бумажные упаковки.

Первый попался шоколад — горький, с орешками, в темной обертке. Я разорвал зубами фольгу, отломил кусок, сунул в рот. И закрыл глаза от наслаждения.

Шоколад таял на языке медленно, растекался горьковатой сладостью, смешанной с хрустом дробленого фундука. И от этого стало ещё теплее.

Каждый кусочек, который я проглатывал, возвращал силы и желание жить. Я чувствовал, как сахар впитывается в кровь, разносится по телу, заставляя мышцы перестать дрожать.

Я отломил еще. И еще. Шоколад кончился быстро — я и не заметил, как сжевал полплитки. Очень хотелось пить, но тут уж было ничего не поделать, тем более я был слишком голоден и обессилен, чтобы это реально играло какое-то значение.

Потом очередь дошла до зефира. Белоснежные половинки в прозрачной упаковке, воздушные, почти невесомые, присыпанные сахарной пудрой. Я разорвал пакет, схватил одну, откусил.

Сладкая вата внутри рта, мягкая, упругая, с легкой кислинкой после шоколада. Она таяла быстрее, оставляя после себя привкус ванили и детства. Пальцы липли от сахара, но я облизывал их, не стесняясь.

Следом пошло печенье — песочное, с прослойкой повидла, оно хрустело на зубах, крошилось, и я ловил крошки языком, чтобы ни одна не пропала зря. Карамельки в обертках я разворачивал зубами, отправлял в рот целиком и сосал, чувствуя, как фруктовый сироп растекается по языку.

Я сидел на куче сброшенной одежды, закидывал в рот сладости одну за другой и чувствовал, как уходит слабость, как возвращается способность думать и двигаться.

Вкус шоколада смешивался со вкусом зефира, печенье перебивало карамель, пальцы липли от растаявшей глазури, но мне было плевать. Каждый кусок был маленькой победой над той пустотой, что чуть не сожрала меня в третьем периметре.

Когда упаковки опустели больше чем наполовину, я остановился. Нужно было оставить на обратный путь, ведь мне придется проделать тот же маршрут и в обратную сторону.

Заставил себя завернуть остатки, убрать в рюкзак. Перевел дух, прислушался к себе. Сил прибавилось заметно. Руки больше не тряслись, в голове прояснилось, мышцы перестали ныть.

Я отдохнул еще полчаса. Просто сидел, прислонившись спиной к стволу, и смотрел на деревья. Ни о чем не думал — давал телу прийти в себя после того, что пережил. Где-то внутри тлело чувство выполненного долга — я прошел периметр, жив, и иду дальше.

Потом встал, отряхнул штаны от налипшей грязи, подошел к рюкзаку. Металлическая ложка для обуви нашлась сразу — длинная, с загнутым концом, покрытая слоем краски. Я взял ее в правую руку, вытянул вперед, как лозоходец — лозу.

Аномалии мира «Крови и стали» состояли из периметров. Концентрических зон, каждая со своей опасностью. Может быть один периметр, может десять. Внутри может быть оглушительный гул, ядовитый воздух, земля, превращающаяся в лаву, — все, что угодно. Но в центре всегда есть относительно безопасная зона. Там почти никогда не бывает смертельных угроз.

Кроме одной, скорее даже не угрозы, а странности.

В центральной зоне железо и его сплавы не живут. Чем ближе к эпицентру, тем быстрее они ржавеют, истлевают, превращаются в труху. И это свойство можно было использовать как компас.

Я двинулся вперед, медленно, осторожно водя ложкой перед собой. Рука вытянута, ложка параллельна земле, я следил за ней в оба глаза, не отвлекаясь ни на что другое. Лунный свет позволял видеть мельчайшие детали.

Сначала ничего не происходило. Ложка как ложка — холодный металл, краска блестит, отражая луну. Я прошел метров тридцать, держа ее перед собой, и уже начал думать, что ошибся направлением.

Потом, метров через сорок, я заметил: на самом кончике краска пошла мелкими трещинами.

Я остановился, наблюдая. Трещины расширялись прямо на глазах, краска отслаивалась мелкими чешуйками, падала на снег. Под ней металл уже начал тускнеть, покрываться рыжим налетом. Тонкая пленка ржавчины появилась будто из ниоткуда и поползла вверх, к руке.

Шагнул вперед, следя за ложкой. Ржавчина ползла от кончика к рукоятке с видимой глазу скоростью. Я даже будто слышал легкое потрескивание.

Еще шаг. Ржавчина добралась до середины ложки, краска вздувалась пузырями, лопалась, осыпалась. Я чувствовал под пальцами, как поверхность становится шершавой, пористой.

Повернулся чуть левее, и ржавчина замедлилась, почти остановилась. Вернулся в прежнее положение — она поползла дальше с новой силой.

Так вот ты какая, центральная зона.

Я двигался вперед, ориентируясь по скорости коррозии. Где ржавеет быстрее — туда и надо. Где медленнее — значит, отклоняюсь от курса. Несколько раз сбивался, приходилось возвращаться на пару шагов и снова ловить направление.

Ложка в руке менялась на глазах. Сначала кончик стал рыхлым, начал крошиться. Маленькие кусочки ржавчины отваливались и падали на прелые листья. Я шел дальше, не останавливаясь.

Ржавчина добралась почти до рукоятки и в какой-то момент я увидел, как кусочек кончика отвалился и упал. Прямо в воздухе, не долетев до земли, он рассыпался в пыль.

Я остановился, глядя на ложку. Кончик исчез, вместо него остался лишь неровный край, покрытый трухой. Еще несколько секунд, и следующий кусок отпал, потом еще один.

Ложка укорачивалась прямо в руке, осыпаясь ржавой пылью. Я слышал, как пылинки шуршат, падая на прошлогоднюю листву.

Рюкзак полетел с плеч, я рванул застежки, запустил руки внутрь. Ножи, вилки, лопатки — все, что я нес с собой, уже начало превращаться в ржавый металлолом. Черпак разломился на три части, пока я доставал его.

Дальше надо было действовать очень быстро. Отступив на десяток метров, чтобы замедлить процесс коррозии, я достал и разложил на траве пластиковые контейнеры, открыл крышки, после чего сложил в них приборы, кастрюли поставил поверх нескольких контейнеров так, чтобы как можно больше ржавого порошка попало в контейнеры.

Если какая-то часть металла выходила за край контейнера, я подставлял другие, либо же просто ладони, собирая металлический прах, осторожно, стараясь не просыпать ни грамма. Каждая крупинка могла иметь значение.

Минут пять я возился, собирая все до последней крупинки. Когда контейнеры наполнились, а все железо растворилось, на земле остались только резиновые рукоятки, куски пластика и несколько неопознаваемых ошметков. Все железо, что я тащил через три периметра, теперь лежало в контейнерах рыжей трухой.

Я закрыл крышки, убрал контейнеры в рюкзак, затянул шнурок. Поднялся, огляделся.

Ориентироваться по металлу больше, разумеется, не было возможно. Компас я оставил на груде своей одежды у периметра центральной зоны вместе с телефоном, в надежде что их коррозия не коснется.

К счастью, центральная зона не должна была быть очень большой, а у меня уже было примерное представление о том, куда идти.

Я двинулся вперед, стараясь держать направление по луне. Лес вокруг стоял спокойный, тихий, обычный — если не считать того, что в центре его висела штука, способная изменить мою жизнь.

Минута, две, три…

И вдруг промелькнула вспышка. Алая, тусклая, где-то между деревьев впереди. Свет пульсировал медленно, как сердцебиение, и с каждым импульсом становился чуть ярче.

Я ускорил шаг, почти побежал, забыв про усталость. Ноги сами несли вперед, рюкзак подпрыгивал на спине, контейнеры внутри глухо стукались друг о друга. Еще немного — и я увидел его.

Сфера висела в воздухе на уровне груди. Кроваво-красная, размером с половину кулака, она пульсировала слабым, ровным светом

Я остановился, глядя на нее. Последние сомнения, если они еще теплились где-то в глубине сознания, исчезли окончательно.

Кровавый Орб.

Из книг я знал о них все. То, с помощью чего люди в мире «Крови и Стали» обретали магию. То, ради чего охотники рисковали жизнями, пробираясь через смертельные периметры. То, что делало простого человека способным противостоять аномалиям и выбросам.

И то, что просто так было не взять.

Орб требовал жертвы кровью. И немалой. В книгах для этого было несколько методов. Первый — убивать животных, но тащить их через аномалии было очень сложно. Второй — собраться группой, чтобы каждый потерял немного, но вместе накапали нужный объем. Или, ближе к пику Века Крови, когда понятия гуманности стерлись, использовали рабов.

Донорская кровь в пакетах не подходила. Почему — никто не знал, но Орб ее просто не принимал.

Однако спустя годы после начала Века Крови, один исследователь нашел лайфхак. Помимо крови Орб принимал еще и ржавчину, в которую сам же и превратил металл. Почему-то эта рыжая пыль воспринималась сферой как кровь.

Я скинул рюкзак, расстегнул, достал контейнеры. Поставил контейнеры на черную землю, открыл первый. Внутри была рыжая труха. Я поднес контейнер к Орбу и начал аккуратно сыпать на него прах через край.

Ржавчина исчезла, едва коснувшись алого свечения. Просто впиталась, как вода в сухой песок. Так, действуя максимально аккуратно и неспеша, я продолжил скармливать сфере ржавчину. Контейнеры пустели, а Орб продолжал висеть, пульсировать ровным, спокойным светом, будто ему было все равно.

Однако вот, последняя порция ушла в никуда. Я еще раз перевернул все контейнеры, вытряхнул остатки, постучал по дну — пусто. Даже прилипшие к стенкам частицы я выскреб пальцами и стряхнул на Орб.

Он висел, не меняясь. Ни ярче, ни тусклее, ни быстрее пульсация. Абсолютно равнодушный к моим усилиям.

— Твою паэлью, — выдохнул я.

Ржавчины оказалось недостаточно и теперь без крови все-таки было не обойтись.

Я отбросил пустые контейнеры в сторону, они глухо стукнулись о ствол дерева и отскочили в траву. В центральной зоне была весна.

Достал из кармана керамический нож. Взял его в правую руку, левую вытянул перед собой, развернул ладонью вверх.

— Давай, — сказал себе. — Просто порез.

Я полоснул по ладони поперек. Неглубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Лезвие вошло в кожу легко, будто масло резал, даже сопротивления не почувствовал.

Сначала я увидел красную полосу, которая быстро наполнилась кровью, потом почувствовал жжение, а потом — резь, от которой перехватило дыхание.

— Ах ты ж… — выдохнул я сквозь зубы. Даже когда я на промышленном слайсере порезался было не так больно.

Поднял руку над Орбом, сжал пальцы. Капли крови сорвались вниз, упали на алую поверхность. И тоже исчезли. Без следа, будто их и не было.

Через минуту поток начал иссякать, моя кровь сворачивалась. Я снова полоснул ножом, по тому же месту, углубляя порез до мяса. Шипение вырвалось само собой, мат — следом.

Кровь потекла сильнее. Я держал руку над Орбом, смотрел, как исчезают капли, и чувствовал, как голова начала кружиться.

— Давай же, — прошептал я. — Жри.

И вдруг Орб вспыхнул.

Яркий алый свет ударил по глазам, на секунду ослепив. А потом сфера дрогнула, качнулась в воздухе и начала падать вниз.

Я едва успел. Нырнул вперед, выставил руки, поймал Орб в последний момент, в десятке сантиметров от черной земли. Тяжелый, горячий, он лежал на моих ладонях и пульсировал ровным, спокойным светом. Тепло от него расходилось по рукам, поднималось к плечам, согревало продрогшее тело.

Выдохнул. Если бы я не поймал, если бы он упал на землю аномальной зоны, это спровоцировало бы полноценный выброс. И это была бы верная смерть.

Я опустился на колени, потом сел прямо на землю, положил Орб на ноги. Меня потряхивало. Я отложил нож в сторону, достал из рюкзака аптечку.

Перекись зашипела на ране, вскипела белой пеной, смывая кровь. Я наложил бинт, затянул, закрепил. Получилось криво, но сойдёт. Голова кружилась, в ушах шумело, но я держался — нельзя было терять сознание, не сейчас.

Орб на коленях начал меняться, и уменьшаться в размерах. Из его поверхности выступила вязкая, тягучая жидкость, похожая на кровь, только что начавшую сворачиваться. Почти черная в лунном свете, она капала на штаны, пропитывала ткань, оставляла липкие следы, которые тут же начинали блестеть на морозе.

Эссенция.

Я достал чистый контейнер, подставил под Орб. Жижа стекала медленно, собиралась на дне пластиковой емкости тяжелой, маслянистой лужицей. Я сидел и ждал, глядя, как наполняется контейнер, чувствуя, как с каждым граммом эссенции возвращается надежда.

Эссенция — вот что вылечит Витьку. Вот ради чего я сюда шел. Ну, в том числе.

Полчаса, наверное, прошло, пока контейнер наполнился почти до краев. Где-то пол-литра густой, тяжелой, пахнущей железом жидкости. Должно хватить с лихвой. В книге для лечения отравления маной хватало пары глотков.

Жаль, что для использования эссенции для исцеления обычных ран ее нужно было особым образом обработать, иначе можно было бы залечить руку прямо на месте. Закрыл крышку, убрал контейнер в рюкзак, затянул шнурок.

Орб, продолжая сочиться эссенцией (он мог делать это почти бесконечно долго), пульсировал ровно, спокойно, будто ждал.

Я смотрел на него и понимал, что сейчас будет самый страшный момент. В книге это описывали как огонь, прожигающий тело изнутри.

Взял Орб в правую руку, поднес к лицу. Алый свет заливал глаза, пульсация отдавалась в пальцах, в ладони, поднималась выше по руке.

Глубокий вдох. Выдох.

— За Витьку, — сказал я. — За ресторан. За родителей… За мое будущее.

Еще раз выдохнув, я отправил Орб в рот.