Шеф Хаоса. Книга 1

Глава 9

— Почему это? — настороженно переспросил Витька.

— Сосредоточься и ответь, — сказал я. — Твои боссы знали, что именно ты должен найти? Или просто сказали принести «что-то»?

Витька нахмурился сильнее, задумался. Потер подбородок, вспоминая.

— Не… не думаю. — Он помолчал, перебирая в памяти детали. — Помню, в обсуждении были фразы типа: «Доберешься до места, посмотришь, что там. Если будет какая-то штука, небольшая, удобная, чтобы в рюкзак влезла — забирай». Я тогда еще подумал — странный заказ. Обычно знают, что хотят, называют вещи своими именами.

Я выдохнул. Напряжение чуть отпустило плечи.

— Значит, не знают. Это хорошо.

— А что это? — Витька кивнул на артефакт. В глазах горело любопытство и тревога.

— Глиф, — ответил я. — Магический предмет. Очень редкий. И очень опасный.

Я завернул его обратно в ткань, сунул в пакет, потом в рюкзак, подальше, между контейнерами.

— Отдавать бандитам мы это не будем. Ни в коем случае.

— Почему? — с недоумением спросил Витька. — Ты сам говорил, что за него можно будет выкупить мою свободу.

— У магии, которую мы с тобой теперь используем, есть, можно сказать, свой язык, по записи напоминающий руны викингов, только сложнее, — начал я объяснение. — Есть даже школа магии, суть которой в том, что маг кровью записывает символы этого языка, называемые Сигиллами, и эти символы получают особую силу. Но одно дело — выписать Сигилл кровью на земле, влить ману и получить временный эффект. Минута, час, день — и руна исчезает. И совсем другое — найти глиф.

— Глиф? — переспросил Витька, нахмурившись.

— Физическая форма символа из языка магии. — Я похлопал по свертку. — Вырезанная в камне, кости, металле. Готовая, долговечная. Ее не надо каждый раз активировать кровью — она работает сама, пока есть мана вокруг. Или пока ее не разрушат.

Витька посмотрел на сверток в моём рюкзаке с новым интересом.

— И что он делает? Конкретно эта штука?

— Один — почти ничего. — Я покачал головой. — Глифы работают в связке, как буквы в словах. В одной букве мало смысла, но если собрать несколько — можно написать слово, фразу, целую книгу. Соберешь достаточно глифов — сможешь составлять из них масштабные заклинания. И эффекты будут не временные, а постоянные. И не ограниченные твоей личной силой. Представь: руна, выписанная кровью, сожжет твою ману и погаснет. Глиф будет работать вечно, питаясь маной из окружающего мира.

Я помолчал, подбирая слова, чтобы он понял масштаб. Хотя по глазам Витьки было видно, что он уже, мягко говоря, в шоке от моих знаний.

— Если бы ты принес оружие — артефактный меч или топор, даже если бы с его помощью можно было бы, условно, располовинить танк, — я бы сказал: отдавай. Оружие опасно, но с ним еще надо справиться. Без мощной собственной маны любое магическое оружие — просто пустышка, как компьютер без заряда. Глифы — другое. С их помощью в теории можно создавать вещи, по сравнению с которыми ядерная бомба — детский фейерверк. Стационарные щиты, закрывающие целые города. Ловушки, которые убивают все живое на километры вокруг. Источники силы, делающие мага бессмертным.

Витька присвистнул.

— И что, думаешь, они знают, как их использовать? — спросил он.

— В том-то и дело. — Я потер переносицу, усталость снова давала о себе знать. — Ты сам сказал: они не знали, что там будет. Координаты дали, но описание — «что найдешь». Значит, скорее всего, не знают и что с этим делать. Может, кто-то из их информаторов просто втирал им про «ценные артефакты», а сам не понимал, о чем говорит. Может, сами наткнулись на какую-то информацию, но не до конца поняли что к чему.

— А если знают? — Витька прищурился.

— Если знают — тогда это проблема. Большая.

Он задумался, почесал бороду, потер шею. Я видел, как он переваривает информацию, прокручивает варианты.

— Слушай, — сказал он наконец. — Даже если знают, им же надо собрать много таких штук, чтобы получить реальную силу, правильно? Ты говорил — буквы, слова, фразы. К тому же они очень редкие. Пока они соберут нужное количество — месяцы пройдут, может, годы. Мы за это время или сильными станем, если повезет с Орбами, или сдохнем, но тогда нам уже будет все равно.

Я кивнул. Витька мыслил здраво.

— Логично, — усмехнулся я.

Большой проблемой было то, что я и сам не особо понимал, что с глифами делать. В книгах описывалось немало способов их применения, но, разумеется, конкретных комбинаций глифов, того, как именно их складывать для получения нужного эффекта, особенностей лексики магического языка — всего этого не упоминалось напрямую. Так что для меня глиф был не сильно полезнее, чем для братвы.

— Значит, можно отдать и в крайнем случае через какое-то время отобрать назад, когда станем достаточно сильными, — подвел итог Витька.

Я подумал. Взвесил еще раз. Риск против выгоды.

— Ладно, может быть погорячился я. Отдадим. Но с условием. Когда встретимся с ними, попробуем аккуратно выяснить, знают ли они, что это такое. Понаблюдаем за реакцией. Если нет — пусть забирают. Но если да…

— То что?

— То будем решать по ситуации. — Я пожал плечами. — В зависимости от того, как они будут настроены.

— Разумно. Я с тобой. — Витька кивнул. По лицу было видно — он согласен.

Я закрыл рюкзак с глифом.

— Тогда поехали. Времени мало. Братва может нагрянуть сегодня, а нам еще готовиться.

Мы вернулись в ресторан уже в темноте. Витька сразу прошел в зал, упал на стул у окна, вытянул ноги. Я положил рюкзак в углу возле барной стойки, разулся и направился на кухню.

Времени было в обрез. Если бандиты решат нагрянуть сегодня — а они могут, учитывая, что Витька очнулся и не вышел на связь, — нужно быть готовыми и при этом сытыми. Голодный бой — проигранный бой.

Я открыл холодильник, пробежался взглядом по полкам. Куриная печень — килограмм. Она лежала в лотке. Ровная, глянцевая, темно-бордовая, с влажным блеском свежести.

Достал одну, взвесил на ладони — плотная, упругая, без резкого запаха, какой бывает у печени, пролежавшей лишний день. Хорошая печень пахнет молоком и чуть-чуть железом, и эта пахла именно так.

Гречка — в шкафу, полная пачка. Я взял её, разорвал картонную крышку, высыпал в миску. Зерна были мелкими, ровными, с острыми гранями и матовой поверхностью, на которой держалась мучнистая пыльца — крахмал, который нужно смыть, чтобы крупа получилась рассыпчатой.

Еще одно фирменное блюдо из меню «Семнадцати вкусов весны». В отличие от «модного» ризотто, что мне пришлось добавить в меню, чтобы привлечь клиентов, этот рецепт придумал еще отец. «Обед профессора Преображенского». Гречка с печенью, лучший обед для того, кто восстанавливает силы.

Я включил конфорку — обе, на максимум. Поставил на стол две сковороды. Одну — чугунную, с высокими бортами, для гречки. Вторую — тяжелую, с толстым дном, для печени. Параллельно, чтобы успеть за двадцать минут.

Гречку я промыл — три раза, как учил отец. Первая вода ушла мутной, крахмальной, с мелкими частицами шелухи. Вторая — чуть чище, но всё еще с белесым отливом. Третья — уже почти прозрачная.

Когда я откинул крупу на дуршлаг, дал стечь, а потом переложил на чистое полотенце, распределил тонким слоем, чтобы обсохла. Влажная гречка не прожарится как надо — она начнет париться, а не жариться, и орехового аромата не получится.

Пока крупа сохла, я занялся печенью. Выложил её на разделочную доску — килограмм ровных, плотных кусочков, каждый размером с крупный грецкий орех. Промыл под холодной водой — струя ударила в печень, смывая остатки крови, и вода пошла розовой, мутной.

Я промывал, пока она не стала прозрачной. Потом обсушил бумажными полотенцами, чувствуя, как влага уходит, как печень становится сухой, упругой, готовой к обжарке.

Нарезал печень кусочками — не мелкими, чтобы внутри оставался сок, но и не крупными, чтобы прожарилась равномерно. Нож входил в мякоть с мягким, упругим сопротивлением, разделяя печень на ровные ломтики. Срез был гладким, блестящим, темно-бордовым, почти черным, с мелкими порами и тонкими прожилками. Я сложил кусочки в миску.

Отдельно — мука в плоской тарелке, с щепоткой крупной морской соли и свежемолотого черного перца. Перец я смолол сам — зерна лопнули под жерновами мельницы с резким, цветочным ароматом, который всегда кажется слишком сильным для сырой муки, но при жарке превращается в глубину, в тепло, в остроту, которая не бьет по нёбу, а обволакивает.

Вернулся к гречке. Крупа обсохла — я провел по ней ладонью, и она скользила, сухая, рассыпчатая, готовая. Сковорода для гречки стояла на огне уже три минуты — сухая, без масла, раскаленная. Я высыпал гречку, и она рассыпалась по чугуну ровным слоем, зашкворчала, запрыгала мелкими зернами, подпрыгивающими от жара.

Я взял деревянную лопатку, начал помешивать — медленно, ритмично, переворачивая зерна, чтобы каждое коснулось раскаленного дна. Гречка трещала, потрескивала, издавая тот самый сухой, частый звук, который говорит о правильной прокалке.

Через минуту появился запах — легкий, ореховый, с нотками дымка, какой бывает у только что смолотой муки или у поджаренного хлеба. Я прожарил её еще минуты две, пока запах не стал отчетливым, насыщенным, пока зерна не потемнели на полтона, став золотисто-коричневыми, матовыми.

Это был тот самый фокус, который мало кто практиковал, но отец считал обязательным. Прокаленная гречка не разваривается в кашу, остается рассыпчатой — зернышко к зернышку, — и в ней раскрывается тот самый ореховый вкус, который делает обычную крупу чем-то большим.

Залил кипятком из чайника — пропорция один к двум. Вода закипела мгновенно, зашипела, подняв облако пара. Я посолил — щепотку, не больше, соль в гречке должна лишь оттенять, а не перебивать. Убавил огонь до самого минимума, чтобы только булькало, накрыл крышкой — плотно, не выпуская ни капли пара.

Вторая сковорода ждала. Я бросил шмат масла, грамм пятьдесят, хорошего, с жирностью 82,5%, пахнущего сливками и чуть-чуть орехом. И растительного — столовую ложку, чтобы сливочное не горело, чтобы масляная смесь стала термостойкой, золотистой, текучей. Масло растопилось, зашипело, начало стрелять мелкими искрами, и я бросил лук.

Лук — две крупные головки, нарезанные мелким кубиком. Лук упал в масло — и зашкворчал, зашипел, сразу начал золотиться по краям. Я помешивал лопаткой, не давая пригореть, заставляя его отдать маслу свою сладость. Через пару минут лук стал прозрачным, как стекло, с легкой золотистой каймой, и тогда я добавил морковь.

Одна крупная, сладкая, с ярко-оранжевой сердцевиной. Я нарезал её тонкой соломкой, длинными, ровными полосками, чтобы она успела стать мягкой, но не разварилась в кашу.

Морковь полетела в сковороду, смешалась с луком, зашипела громче, выпуская свой сок, смешиваясь с маслом и луковой сладостью. Я перемешал, дал им потомиться минуту-другую, стать единым целым — мягким, маслянистым, пахнущим так, что из-за стойки уже потянулись носом.

Теперь печень. Я высыпал кусочки в миску с мукой, перемешал руками — быстро, энергично, чтобы каждый кусочек обволокся тонким, ровным слоем. Пальцы стали белыми от муки, скользкими, и я стряхнул лишнее, перекладывая печень на сковороду. Мука должна быть только тонкой вуалью — она даст корочку, но не превратится в тесто.

Лопатка пошла в ход — я разложил печень ровным слоем, чтобы каждый кусочек касался дна, чтобы каждый получил свой жар.

Минуты две не мешал. Только слушал — как шипение становится ровным, как мука схватывается, превращаясь в тонкую, хрустящую корочку, как печень меняет цвет с бордового на золотисто-коричневый.

Потом перевернул — лопатка поддела первый кусочек, и я увидел румяную, поджаристую поверхность, которая держалась крепко, не рвалась. Перевернул второй, третий, работая быстро, но без суеты.

Повторить так еще два раза — переворачивать каждые две, чтобы печень прожарилась со всех сторон, стала золотистой, аппетитной, но не пересохла. Я нажимал на кусочки лопаткой, чувствуя упругую пружинку — если печень мягкая, податливая, но не рыхлая, если она возвращает форму после нажатия — значит, готово. Главное — не передержать, не дать ей стать резиновой, сухой, безжизненной.

Я снял сковороду с огня, накрыл крышкой — пусть дойдет, пусть тепло проникнет в самую середину, доведет до идеала, пока я занимаюсь гречкой.

Крышка на первой сковороде приподнялась паром. Я открыл — и облако хлынуло вверх, пахнущее гречкой, орехами, паром. Вода впиталась полностью — на дне не осталось ни капли.

Гречка стояла рассыпчатая — зернышко к зернышку, каждое отдельно, каждое набухшее, матовое, с легким золотистым отливом. Я воткнул вилку, поддел верхний слой — зерна не слиплись, не превратились в кашу, они держали форму, пружинили под зубьями.

Кусочек сливочного масла — грамм двадцать, холодный, с каплями конденсата на поверхности — упал в гречку. Я перемешал вилкой, медленно, аккуратно, разламывая масло, распределяя его по всем зернам.

Масло таяло, стекало вниз, обволакивая каждую крупинку маслянистой пленкой, заставляя гречку блестеть, переливаться под светом. Пар поднялся с новой силой, запах стал глубже, насыщеннее — масляный, ореховый, с едва уловимой сладостью.

Я снял крышку со второй сковороды. Печень стояла в окружении лука и моркови — золотистая, румяная, с тонкой, хрустящей корочкой, которая образовалась из муки и масла.

Поддел один кусочек лопаткой — снизу он был темно-коричневым, почти шоколадным, с мелкими подпалинами. Разрезал пополам прямо на сковороде — нож вошел легко, и я увидел срез: нежно-розовый, влажный, блестящий, с тонкой серой прослойкой у самой корочки. Идеально. Не сырой, но и не пережаренный — мягкий, почти тающий.

Я добавил к печени соль — щепотку, последнюю, — и щедрую порцию свежемолотого перца. Взял две тарелки — глубокие, разогретые в духовке, чтобы еда не остыла раньше времени.

В каждую — порцию гречки, рассыпчатой, маслянистой, блестящей. Рядом — печень с овощами, ложкой, чтобы захватить весь сок, все масло, всю луково-морковную подушку, которая впитала в себя мясные соки и специи. Сверху я добавил зелень — петрушку, мелко рубленную, свежую, пахнущую травой и легкой горчинкой, которая оттенит сладость гречки и печеночную насыщенность.

— Вить, иди! — крикнул я.

Он появился на кухне через секунду, будто только и ждал. Уставился на тарелки, стоящие на подносе. Глаза загорелись, ноздри раздулись.

— Как пахнет… — выдохнул он. — Я по этим запахам пять лет скучал!

Я поставил тарелки на поднос, взял две кружки с чаем — заварка крепкая, черная, сахара побольше, по три ложки. Мы прошли в зал, сели за столик у окна.

Печень таяла во рту. Нежная, сочная, с легкой сладостью от моркови и лука, с перчинкой на кончике языка.

Гречка — рассыпчатая, но не сухая, пропитанная маслом и мясными соками.

Мы ели молча, только вилки звенели о тарелки да изредка Витька мычал от удовольствия.

Через пять минут тарелки опустели. Витька откинулся на стул, довольно жмурясь, погладил живот поверх куртки. Я отпил чаю, собрался с мыслями. Нужно было объяснить ему все до конца, пока есть время.

— Слушай, — начал я. — Про то, что будет через несколько дней.

Витька кивнул, пододвинул кружку ближе, сделал глоток. Слушал внимательно, не перебивая.

— Первого июня начнутся выплески, — начал я. — Это не просто аномалии, которые мы проходили сегодня и вчера. Это взрывы маны. Концентрированные выбросы сырой, неочищенной энергии. Они будут менять все вокруг — животных, растения, землю, само пространство. В радиусе нескольких километров от эпицентра может возникнуть зона, где законы природы перестанут работать. Где деревья начнут ходить, а трава — жечься.

Он слушал, сдвинув брови, не отрывая взгляда. Я продолжал:

— Сначала выплески будут слабыми. Может, один-два в день, небольшие по площади. Но с каждым разом — сильнее, чаще, масштабнее. Аномалии, которые сейчас прячутся в глухих лесах, начнут расти, расползаться, соединяться друг с другом. Со временем самые мощные зоны превратятся в так называемые аномальные шторма, внутри которых будут прятаться отдельные миры, совершенно не похожие на наш привычный.

— А люди? — спросил Витька.

— Люди будут гибнуть, — вздохнул я. — Тысячами, потом миллионами. В панике, в хаосе, от тварей, которых наплодят выплески. Те, кто выживет, разделятся на магов, кто получит силу Орбов, и тех, кому Орбов не хватит. Уникальные навыки и знания смогут повысить твой статус в обществе, но главным критерием раз и навсегда останется магия.

Я отпил чаю, горло пересохло.

— Если мы хотим не просто выжить, но и остаться людьми, нам нужно накапливать силу. Быстро, — добавил я. — Потому что в новом мире доброта и порядочность будут стоить дорого. Их надо будет защищать. Иначе нас сомнут первые же, кто окажется сильнее.

Витька молчал, переваривая. По лицу было видно, что он верит, как бы это странно ни звучало.

— Откуда все-таки ты это все знаешь? — спросил он наконец. — Про выплески, про аномалии, про магию?

Я задумался. Рассказывать ли про книги? Про то, что семь лет читал историю, которая сейчас становится реальностью? Про то, что знаю имена будущих героев и злодеев, места силы и даты выплесков?

С одной стороны, Витька — брат. После всего, что мы пережили сегодня, после его исповеди и слез в электричке, после того, как он проглотил Орб и не сломался, — я ему верил. Настолько, насколько вообще можно верить человеку, которого не видел пять лет.

С другой стороны, информация опасная. Если она утечет, если кто-то еще узнает, что будущее можно предсказать, что у меня есть знания, которых быть не должно… Найдутся те, кто захочет эти знания получить. Любым способом.

Но Витька уже маг. Он в игре по уши. И без доверия нам не выжить. Придется рискнуть.

Я открыл рот, чтобы начать рассказ — без названий, без деталей, просто общий контур, чтобы он понял.

И в этот момент в окно прямо у того стола, где мы сидели, постучали.

Мы оба дернулись, как от удара током. За стеклом, в свете уличного фонаря, стоял один из тех двоих, что встретили меня вчера вечером у больницы. Он смотрел прямо на меня, и на лице его застыла спокойная, уверенная улыбка.

Мы переглянулись с Витькой. Он сидел за столиком, крутил в пальцах пустую кружку. Кивнул — спокойно, даже как-то лениво, будто мы не бандитов ждали, а курьера с пиццей.

Я поднялся, прошел к двери, открыл.

Перебитый нос вошел первым. За ним — второй, широкий, с бычьей шеей, которая почти не отделялась от головы. Он оглядел зал хозяйским взглядом, задержался на мне, усмехнулся.

А следом зашел третий.

Худой, патлатый, в куртке с пятнами на рукавах. Руки в татуировках — от запястий до локтей тянулись какие-то узлы, руны, непонятные символы.

Он не смотрел на нас, прошел к стене, прислонился плечом к косяку и замер, будто его здесь не было. Глаза пустые, безразличные.

Перебитый нос оглядел зал, оценил обстановку. Взял стул, подтащил к столику, где сидел Витька. Сел верхом, положил руки на спинку, уперся подбородком в предплечья. Второй сделал то же самое, только стул поставил сбоку, чтобы видеть и Витьку, и меня.

Я остался стоять у двери. Руки сами сжались в кулаки, но я заставил их расслабиться, сунул в карманы.

— Здорова, Виктор, — сказал перебитый нос. Голос был дружелюбный, почти ласковый, но глаза оставались холодными. — Рады видеть тебя на ногах. Врачи, говорят, молодцы, быстро тебя на ноги поставили. Мы уж думали, не свидимся.

Витька молчал, смотрел на него в упор. Кружка в его пальцах перестала крутиться.

— Только вот непонятно нам одно, — продолжил тот, подаваясь чуть вперед. — Почему ты, выйдя из больницы, сразу не пришел к нам? Не позвонил? И почему нашли тебя не у твоего дома, а в другом районе? Мы ведь следили, Витя.

Витька усмехнулся, криво, одними губами. И ответил:

— Устал я, Соха. После комы знаешь как хреново? В башке муть, тело ломит. Хотел отдохнуть, очухаться. Вещи свои забрать из хаты. А предмет спрятал в надежном месте, чтобы не таскать с собой. Думал завтра принести, с утра пораньше.

— Завтра? — второй бандит подал голос. Голос низкий, с хрипотцой. — А мы думали, ты сразу побежишь долг отдавать. Мы же договаривались: как вернешься — сразу на связь.

— Договоренности меняются, — пожал плечами Витька. — Я эту хреновину достал, чуть не сдох. Еле выполз оттуда. Деньги мне ваши теперь не нужны. Отпустите меня. Забирайте предмет, а я выхожу из игры. Все честно. Работа сделана.

Перебитый нос — Соха — рассмеялся. Смех был громким, наигранным. Второй поддержал, заржал басом.

— Из игры, — повторил Соха, вытирая выступившие от смеха слезы. — Слышь, Витя, ты вообще понимаешь, что скоро начнется? Ты даже не представляешь. Тебе, чтобы выжить, лучше с нами остаться. Очень скоро такие, как мы, будут решать всё. А одиночки вроде тебя — либо под нами ходить, либо в земле лежать.

Витька пожал плечами.

— Мне плевать. Я свое дело сделал. Хватит.

Улыбка сползла с лица Сохи. Он посмотрел на второго, тот кивнул едва заметно. Соха полез под куртку — жест был плавным, без спешки. Достал пистолет — черный, тяжелый, с вороненым стволом, рукоятка обмотана изолентой. Положил на стол перед Витькой. Металл глухо стукнул о дерево.

— Слышь, Виктор. Перестань брыкаться. Мы по-хорошему пришли поговорить. По-человечески.

Я замер. Пистолет — это не шутка. Реальная вещь, которая может убить.

Я смотрел на оружие и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой комок. Заставил себя дышать ровно, не показывать страх. Облизнул пересохшие губы.

Витька даже не моргнул. Посмотрел на пистолет, потом на Соху. Спокойно, будто это не оружие, а зажигалка на столе.

— Пушка, — сказал он. — И что?

Соха усмехнулся, но глаза остались серьезными.

— Скоро, Витя, такие игрушки ничего не будут значить, — ровным тоном начал он. — Но пока это все еще весомый аргумент. Пули летают быстро, а скорая — не всегда успевает.

Он сделал паузу, давая словам осесть. И спросил:

— Так что давай без глупостей. Где предмет?

Витька посмотрел на пистолет, потом на Соху — и расхохотался.

Громко, искренне, будто услышал лучшую шутку в жизни. Плечи тряслись, голова запрокинулась. Я заметил, как его правая рука скользнула под стол, спряталась от чужих глаз под столешницей.

— Соха, — сказал Витька, отсмеявшись и вытирая выступившие слезы. — Ты правда думаешь, что меня можно напугать стволом? Плохо ты меня знаешь. Совсем плохо.

Соха ухмыльнулся, поиграл пистолетом — переложил из руки в руку, щелкнул предохранителем.

— Тебя — нет, Витя. Тебя я знаю хорошо. Ты кремень, я уважаю. — Он перевел взгляд на меня, и улыбка стала шире, растянулась до ушей. — В отличие… от твоего брата. Он-то у нас нежный, да?

Ствол развернулся в мою сторону. Соха целился в ногу, я видел это по прицелу. Чтобы покалечить, но не убить. Но время вокруг все равно дернулось, растянулось, как резина.

Я замер, глядя в черное жерло ствола. Мышцы отказали, мозг лихорадочно искал решение, но не находил — слишком быстро, слишком близко, слишком поздно уворачиваться.

Витька сорвался с места.

Раздался выстрел.