Штурм

10

Все было решено, утром шестого апреля командармы на запрос маршала ответили, что откладывать не следует, хотя погода не улучшилась и две тысячи самолетов не могут подняться в воздух. И маршал отдал приказ начинать… До десяти часов, начала артподготовки, оставались минуты. Маршал попросил стакан чаю. В этот напряженный момент надо остаться наедине с собой.

Так русский человек, собравшись в трудный путь, перед отъездом присаживается на минуту-другую и сидит молча. Он как бы сбрасывает с себя всю тяжесть хлопот, голова становится свежее, и, возможно, вспомнится, что еще не сделано, и есть время сделать, проверить.

— Принесите газету, — сказал маршал, и адъютант подумал, что тут самое простое — к чаю, известно, нужна газета, но маршал угадал мысль адъютанта и добавил: — Немецкую газету.

Адъютант принес «Прейсише цейтунг», газету Коха. Гаулейтер был владельцем ее так же, как главой концерна «Эрих Кох — штифтунг», других промышленных предприятий; многих он уже лишился навсегда. Газета славила своего хозяина, имя его встречалось на страницах чаще имени фюрера. Гаулейтер выступал по радио и на разных совещаниях. Речи были стандартны, но каждая излагалась в газете.

Маршал читал, взбалтывая и потягивая чай. Все Кох да Кох… Он призывал немцев к фанатичной борьбе с большевиками, напомнил былое. В тексте жирным шрифтом выделялась фраза: «Для нас в Восточной Пруссии незабываемо от начала войны до окончательной победы слово старого Мольтке: вперед!»

Вот как!ꓺ Ложечка сильнее звякнула о стекло, маршал, отбросив газету, встал из-за стола, одернул китель и подошел к окну.

Туман закрывал Кенигсберг. Смутно видны были деревья, темная земля, лоснилась слякотная дорога, исчезавшая недалеко в густой серой пелене. Хмурый, как эта непогода, маршал отвернулся.

Хорошо видимый Кенигсберг находился рядом, в комнате, на большом квадратном столе. Точный макет города. Уменьшенно воспроизведены кварталы, отдельные дома, вокзалы, железнодорожные линии, пруды, каналы, река Прегель, весь рельеф местности и на ней оборонительные сооружения — форты выделялись особенно отчетливо, в земляное покрытие их воткнуты маленькие веточки деревьев.

Все это выглядело игрушечно. На самом деле было логово врага, издавна и умело укрепленное.

Заложив руки за спину и в который раз рассматривая макет, маршал вновь думал о значении крепостей и фортов, вспоминал, что писалось о них раньше.

Военные теоретики противоречили друг другу. Одни утверждали: крепости позволяют обороняющимся выиграть время; другие: крепости вызывают напрасный расход времени, удерживая в себе войска; третьи: крепости дают точку опоры; четвертые: крепости доводят собственные войска до точки замерзания, то есть делают их неподвижными; пятые: хотя крепости и не позволяют маневрировать, но в нужный момент гарнизон может сделать вылазку; шестые: возражая, говорили, что гарнизон все равно уберется обратно. Единого мнения не было и в том, надо ли штурмовать крепости? В восемьсот одиннадцатом году на Дунае Кутузов одержал блестящую победу у крепости Рущук. Затем отступил, увлек за собой войска Ахмет-паши и разбил их, а русских было в два раза меньше турок. Русский профессор Величко привел такие цифры: из двухсот крепостей, имевшихся к началу первой мировой войны, лишь десяток сыграл сколь-нибудь серьезную роль. Всего пять процентов!

Можно ли думать, что крепости и форты потеряли свое значение, особенно при нынешней силе оружия? Нет, конечно. Тому доказательство — Брест…

Толстостенные, почти неуязвимые кенигсбергские форты с крупными гарнизонами, артиллерией и пулеметами — это отдельные крепости, имеющие огневую связь друг с другом или через промежуточные доты, — подобных сооружений войска фронта не встречали. И никогда ни одной армии не приходилось штурмовать большой город с такими мощными и многочисленными укреплениями от внешнего пояса до цитадели в центре.

Из всего, что написано раньше и известно о крепостях, рациональное учтено, принято к сведению, подготовка штабом велась вдумчивая, тщательная до скрупулезности, враг рассматривался как сильный, злой и упорный в обороне, поэтому в наших войсках не должно быть пи тени самоуспокоенности. Но все ли пойдет по плану? Не застрянут ли штурмовые отряды возле фортов? Если их не удастся взять при первой атаке, надо блокировать, а остальным батальонам вместе с танками обойти эти крепости с замкнутыми стенами и обводными рвами — и дальше, быстрее, не задерживаясь. Это известно командирам всех степеней, но вдруг случится непредвиденное?

Оставалось чуть больше минуты. Маршал присел к столу. Тишина стояла напряженная, будто все вокруг замерло в ожидании.

Ровно в десять фронт, подковой охвативший Кенигсберг с его пригородами и фортами, ударил из пяти тысяч орудий и минометов. Ударил и уже не переводил жаркого, клокочущего дыхания с бешеным пульсом огня, и в течение трех часов сплошной гул стоял над землей не умолкая и не слабея. Казалось, весь мир обрушил свой гнев на эту землю, породившую столько войн и принесшую неисчислимые бедствия своим соседям и все еще грозившую мечом разбоя.

Со своего наблюдательного пункта маршал следил за ходом разрушительной канонады и, несмотря на богатый опыт по руководству крупными операциями и сражениями, волновался: это все еще подготовка, самое трудное и главное — впереди. Ему докладывали сообщения командармов, и он отдавал дополнительные распоряжения. Моряки донесли о движении судов от Кенигсберга по реке Прегель в залив Фришес-Хафф. Последовала команда, и орудия особой мощности, установленные на железнодорожных платформах, ударили по гавани и Кенигсбергскому каналу, отсекая огнем путь немецким военным транспортам в море.

Маршалу доложили, что командующий Сорок третьей армией меняет свой наблюдательный пункт.

— Почему?

Командарм Сорок третьей генерал Белобородов, штабные начальники находились в Фухсберге. Для наблюдательного пункта был выбран высокий каменный дом на перекрестке улиц. С его верхнего этажа при хорошей погоде широко открывался вид на Кенигсберг.

Генералы и другие лица командования слушали канонаду и то смотрели в южную сторону, хотя там ничего нельзя было различить — одни сплошные разрывы, то поглядывали на часы, ожидая конца артподготовки и начала атаки — что она принесет? От Фухсберга до переднего края совсем недалеко, до Кенигсберга не больше шести километров: один бросок — и наши там…

Вдруг в однообразный гул канонады ворвался резкий грохот. Противник долго не отвечал на огонь, и потому можно было подумать: какие-то из наших орудий ошибочно ударили по Фухсбергу. Сразу канонада словно отдалилась и даже смолкла. Тяжелые снаряды падали возле наблюдательного пункта.

Но наши не могли ошибиться. Два или три дивизиона крупнокалиберной артиллерии противника вели огонь, явно нацелившись на дом у перекрестка улиц. Наблюдательный пункт заволокло дымом, дом шатался и дрожал. Сверху падали кирпичи. Оконные рамы влетели в комнату, рассыпав брызги стекла, и одна из них накрыла генерала — представителя фронта. Взрывная волна смахнула со стола карты и листы бумаги, распахнула двери. Командарма отбросило, ударив о стену, и он упал, но тут же поднялся, и все увидели, что лицо командарма с постоянным румянцем вдруг посерело.

— Товарищ генерал-лейтенант… — подбежали к нему штабные офицеры. — Что у вас?ꓺ

— Ничего, — Белобородов провел по щекам ладонью.

Густая пыль от штукатурки с известкой была на лице, она запорошила всех.

Никто серьезно не пострадал. Обстрел продолжался, и пришлось сменить наблюдательный пункт. Связь была четкой по всем линиям. Белобородова вызвал штаб фронта. У телефона — маршал.

— Афанасий Павлантьевич, что у вас произошло?

Слышимость отличная, в голосе маршала угадывалась озабоченность. Белобородов коротко доложил: ничего особенного, все люди на месте.

Командарм не отходил от телефона. Он спрашивал комкоров и командиров дивизий первого эшелона о готовности к атаке. Добрался до Сердюка:

— У вас все в порядке? Хорошо. Смотрите же, с атакой ни минуты промедления.

Из своего блиндажа Сердюк мог видеть то пространство, которое надо штурмовым батальонам преодолеть на одном запале. Генерал, полковник Афонов, артиллерийские командиры поочередно прикладывались к окулярам стереотрубы. С потолка блиндажа по капле падала вода — кап-кап…

Красноватые вспышки выстрелов смутно мелькали в тумане. Вал артиллерийского огня то откатывался дальше, и взрывов не было видно, то возвращался назад, к первой линии немецкой обороны, поднимая землю. Как град, грянувший вместе с грозой, выбивает ниву, так побило и посекло деревья, которые вчера стояли рощами и перелесками, хорошо различались на верху форта, на его земляном покрытии. Сплошной бурелом! Снег, какой оставался до сих пор в лощинах, исчез совсем. Земля была непохожа на землю — неподвижную и в эту раннюю пору весны однообразную, темную, не прикрашенную зеленью. Она напоминала сейчас море, разбушевавшееся в шторм, когда вода под страшной силой ветра дыбится, волны с грохотом обрушиваются, вздымая фонтаны брызг.

В блиндаже надо было кричать, чтобы хоть сколько-то понять друг друга, или обмениваться жестами.

— Полчаса осталось, — начальник корпусной артиллерии стучал пальцем по стеклу часов.

— Сигнальные ракеты!ꓺ — Сердюк показал рукой вверх. — Еще раз проверить. Что у саперов?

— Порядок, — еле слышалось в ответ.

При разведке боем силами одного батальона стрелки перешли канал вброд и зацепились за противоположный берег. Батарея самоходных орудий подтащила заготовленные бревна и доски для моста, и тогда же саперы под защитой самоходок соорудили переправу. Сделанная на скорую руку, она получилась ненадежной. Теперь, в ходе артподготовки, саперы укрепляли мост с расчетом, чтобы прошли танки и орудия-самоходки. Немцы на переднем крае почти не стреляли, только тяжелые пушки били из глубины обороны, снаряды рвались далеко позади саперов, не мешая им работать.

— Они еще не закончили, эти саперы! — громко возмущался Афонов, отчитывая начальника инженерной службы. — Что? Да за это голову оторвать…

— А вы уверяете… — нервничал и Сердюк, обращаясь к начинжу, сказавшему «порядок». — Если они подведут — смотрите! Проверить надо.

— Да нет же, товарищ генерал, не подведут, слово даю!

— На что мне ваше слово! Его не положишь через канал. Переправа нужна! Идите и проверьте!

Командир дивизии снова заглянул в стереотрубу.

Форт, находившийся в полосе наступления соседней дивизии, заволокло пеленой тяжелого дыма — наши батареи временами обстреливали форт дымовыми снарядами, ослепляя немецких наводчиков. Дивизионная артиллерия и минометы еще раз ударили по переднему краю противника. Скоро время атаки.

До сидевших в блиндаже донеслось злое, напряженное рычание танкового мотора — машина где-то рядом застряла в трясине. Мотор временами задыхался. Кто-то высоким, срывающимся голосом «христебожил» незадачливого водителя, костил его на чем свет стоит: задержке в такой момент нет и не может быть оправдания!

В войсках, изготовившихся к штурму, напряжение возросло до придела. Близилась минута атаки. И, словно отсчитывая последние секунды, в блиндаже комдива Сердюка сверху равномерно капала вода — кап-кап…

Бойцы сидели в траншее и беспрерывно курили. Кто знает, удастся ли еще закурить, а если и удастся, так не скоро. И курили, обжигая губы.

Щуров злобным взглядом отыскивал Аскара и нигде не видел его. Скоро будет сигнал атаки, надо подниматься и — вперед! А кто коробку с патронными дисками потащит? Но вот и Аскар — вовремя подоспел.

Жолымбетов пробрался по траншее к Щурову и нагнулся к его уху:

— Знаешь, что мне сказали? Вместе с нами пойдет в атаку брат Зои Космодемьянской — Александр Космодемьянский. Он командир самоходки. Их батарея уже возле канала, и переправа там готова.

Аскар хотел удивить друга, но тот молчал, угрюмый и неподвижный.

Космодемьянская… Девочка с мальчишеской прической. А на других фотографиях, сделанных немцем после казни: истерзанное тело, голова откинута, на шее петля… Щуров видел эти снимки в газетах, они вызывали в памяти с острой болью образ другой девушки и то страшное, что было на берегу Десны…

— Не веришь, что брат Зои?ꓺ — кричал на ухо Аскар.

Щуров не особенно верил. Не раз он слышал, что брат Зои Космодемьянской воюет вместе или рядом, но ни Щуров, ни его товарищи, так же, как и Аскар, не видели Александра Космодемьянского. Может, и воюет, но не обязательно рядом — нельзя быть со всеми рядом.

Вот что мог бы сказать Щуров Жолымбетову, но не захотел. Надо бы сказать другое: «Ты не забудь коробку с дисками, как было однажды. Да перед атакой и о себе надо подумать. Ежели не доберусь до Кенигсберга и ежели моя сестра — там?ꓺ»

Но и этого не сказал. Грохот был — ори во все горло, слова не разобрать.

Ураган все еще гулял по немецким позициям, а когда он унесся в глубину обороны и стало потише, — на бруствер окопа выскочил Аскар Жолымбетов, легко выпрыгнул, словно пружиной подброшенный. В коротком ватнике, как и все бойцы-штурмовики, в помятой шапке, еле державшейся на жестких курчавых волосах, он взмахнул автоматом, закричал:

— Товарищи! За все горе будем карать фашистских гадов!

Щуров окликнул его:

— Аскар, не стой долго вот так. Неровен час — снайпер.

Аскар не слушал и продолжал, потрясая автоматом:

— Давай Кенигсберг!

Взметнулись вверх сигнальные ракеты. Жолымбетов шагнул вперед. Бойцы выбирались на бруствер согнувшись и распрямлялись. Появилась развернутая цепь, она двинулась. В наступательном порыве Аскар забыл о коробке с дисками, бежал впереди, увлекая за собой всю роту. Щурову пришлось тащить и пулемет и тяжелую коробку, и он отстал немного: земля вязкая, бежать трудно. Цепь стрелков, сначала ровная, редкая, сжималась, и скоро получилось что-то похожее на толпу. Правее двигались тяжелые самоходные орудия, и стрелки тянулись туда, поближе к броне.

Пока была готова лишь одна переправа, один путь на ту сторону канала. И хотя были заранее сделаны определенные расчеты движения рот штурмового батальона, несмотря на это, бойцы скучились у переправы.

Немецкие пулеметы, кажется, молчали. Стреляла одна минометная батарея, она не могла остановить атакующих. Левее саперы наводили еще один мост, но он еще не был готов, и уже два штурмовых батальона вместе с танками и самоходными орудиями сбились возле единственной переправы, шли по ней густо, сплошной массой. Щуров нагнал здесь Жолымбетова, сунул ему коробку.

— Что я тебе — ишак на базаре!

И тут же, в толкотне и спешке, Аскар снова исчез. Бурный поток подхватил его и унес, как уносит хворостинку лес, сплавляемый по быстрой реке. Высокий, могучего сложения Щуров распихивал людей, и его толкали. Рядом шли танки и самоходки, тесня пехотинцев к краю моста. Щуров оступился и рухнул в воду. Это случилось недалеко от берега, и воды оказалось всего по колено. Пустяки бы, но нога подвернулась, и Щуров почувствовал резкую боль в ступне. Он выбрался на берег, хромая и бормоча ругательства:

— Вот незадача, дьявол побери!

Кто-то, проходя мимо, хохотнул, и Щуров совсем разозлился:

«Еще подумают: струсил и притворился! Где же Аскар? Ну, получит от меня…»

Опираясь прикладом пулемета о землю, он тяжело поднялся на берег.

Тут стояла тяжелая самоходка со стапятидесятидвухмиллиметровой пушкой, рядом с ней — молодой лейтенант в черном танкистском шлеме, в одной гимнастерке, с двумя орденами на груди — круглолицый и густобровый, ростом такой же, как Щуров. Лейтенант руководил переправой самоходок. Он смотрел, как идут тяжелые машины, прогибая мост, и делал знаки — подать чуть вправо или влево, и помахивал рукой на себя.

Когда четыре орудия перешли на южный берег, лейтенант полез в люк передней машины. Многие пехотинцы стали взбираться на броню. Щуров подумал, что ему, охромевшему, без транспорта не обойтись, и крикнул десантникам:

— Ребята, подайте руку!

С помощью их он вскарабкался на переднюю машину.

Недалеко за каналом была немецкая траншея с извилистыми ходами сообщения, ведущими к блиндажам. Танки и артсамоходы двинулись поверху, стрелки исчезли, иногда их головы показывались из траншеи. Сбоку Щуров увидел группу немцев, стоявших с поднятыми руками. Молодой фолькштурмист едва не попал под гусеницы. Он не отшатнулся, не присел, когда грозная, тяжелая машина проходила над головой. Глаза у юного вояки были неестественно вытаращены. Он сошел с ума во время артподготовки.

Четыре машины, проутюжив окопы первой линии обороны, повернули влево, к форту, который виднелся большим холмом с поломанными деревьями на макушке. Щуров забеспокоился. Он ехал не туда, куда надо, — его увозили в сторону от своей роты и от батальона. Но прыгать с больной ногой на полном ходу машины, возвращаться одному — рискованно. И приходилось сидеть на скользкой и холодной броне, ухватившись за железную скобу.

Возле форта шел бой. По нему стреляли пушки прямой наводкой. Снаряды лишь ковыряли толстые кирпичные стены, поднимая желтые облачка пыли. Форт сыпал во все стороны из пулеметов, и бойцы-штурмовики, наступавшие с фронта, не могли приблизиться к нему.

Лейтенант высунулся из люка, посмотрел в бинокль и опять спрятался. Никогда раньше Щуров не видел этого молодого офицера, и на учениях штурмового батальона его не было.

— Ребята, вы чьи? — спросил Щуров бойца с миноискателем.

— Как и ты, мамкины да тятькины, — ответил тот.

Артсамоходы зашли в тыл форта, развернулись и остановились. Все пехотинцы, кроме Щурова, соскользнули с брони на землю.

— А ты что сидишь? — крикнули ему.

— Нога испортилась.

— Ранен?

— Нет, подвернулась…

Щуров увидел лейтенанта с двумя орденами и старшего лейтенанта, командира батареи. Они совещались.

— В форту нет противотанковой артиллерии. Пойдем прямо и ударим залпом, — предлагал лейтенант.

— Артиллерия есть. Нельзя так, в лоб…

Орудия в форту были. Там заметили батарею самоходок и начали обстреливать навесным огнем, через стены форта. Пришлось податься назад, в лесок.

— Эй ты, там, наверху! — окликнул Щурова командир батареи. — Сидишь сиднем, как Илья Муромец. На, возьми бинокль и посмотри, где у них орудия.

Но густобровый лейтенант сам поднялся на броню и стал смотреть в бинокль на форт. А Щуров и простым глазом видел высокую отвесную стену с темными глазницами амбразур и сверху поломанные деревья. Перед фортом возвышался земляной вал, на нем — ни деревца, ни кустика. Глухие выстрелы раздавались дальше, за стеной форта.

— Их орудия не могут стрелять прямой наводкой, они бьют из-за стены, — сказал лейтенант и спустился вниз.

— Пойдем в атаку, — решил командир батареи. — По одному дымовому снаряду.

Выстроившись, батарея ударила залпом. Возле форта заклубился дым. Развернутым строем артсамоходы двинулись в атаку, набирая скорость и раскачиваясь. Стрелки едва поспевали за ними, а Щуров сидел на броне, хватался за что попало и держал свой пулемет.

Машины вползли в дымное облако, оно поредело, и совсем близко стал виден форт, и закрытые ворота в стене, и ров, заполненный водой, и мост, который немцы, спрятавшись в казематах, не успели взорвать. Артсамоходы остановились. Они дали залп, другой. Щуров сверху видел, как снаряды разнесли ворота, образовалась большая квадратная дыра — там, в форту, не видно ни одного немца. Но пули густо, горстями гороха, щелкали о броню, визжали, отлетая. Щуров прятался за мощную угловатую башню.

Артсамоход, на котором он сидел, двинулся первым и задержался перед мостом.

«Мост же заминирован! — тревожился Щуров, — Сейчас взрыв, и все полетит…».

Он думал, что пехотинцы, с которыми ему выпало сидеть на броне, ехать сюда, — добровольные десантники, и не догадывался, что это были саперы, приданные батарее.

А саперы уже шныряли возле моста, и артиллеристы, укрывшись броней, охраняли их — стреляли по амбразурам форта. Командир батареи выпустил ракету. Сигнал, должно быть, для штурмующих форт с другой стороны. Ракета падала, трещала и шипела, оставляя змеистый след дыма.

Первым ворвался в форт артсамоход, на котором приник к башне Щуров. Пушка била часто, машина круто разворачивалась, и Щуров видел то отвесную стену, то внизу яму с пологим спуском, то гору ящиков из-под снарядов и мин. Форт вращался вокруг него каруселью, рябило и мелькало в глазах, и все же Щуров заметил появившуюся опасность, чего не могли разглядеть в узкие смотровые щели артиллеристы, сидевшие в артсамоходах: и у них в глазах была карусель, мелькание целей при быстрых поворотах.

В яме возле стены копошились фигуры в длинных шинелях мышиного цвета. Они выталкивали пушку с расширенной горловиной ствола, по-видимому, зенитную пушку, чтобы стрельнуть бронебойными снарядами по самоходкам. Они торопились, и все это заметил с верхотуры Щуров и поднял свой пулемет. Он вскинул его легко, словно автомат, и с рук дал очередь, еще и еще… Немцы попадали или спрятались под землей, а дульный раструб остался торчать из темной угловатой ямы.

Круговращение артсамохода продолжалось, оглушительно била его пушка. Щурова кидало из стороны в сторону и совсем укачало. Он уже не надеялся удержаться на броне, и тут перед глазами появилось что-то белое.

Артсамоход замер. Белый флаг свисал возле одной из амбразур. А потом появился красный флаг, много выше, на самом форту, и там шумная толпа людей в коротких ватниках палила в небо из автоматов и винтовок. Появились немцы с поднятыми руками. Лейтенант и другие артиллеристы вылезли из люков машин.

— Снимите же меня, черти! — крикнул Щуров, но его никто не слушал.

Моторы заглохли, стало тише. Кто-то сказал:

— Шура…

Щурову показалось, что это его позвали — «Щуров», и он обрадовался: здесь свои, знают его, зовут…

— Я, — рявкнул он, поднимаясь на броне во весь рост. — Кто там?

На него с любопытством смотрел старший лейтенант, командир батареи.

— Докладывай, кто такой, откуда взялся?

— Щуров я. Сердюковский.

— А я звал Шуру, Александра Космодемьянского.

И подошел тот самый лейтенант, высокий и густобровый.

— Вот те на! Ошарашили… — растерянно бормотал Щуров, неловко спускаясь вниз. — Это же брат Зои!

Офицеры посовещались. Здесь надо подождать немного. Соберется весь штурмовой батальон, подойдет комбат, и тогда — дальше, на пригородный поселок западнее Кенигсберга.

— Там и встретишься, сердюковец, со своими, — сказал Космодемьянский Щурову. — Как твоя нога?

— Получше маленько.

— Ты по охоте к нам попал или другая причина? — спрашивал командир батареи, пользуясь свободной минутой. — Почему свою роту оставил? Потерялся?

Щуров не учуял в вопросах насмешки. Он обрадовался этой встрече и тому, что скоро попадет к своим и майор Наумов, увидев Космодемьянского, не сможет рассердиться на Щурова за отлучку.

Офицеры посматривали на небо и гадали: появятся сегодня самолеты или нет. Пехоте нужна помощь танков и артиллерии, и всем нужна поддержка авиации.

Изруганная небесная канцелярия весь день работала на врага.

Ночью показался месяц, только верхний его конец — серебряный рог прободнул тучи, долго скользил, вспарывая их, блестящий, словно дождями омытый, и, хотя к утру он скрылся и над землей стоял туман, появилась надежда: будет погода!

Она улучшилась лишь к полудню — туман исчез, облака поднялись высоко и расползлись. Небо загудело. Никто из бойцов, наступавших на Кенигсберг, никогда не видел столько наших самолетов! Здесь была авиация Третьего и Второго Белорусских фронтов, Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота.

Самолеты образовали три яруса: внизу носились штурмовики, повыше степенно, в четком строю шли тяжелые бомбовозы, а сверху, в прикрытии, кружились истребители.

Тяжелый крылатый металл густо заполнил воздух, стремительно рассекал его плоскостями и пропеллерами, пронизывал бомбами и пулеметными трассами, сотрясал взрывами.

Кирпичная пыль скопилась над Кенигсбергом в громадное желтое облако, распираемое во многих местах черными клубами дыма.