Штурм

17

Задолго до того как листовки были сброшены над Кенигсбергом и упали всюду и на Университетскую площадь, где в бетонированных подземных убежищах находился штаб командующего гарнизоном, генерал Лаш понял, что положение безнадежно. Мощные форты, соединенные траншеями через промежуточные огневые точки, оказались изолированными. Связь между ними оборвалась. Каменное ожерелье распалось на отдельные опорные пункты, которые прекращали сопротивление один за другим.

Лаш уже не имел постоянной связи с командующим армией, с его штабом в Пиллау, с командирами войсковых соединений и частей гарнизона, не получал сведений о том, что происходит на переднем крае. Но он видел и чувствовал, что дело идет к полному краху. Он посылал в войска штабных офицеров, те долго пропадали где-то, совсем не возвращались или приходили грязные, растерянные и сообщали устаревшие данные — обстановка быстро менялась и все к худшему.

К вечеру седьмого апреля гарнизон Кенигсберга еще имел возможность вырваться из мешка, отойти на Земландский полуостров, и требовалось принять решение, пока не поздно. Но на это необходимо было согласие гаулейтера Коха, генерала СА.

Глухая комната убежища вздрагивала, как будто русские бомбы и снаряды пробивали землю и она отзывалась обратными толчками. Серая цементная пыль висела в воздухе, чувствовалась на зубах, забивалась в ноздри.

— Господин гаулейтер, — сказал Лаш и поперхнулся — в горле едкая пыль и трудно начинать разговор о безнадежном сопротивлении.

Он склонился над картой, по которой нелегко было узнать обстановку, и это ставило командующего гарнизоном в неловкое положение: он говорил о выводе войск, запинаясь все больше, что Кох, наместник восточных земель рейха, мог истолковать как признак трусости.

Гаулейтер слушал не мигая, водянистые глаза уставились на Лаша.

— Значит, без приказа, самовольно уйти из Кенигсберга?

— У нас нет связи с командующим армией, мы не можем получить от него приказа.

Кох презрительно хмыкнул: попробовал бы командующий армией отдать такой приказ!ꓺ

— Но есть прямая связь с Берлином, — обронил Лаш. — Можно запросить разрешения.

Вскочил Кох, несмотря на свою тучность, заметался по кабинету.

— Это невозможно. Позорно! — взвинчивал он себя криком. — Мы поклялись фюреру не оставлять Кенигсберга. Кенигсберг — крупнейшая крепость Германии, немецкий оплот на востоке. Если падет Кенигсберг, это покажет всем в Германии, что русских уже невозможно задержать, что Берлин, не имеющий таких укреплений… Вы с ума сошли!

У Лаша была одна надежда — на то, что Кох разбирается в военных делах.

— Простите за излишнее напоминание, — заговорил он, из-под опущенных век наблюдая за гаулейтером, у которого после крика появилась в уголках рта белая пенка, — вы — генерал, командующий фольксштурмом Восточной Пруссии. Попробуем рассуждать, как военачальники. В Кенигсберге стотридцатитысячная армия, большая часть ее уцелела, надо полагать… Еще почти сто тысяч находится в оперативной группе «Земланд». Не разумнее ли, пока есть возможность, отойти на полуостров, соединиться с опергруппой и тем самым усилить Четвертую армию, которая, опираясь на порт Пиллау, поддерживает сообщение морским путем с Германией и может обороняться долго. По- военному мысля, это решение — единственно верное.

Лаш расчетливо и тонко вел свою линию. Согласие гаулейтера сняло бы с командующего гарнизоном ответственность. Кох понимал это. Он смотрел на Лаша с противно-кислым выражением своих водянистых глаз.

«Ты, ничем не прославившийся генерал, был назначен на пост командующего кенигсбергским гарнизоном только потому, что ты родом пруссак и у тебя не должно быть мысли о сдаче Кенигсберга. Военные решения!ꓺ Да сколько их было, правильных военных решений, и сколько поражений. Теперь решающую роль играют, слава богу, уже не генералы, а гаулейтеры. Войну нельзя выиграть одними военными средствами, отошло то время».

— Послушайте, генерал, — Кох сел напротив Лаша. — Может быть, по-военному мысля, решение было бы и верное, но по политическим соображениям это будет ошибкой, преступлением, и фюрер не простит.

— Давайте все же запросим Берлин.

— Нет!

— Каково же тогда ваше предложение?

— Драться до последнего солдата и погибнуть вместе со всеми. Но это значит — выстоять. Оттяжка во времени нам на пользу. Фюрер помнит о нас. Скоро в ход будет пущено новое оружие, наступит перелом. Мы надеемся на раскол непрочной коалиции врагов. Все пламя войны повернется в сторону востока, и тогда Кенигсберг, как передовой форпост, сыграет свою выдающуюся историческую роль.

— Совершенно верно. — Лаш еще пытался уговорить гаулейтера, — Для будущей победы нужно сохранить армию. Порт Пиллау с его сообщениями — более надежный форпост. Наши войска в Курляндии, благодаря сохранению морских коммуникаций, держатся прочно. — Я настаиваю, господин гаулейтер, — запросим Берлин.

— Ни в коем случае. Разговор окончен. Выполняйте свой долг.

Оставшись один, Лаш сидел во всеохватывающем оцепенении, мысли были безотрадны, сбивчивы:

«Хитрый Кох умывает руки. Чего ждать? Смерти или нового оружия? А положение катастрофически ухудшается с каждым часом. «Выполнять долг», — сказал Кох. А как его выполнять, если командующий гарнизоном лишен права обратиться в Берлин?»

Человек военный до мозга костей, Лаш привык повелевать подчиненными и подчиняться тому, кто выше, но эта привычная и такая удобная субординация нарушилась. Он подчинялся не командующему армией, с которым не было связи, а гаулейтеру. Он не мог и повелевать, как прежде. Если бы ему даже разрешили отойти на Земландский полуостров — единственное, о чем он теперь думал, чтобы спасти своих солдат и себя, — очень трудно было бы довести приказ до всех соединений и частей гарнизона. И остается единственное — погибнуть. Тут Лашу пришла парадоксальная мысль: русские больше заботятся о жизни немцев, предлагая окруженным обычные условия плена с гарантиями, согласно международному праву. Так было в Сталинграде, около Минска, всюду, где образовывались котлы.

Бои продолжались и ночью, но с меньшей силой: у русских действовали лишь штурмовые группы. Лашу доложили, что удалось установить радиосвязь со штабом армии. Он поспешил на узел связи.

— Господин генерал, здесь — Лаш. Русское наступление оказалось такой мощи, что я не ожидал. Около тридцати дивизий и два воздушных флота. Город в развалинах. Ни один истребитель не прилетел с аэродромов оперативной группы «Земланд». Наши зенитные батареи, стиснутые на узком пространстве, бессильны против массы русских самолетов, к тому же зенитчики должны вести бой с танками противника. Все наши линии связи нарушены… Моральное состояние войск? В первый день держались стойко. Потом, после всего… Солдаты и гражданское население, спасаясь от бомб и снарядов, вместе прячутся в подвалах, население деморализующе влияет на войска. Да, я был под Ленинградом. Совершенно верно, жители Ленинграда вместе с армией обороняли город. Здесь же… Но я докладываю, что есть, и прошу разрешения, пока русские не сомкнули кольцо вокруг Кенигсберга, отойти к вам. Боеприпасы на исходе. Подземные заводы? Одни разрушены, другие забиты людьми, не работают — нет электроэнергии. Поэтому надо вывести гарнизон этой же ночью на соединение с группой «Земланд». Этой же ночью. В противном случае…

Рука, сжимавшая трубку, начала дрожать. Не разрешается. Приказ фюрера остается в силе — Кенигсберг не сдавать.

Чего боялся Лаш и знал, что это неотвратимо, произошло на следующий день, восьмого апреля. Русские, наступая с юга и севера, соединились в районе Амалиенау, отрезав Кенигсберг от Земландского полуострова. А вскоре адъютант принес и положил перед Лашем листовку с предложением командующего советскими войсками о полной капитуляции.

Каким-то образом несколько листовок оказалось в коридоре подземелья. Должно быть, солдаты из охраны, подобрав их на улице, разбросали, чтобы генералы и офицеры увидели собственными глазами. Одна листовка лежала возле двери кабинета Коха. Гаулейтер поднял ее, прочитал и быстро вернулся к себе, захлопнув дверь на замок.

Небольшой листок белел на полированном столе, и таким же белым стало лицо Коха.

На обратной стороне листка кто-то написал твердой рукой, тоже по-немецки, извещая о том, что обер-лейтенант Пауль Зиберт жив, и предупреждал: «Господин гаулейтер, вас ждет расплата».

Как попала сюда эта листовка, сунул кто-нибудь снаружи в вентиляционную трубу, подбросил к дверям, не имело смысла гадать и допрашивать охрану, объяснять, кто такой обер-лейтенант Зиберт. Одно ясно: в городе действует агентура русских и она проникла всюду.

Кох сжался весь. Из темных углов холодно смотрели знакомые глаза с беспощадным стальным блеском…

Когда Кох проводил так называемое в официальных секретных бумагах обезлюживание восточных земель, он не задумывался над тем, что испытывали выводимые на расстрел, — это для него не имело значения. Ему важно было страхом смерти воздействовать на тех, кто пока оставался жить, и добиться от них безропотного подчинения — страх должен быть присущ этим людям. Кох почти не видел обреченных на смерть, имел дело с отчетами, знал цифры, отдавал новые распоряжения — хитрый Кох давал чаще устные распоряжения, чтобы не оставить следов со своим именем, приказы объявляли коменданты. За этой уловкой тоже прятался страх, пока очень отдаленно. Скоро он приблизился вплотную, заглянул в лицо вот такими холодными, беспощадными глазами, и пришлось бежать.

«Но ведь Зиберта нет в живых, — пытался успокоить себя Кох, — это я знаю точно».

В прошлом году, будучи по делам в Берлине, он зашел в главное управление имперской безопасности, и там ему показали телеграмму, потому что она касалась его, как рейхскомиссара Украины. В ней говорилось, что первого апреля отрядом жандармов были захвачены в лесу и при сопротивлении убиты три советских парашютиста. По документам гестаповцы из Львова установили личности убитых. Руководитель группы имел фальшивые документы на имя обер-лейтенанта немецкой армии Пауля Зиберта, родившегося якобы в Кенигсберге: на удостоверении была его фотокарточка, где он снят в военной форме. Второй убитый был поляк Ян Каминский, третий — шофер Белов. Телеграмма, назвав руководителя группы, утверждала, что речь идет, несомненно, о тщательно разыскиваемом советском партизане и далее перечисляла, кого он сумел ликвидировать.

Эти имена были хорошо знакомы Коху. На Украине в городе Ровно неизвестный в форме немецкого офицера убил заместителя Коха — генерала Кнута, имперского советника Геля, «верховного судью» Функа. Там же был тяжело ранен правительственный президент Даргель, таинственно исчезли генерал Ильген и личный шофер Коха — Гранау. А во Львове среди бела дня человек в немецкой форме убил вице-губернатора Галиции Бауэра и высокопоставленного чиновника Шнайдера. Однажды рейхскомиссар Украины Кох принимал в своем кабинете обер-лейтенанта, назвавшегося Паулем Зибертом. Офицер этот разговаривал по-немецки безукоризненно, родом якобы из Восточной Пруссии, у его отца богатое имение в сорока километрах от Кенигсберга. Земляк! Молодой, с твердым взглядом, красивый, в аккуратном мундире и с боевыми наградами. Тогда Кох подумал: «Гордиться можно таким земляком!»

А этот человек давно охотился за Кохом, пришел в кабинет, чтобы застрелить, но какое-то неожиданное обстоятельство помешало ему воспользоваться пистолетом. Предвидя смерть от партизанской пули или гранаты, Кох убрался в Восточную Пруссию.

Правда ли, что Зиберт убит? Ведь в Ровно эсэсовцы докладывали о ликвидации советского партизана в немецкой форме. Может, тот, кто подсунул вот эту записку, знает лучше, и мститель с погонами обер-лейтенанта под тем же или другим именем находится в Кенигсберге? Его взгляд — как наведенное дуло пистолета.

И вдруг гаулейтер улыбнулся сам себе. Страшные глаза исчезли.

Гаулейтер пошел к командующему гарнизоном. Там он с видом глубокомысленным сказал Лашу:

— Я долго обдумывал ситуацию и пришел к выводу, что вы правы. Моя оценка ваших полководческих способностей многое значит, генерал. Да, надо отвести войска на Земландский полуостров.

— Рад слышать, — промолвил Лаш без всякого энтузиазма. — Но теперь сделать это весьма трудно. Мы отрезаны.　Всякие мысли о капитуляции прочь! — выкрикнул Кох и снова тихо: — Мы пробьемся. Я даю согласие, Берлин разрешит. Из Берлина прикажут командующему армией нанести одновременно встречный удар с использованием всех танков. Это обеспечит успех. Смотрите на карту, где удобнее прорваться.

Лаш посмотрел и ответил не скоро.

— Будет какая-то надежда, если ударим на узком участке от северной станции вдоль железной дороги. Дальше возле дороги — форт. По вчерашним сведениям, он до сих пор не сдался. Время удара — вечером, как можно позднее: меньше потерь, авиация будет мешать не столь сильно, как днем.

— Хорошо. Я сам буду говорить с Берлином.

Кох ушел на узел связи.

«Почему такая перемена, что задумал гаулейтер? Ведь почти никакой уверенности в успехе…» — тревожился Лаш, и, когда Кох, вернувшись, сообщил, что разрешение дано и, поскольку на него, как главу Восточной Пруссии, возложена ответственность за действия войск в Кенигсберге и на полуострове, он немедленно отбывает в Пиллау, чтобы вместе с командующим армией организовать встречный удар, — Лаш чуть не воскликнул: вот оно что! Гаулейтер изволит бежать…

Острый подбородок генерала еще больше вытянулся вперед, и в лице появилось что-то крысиное. Кох заметил его изумление, даже озлобление в быстро мелькнувшем взгляде и подумал:

«Ты сам, подобно крысе, первый хотел бежать отсюда вместе со своим негодным штабом, потерявшим управление войсками. Но ты не уйдешь без моего разрешения».

— Что же вы молчите? — спросил Кох.

— Я удивлен. Днем вы, господин гаулейтер, с большим жаром говорили о Кенигсберге, как о немецком оплоте на востоке, о том, что нам надо вместе драться здесь и выстоять. Теперь же… — и генерал закашлялся от пыли.

— Повторяю, вы были правы, и эта оценка делает вам честь, — ничуть не смутившись, сказал Кох. — Соединить гарнизон Кенигсберга с группой «Земланд» и тем самым усилить Четвертую армию, опирающуюся на Пиллау с морскими коммуникациями, — решение единственно верное. Это ваши слова, и я одобряю их.

— Если с военной точки зрения… — несмело возразил Лаш с тем же воровато-злобным взглядом. — Кенигсберг — столица гау, вы почетный гражданин Кенигсберга, глава области. Здесь люди со всей Восточной Пруссии. Допустим, я выведу гарнизон, но кто ответствен за гражданское население?

— Судьба гражданского населения, — голос Коха звучал с неестественной значительностью, — всего немецкого народа, нашего великого народа зависит от успехов армии. Каждому военному человеку это ясно.

— Да. Но гражданское население прячется в подземных заводах, подвалах домов. А есть категорический приказ… — мстительно намекнул Лаш гаулейтеру, который так ловко ускользает из Кенигсберга.

— Приказ фюрера от девятнадцатого марта об уничтожении всех военных объектов, предприятий промышленности, коммунального хозяйства, материальных запасов, безусловно, должен быть выполнен. Ответственность возложена на военные командные инстанции и гаулейтеров. Послушайте, генерал! — Кох возвысил голос с явственно угрожающей подозрительностью. — Уж не взбрело ли на беду вам в голову, что я намерен уклониться от выполнения приказа фюрера и убегаю отсюда?

— О нет, нет! — поспешно ответил генерал.

Отвернувшись, Кох подсчитывал вслух время, необходимое на перелет в Пиллау и на подготовку войск для контрудара. Лаш видел его длинные рыжие волосы с редкой белой остью.

«Старый лис! Недаром о тебе говорили, как о самом хитром и ловком гаулейтере Германии», — подумал он, решив не возражать больше.

Полезнее было бы направить в Пиллау старшего офицера штаба, а Коху остаться, но гаулейтер не пойдет на это.

С ним лучше не спорить. Эрих Кох пользуется безграничным доверием фюрера. Недавно по предложению гаулейтера был заменен командующий Четвертой армией. Задумает Кох — и генерал окажется в руках гестапо.

— Каждый из нас на порученном посту выполняет свой долг, — произнес Лаш с покорностью, — Давайте обсудим детали предстоящего.

В центре города был аэродром с подземными ангарами.

В вечерних сумерках из-под земли вынырнул самолет-разведчик, за ним — истребитель для сопровождения Коха. Они сразу же стали набирать высоту. Гаулейтер с тревогой смотрел по сторонам. Во время боев в Кенигсберге немецкая авиация была парализована. Советские летчики могли опасаться лишь зениток, истребителям постоянно летать не требовалось. В темноте работали главным образом штурмовики, они с малых высот отыскивали цели в освещенном пожарами городе.

Два немецких самолета, незаметно поднявшиеся, ушли в темное небо. В полной безопасности Кох совершенно уверил себя, что покинул Кенигсберг не из-за боязни встретиться с Паулем Зибертом, не потому, что Кенигсберг превратился в капкан для всех в нем находящихся, а вылетел с хорошо обдуманной целью, для важного дела.

И Лаш, в условленный час заслышав со стороны Земландского полуострова внушительный грохот артподготовки, подумал, что все сделано, пожалуй, как надо, и немедленно приказал открыть огонь из всех орудий и минометов по району Амалиенау, не жалеть последних снарядов: при выходе из окружения тяжелое оружие придется бросить.

У северной станции капитан Хён первым поднял в атаку своих солдат, чтобы нащупать слабое место в расположении русских войск, за ним должна двинуться вдоль железной дороги ударная группа из частей дивизии генерала Микоша.