Штурм

20

Из Пиллау гаулейтер поспешил к Гросс Хольштейну, где было намечено нанести главный удар по русским войскам, образовавшим фронт на полуострове, и прорваться навстречу гарнизону Кенигсберга.

Пока артиллерия вела артподготовку, танки выдвигались на исходные позиции. В окружении генералов и старших офицеров Кох наблюдал за сосредоточением пятой танковой дивизии. Гудели моторы, раздавался скрежет гусениц, иногда близко выплывали угловатые черные машины. Они выстраивались в две колонны и между ними занимали место бронетранспортеры с пехотой. Кох видел здесь обычную для немецкой армии организованность, четкое управление и совсем утвердился в мысли, что он поступил правильно, прибыв сюда: гарнизон Кенигсберга мало боеспособен и ничего существенного не добьется; все решит вот этот удар группы «Земланд».

Сосредоточение танков проводилось в полной темноте, со всеми мерами маскировки. Все шло по плану. Но с началом артподготовки русские усилили воздушную разведку. Одна из эскадрилий штурмовиков по каким-то признакам угадала, что тут затаились танки, и на бреющем полете атаковала их. Несколько машин загорелось. Русские не замедлили вызвать подмогу. Появились пикирующие бомбардировщики.

Огня на земле стало больше. Из черноты неба выныривали на свет голубоватые машины с алеющими звездами, обрушивали грохот взрывов, а огненные хвосты реактивных снарядов проносились почти горизонтально над дорогой, и там, где снаряды ударялись о бронированную цель, зажигался еще один костер. Зенитные пулеметы на бронетранспортерах открыли огонь по самолетам и обнаружили себя. Пехотинцы спрыгивали на землю, разбегались по лесу. Большой массив леса впереди, который предстояло танкам и пехоте преодолеть и затем уж ринуться в атаку, оказался под густым обстрелом тяжелой русской артиллерии.

Пятая танковая дивизия разваливалась, гибла в море огня. Какое-то время Кох тупо смотрел, не в силах понять случившегося. Задуманный отсюда удар с участием танковой дивизии, полностью сформированной и хорошо вооруженной, на деле превращается в небольшой эпизод сражения.

Чего вы ждете? — крикнул Кох. — Пока не останется ни одного танка?ꓺ

Пачкой взлетели в небо ракеты, вспыхнули яркой гроздью. Уцелевшие танки вместе с пехотой двинулись на отсечный огонь русской артиллерии.

Взрывы переместились дальше, из-за леса доносились резкие выстрелы танковых пушек, и гаулейтер сказал:

— Прорываются…

В десяти шагах от Коха и генералов находился пост полевой жандармерии и эсэсовцев. Сюда приводили поодиночке и группами солдат, у которых не хватило духу подняться с земли и пойти за танками в лес и дальше, где бушевал артиллерийский огонь. Это были главным образом фольксштурмисты — старики и подростки. Отдельно стояла группа солдат и унтер-офицеров — тыловиков, задержанных потому, что при бомбежке оказались в расположении не своей дивизии.

Пригнув голову, Кох медленно приблизился к тем, что испугались идти в атаку, и молча стал рассматривать их. Они жались в кучу; впереди оказались два фольксштурмиста: одному было около шестидесяти лет, другой — совсем мальчик. Отец и сын, вероятно. А может, дед и внук? Рядом с ними — пожилой солдат. Кох разглядывал его, испытывая удивление и смутную радость. Если бы гаулейтер был не в генеральской шинели и фуражке, не такой толстый, важный и без усов, а как этот пожилой солдат — в грязном обмундировании, с дряблыми щеками, то их трудно было бы различить. Генералы и старшие офицеры, обступив Коха, не видели сходства между ним и солдатом, а он, вообразив себя на секунду переодетым во все солдатское и отощавшим, как в зеркало смотрелся.

— Солдат фольксштурма? — спросил отрывисто Кох.

— Никак нет, мой генерал, — солдат не знал гаулейтера в лицо.

— Докладывайте!

— Солдат тринадцатого мотострелкового полка пятой танковой дивизии Рольф Бергер.

— Откуда родом?

— Хазенмоор, недалеко от Гамбурга, мой генерал.

— Родные есть?

— Нет, мой генерал, — пожилой солдат отвечал смелее, надеясь на помилование. — Жена умерла, сын погиб на фронте, дочь замужем, в Восточной Пруссии, — никаких известий.

— И ты струсил? Хорошо, что отвечать за тебя некому…

Гаулейтер распахнул полы шинели и левой рукой вытащил из кобуры пистолет. Солдат побелел, рыжие, как у Коха, ресницы стали видны отчетливо. Все фольксштурмисты в испуге отшатнулись от него. Гаулейтер выстрелил солдату в лицо и, когда тот упал навзничь, выстрелил еще, опять в лицо, потом повернулся к старику и мальчишке, спросил, кто они, и закричал:

— Какой позор! Семейное и групповое дезертирство!ꓺ

Он поднял пистолет, навел на юнца, и тот заверещал, как заяц. Выстрел в упор оборвал его визг, полный отчаяния. После другого выстрела гаулейтера, с той же левой руки, отец безмолвно рухнул на маленький трупик сына.

— Всех расстрелять! — повелительно махнул рукой гаулейтер.

Началась расправа. Жандармы и эсэсовцы пихали обезоруженных солдат прикладами в спины, отгоняли в сторону. Смертники падали, их поднимали ударами,

Всех прикончили выстрелом в затылок. Гаулейтер распорядился:

— Взять у них документы.

Чтобы не пачкаться, старший из эсэсовцев приказал задержанным тыловикам осмотреть убитых, и те принялись раздирать шинели и выворачивать карманы.

— Вот, господин гаулейтер, все тут… — сказал старший эсэсовец, поднося документы.

Кох презрительно отвел их рукой и кивнул на своего адъютанта.

— Родственники трусов и дезертиров будут репрессированы, — сказал он, обращаясь к генералам и офицерам. — Надо быть беспощадными, лишь при этом условии мы добьемся победы. И нужно верить, верить!ꓺ

Он кричал о незыблемой вере в фюрера, который создал великую Германскую империю, и эта империя никогда не погибнет, временные неудачи пройдут, оставленные земли будут возвращены. Он стремился заразить генералов бешеной страстью биться до победного конца, повернувшись лицом к востоку.

Но как бешенство выносит свой приговор человеку и смерть неизбежна через несколько дней, так и гитлеризм был перед неминуемой кончиной. Гаулейтер чувствовал это, и крик его явно был с нажимом.

Он думал о собственной жизни и потому застрелил солдата с рыжими, как у себя, ресницами.

Надсадно-фальшивый крик продолжался и тогда, когда стало ясно, что войска продвигаются очень медленно, а это означало неудачу, и множество танков горело, выпуская в небо клубящийся, коричневый в свете огней дым.

— Я надеюсь, что в этой операции, несмотря на тяжелые потери, вы добьетесь успеха.

Отдав приказание любой ценой пробиваться к Кенигсбергу, гаулейтер поехал обратно в Пиллау.

Узкая полоска земли, протянувшаяся к Пиллау, была изрыта траншеями вдоль и поперек. Тут множество бункеров, длинных и низких, с песком наверху — они мало заметны среди песчаных дюн; чернели только квадратные отверстия входов.

С моря дул влажный ветер. Кох смотрел туда, в темную под звездами даль.

— Господин гаулейтер, — наклонился к нему сидевший позади полковник из штаба армии. — Необходимы разъяснения. Осмелюсь сказать: здесь многих удивило ваше приказание, отданное из Кенигсберга три дня назад, — выделить морской транспорт для заключенных поляков. Между тем в Пиллау, как вы изволили видеть, ждут эвакуации раненые солдаты и даже офицеры — не хватает судов. А сколько гражданского населения! Тот транспорт был крайне необходим, но ваше приказание, разумеется, было выполнено без обсуждений. Однако возникли вопросы…

Кох обернулся. Резкие морщины, разделившие брови, стали еще глубже, заметнее.

— Кто может сомневаться в правильности моих распоряжений? Я действую по воле фюрера. Этот транспорт должен был вернуться в порт максимум через час.

— Да, он вернулся быстро.

— В том-то и дело… Остановитесь! — приказал гаулейтер шоферу.

Дорога здесь, огибая дюны, выбегала к морю. Под звездным небом небольшие волны, искрясь, перекатывались без пенистых гребней, и все же они были разные: одни темные, другие пестрые. Пестрые словно волокли на себе что- то тяжелое, с трудом поднимая и опуская от усталости.

Полковник подошел ближе к берегу. Волны накатывались почти бесшумно и, облегченно вздохнув, отходили. Стала понятна суть распоряжения гаулейтера. Заключенных поляков сбросили с транспорта в море, и теперь всюду на пологий берег — насколько хватал глаз и было видно весенней звездной ночью — волны не спеша, методично выталкивали трупы в полосатой лагерной одежде.

— Потрудитесь, — сказал Кох полковнику, — усилить патрулирование. Заключенные и пленные не должны подходить к берегу.

Долго еще море возвращало земле трупы людей, словно для того, чтобы показать: вот что сделал гаулейтер!

По ночам движение в Пиллау усиливалось: русские самолеты не бомбили вслепую город, забитый беженцами. Крытые машины мчались в порт, беспрерывно гудя. Всюду сновали эсэсовцы, кричали, угрожали, но, кажется, без толку. Все солдаты, способные держать оружие, находились на переднем крае группы «Земланд». В порту скопились беженцы с колясками и чемоданами и столько раненых, что крики и угрозы не действовали на них. Разговор шел об одном: как бы поскорее уехать.

— Через час отправляется еще один транспорт. Возможно, посчастливится и нам.

— Транспорты уходят и не доходят: русские торпедные катеры и подводные лодки топят их. Ночью все же надежнее — с неба меньше опасность.

— Я отправился бы немедленно.

— Господин гаулейтер заявил: все раненые будут эвакуированы. Гаулейтер остается здесь. Русские сюда не придут, я уверен.

— То же говорили о Кенигсберге…

— Но будем надеяться на лучшее.

В порту у мола стояла громадная баржа. К ее высокому борту прижался небольшой буксир — эти два столь разных судна напоминали кита-великана со своим детенышем. Было много и других судов, но люди, столпившиеся в порту, замечали, что крытые машины, придя из города или еще откуда-то, чаще останавливались возле баржи, в нее сгружались ящики и тюки, хорошо упакованные, затем некоторые спускались с высокого борта баржи на буксир.

Низкие тучи накрыли море. Раненые, многие полуодетые, дрожали и не покидали порта, надеясь попасть на транспорт.

Во второй половине ночи, ближе к утру, когда беженцы и раненые солдаты, намучавшись в напрасном ожидании, уснули где попало, к молу проскочил черный мерседес. Эсэсовцы, пропустив машину, сомкнули цепь, перегородили мол. Дальше, около баржи, стояла группа военных. Открылась дверца машины. Из нее вылез человек в штатском — неказистое пальто, шляпа-котелок, на ногах черные ботинки.

Кох! До сих пор он ходил в генеральской форме, сейчас ничто не отличало его от обыкновенного горожанина. Военные, среди них были два генерала, переглянулись.

Кох посмотрел в море и на небо, прошелся по молу и остановился перед военными. Все ждали, что он скажет? Пробиться к Кенигсбергу не удалось, гарнизон там долго не продержится. Скоро надо ожидать сильного удара русских в сторону Пиллау. Почему в такой обстановке гаулейтер решил уехать, куда?ꓺ

Понимая, что в таком виде кричать и угрожать не следовало и перед отъездом совсем не годилось, Кох заговорил вкрадчивым и тихим до шипения голосом:

— Я отъезжаю для того, чтобы объединить все войска, сражающиеся в Восточной Пруссии и Померании. Сейчас они разрозненны. Войска оперативной группы «Земланд» и оставшиеся на косе Фрише-Нерунг, в устье Вислы, на косе Хель, гарнизон Кенигсберга… Да, да, и гарнизон Кенигсберга. Он будет сражаться до последнего солдата — таков приказ, и русские дивизии лягут там обескровленные. Все наши войска войдут в состав единой армии, которой дадим название «Восточная Пруссия». Здесь, на Земландском полуострове, — основные наши рубежи, главный плацдарм, это вы должны помнить. Придет день — отсюда мы ударим по врагу и победим. А пока нужно выстоять. Вспомните блистательный пример Фридриха Великого. Он в совершенно безнадежной, казалось бы, ситуации, вопреки всяким паникерам и маловерам, выстоял, добился победы и возвеличил Пруссию. Сейчас главное в том, чтобы верить и держаться. Я хорошо знаю вас, господа, и вы меня… Поэтому скажу: скоро, очень скоро фюрер даст новое оружие, какого еще не знает ни одна армия, поверьте мне. Это оружие все изменит, и мы победим. А пока надо стоять. У вас отлично подготовленная оборона. Не должно быть никакого отхода войск. Отход был бы преступлением. Законы рейха беспощадны. Трусов и паникеров расстреливать на месте — право каждого боевого офицера. Пусть все они знают это право.

Кох говорил не повышая голоса, посматривал в небо и на море.

— Путь ваш, господин гаулейтер, предвидится опасным, — сказал один из генералов. — Желаем полного благополучия.

— Благодарю. Генерал Вартман со своим штабом благополучно прибыл на остров Борнхольм. Балтийское море — немецкое море. Тем не менее, меры предосторожности приняты.

Кох и сопровождавшие его эсэсовцы прошли на баржу, затем по трапу спустились на палубу маленького буксира. Сильно пахло нефтью, и вода в море была черная, как нефть. Суетились матросы, топот их крепких ботинок раздавался повсюду на железной палубе. Кох прошел в каюту. Без команды буксир медленно двинулся вдоль борта баржи и остановился возле носа ее. Оттуда сбросили канат. Матросы ловко закрепили концы, сделали все быстро, удивляясь, однако, тому, что понадобились канаты: ведь баржа самоходная.

Буксир тихо, без огней направился в море. На корме остались двое матросов — связистов. Они крутили большую катушку, спуская в воду телефонный провод. Эти понимали, для чего был прикреплен канат, — чтобы не оборвался провод: он длиннее каната. Из предосторожности Кох отказался от радио — телефоном он связан с баржей, на которой есть рация.

Баржа тронулась с места, пошла за буксиром. Издали неясный силуэт ее напоминал скирду сена, потемневшего под дождями.

В море вышло еще одно судно, по форме — ледокол. Оно следовало за баржей, немного в стороне от нее.

— Куда плывем? — спросил матрос-связист своего товарища, когда катушка остановилась.

Старший связист не ответил. И матрос, спросивший, куда идет судно, сказал, плюнув за борт:

— Вернее всего — на дно. Заметят русские катерники, и нас, как слепых котят… Перед смертью узнать бы, далеко ли плыть собирались?

Старшему тоже не хотелось на дно морское.

— Можно догадаться. Полагаю, в Германии гаулейтеру делать нечего. Плыть в океан на таком суденышке немыслимо. Значит — в Данию.

— Доберемся ли?ꓺ

Примерно через полчаса на буксире объявили тревогу. По команде матросы обрубили канаты и телефонный провод. Баржа отстала, ледокол торопливо отвалил в сторону. Приняв эти два судна за крупные военные транспорты, русские катерники нацелились на них, атаковали.

Хитер Кох, старый лис! Огромная баржа была отвлекающей мишенью.

Огненный столб взметнулся в море — там, где находилась баржа. Что-то черное на миг высунулось косо из воды и сразу же исчезло вместе с пламенем.

Эта жертва спасла маленький буксиришко. Он наддал ходу и продолжал свой путь к берегам Дании уже без конвоя, в темноте, глубоко осевший, — волны катались по палубе, над водой торчали труба да капитанская рубка.

В своей каюте Кох сидел возле закрытого иллюминатора. Свет настольной лампы падал на разложенные солдатские книжки. Среди них Кох нашел книжку Бергера и стал внимательно рассматривать ее.

Район Гамбурга, откуда был родом этот Бергер, очевидно, займут англичане или американцы. Они не так страшны, как русские или поляки. В крайнем случае, Рольф Бергер «воскреснет». Под этим именем можно приехать в Хазенмоор или в другой поселок около Гамбурга. Сельскохозяйственный рабочий. Родственников нет… Найдутся люди, которые «признают» Рольфа Бергера. Борьба будет продолжаться…

Волны раскачивали судно. Каюта, обшитая деревянными досками, похожая на купе в железнодорожном вагоне, скрипела. Кох почувствовал неприятный запах гнилья, сырости. Видимо, дерево было поражено грибком. Этот старый буксир давно не ремонтировался, доживал свой век.

Кох перевернул еще один листок солдатской книжки и вдруг увидел клочок белой бумаги, вложенный в нее. Торопливой рукой на нем было написано: «Господин гаулейтер, предупреждаю: обер-лейтенант Пауль Зиберт следует за вами».

Кох вздрогнул и оглянулся. Он был один, каюта скрипела; его одежда — серое пальто, висящее на стене поверх длинного темного плаща, — раскачивалась, и на миг показалось, что это болтается повешенный…

Опять вспомнилось Ровно, бегство оттуда в Кенигсберг. А в Кенигсберге — предупреждение на листовке. Что это — доброжелатель предупреждает или бессмертный мститель преследует? Истинный доброжелатель указал бы, где этот мститель. Кто подложил записку? Документы у растрелянных возле Гросс Хольштейна брали солдаты, задержанные эсэсовцами и жандармами. Возможно, тогда подсунута записка? Адъютант вне подозрения. Здесь, в каюте, солдат- связист устанавливал внутренний телефон. Документы находились в кармане пальто…

Кох торопливо порвал записку. Потными руками он раздирал и комкал документы расстрелянных и, отдышавшись, вызвал к себе капитана буксира.

Капитан оказался таким же старым, как и его суденышко. Он был жилистый, сухой, и, когда двигался, чудилось, что руки и ноги его в суставах скрипят, как деревянная обшивка внутри буксира.

— Это — немецкое судно? — спросил Кох, сидевший не у столика, освещенного лампой, а в темном углу каюты.

Капитан от изумления не знал, как ответить на глупый вопрос.

— Это черт знает что, но только не немецкое судно! — выкрикивал из угла Кох, а капитан стоял у двери и пожимал плечами. — У вас в команде — предатель! Ваше гнилое корыто везет шпиона.

— Не может быть этого, господин гаулейтер, — сказал капитан трескучим голосом. — Я убежден…

— В Пиллау брали кого-нибудь к себе в команду?

— Двух телефонистов. Раньше их не было на буксире, они не требовались. Мы не ожидали, что нашему судну выпадет такая высокая честь. Нас торопили со сборами… — сбивчиво объяснял капитан.

— Один из телефонистов — предатель, — сказал Кох, грозно надвигаясь на капитана. — Что вы удивляетесь? Связисты — самые осведомленные люди среди солдат. Особенно телефонисты. Они знают, где какой штаб находится, им многое известно. И предатель под видом телефониста проник на ваше судно.

— Но оба связиста тщательно проверены. Я ручаюсь…

— Проверить еще раз и доложить!

Капитан ушел, разводя руками. Кох не мог находиться один в каюте и поднялся на палубу.

По времени уже должен был начаться рассвет, но его задерживали густые тучи, лежавшие на горизонте. Подул норд-ост, холодно-колкий, порывистый. Тучи сдвинулись, и в той стороне, где находился невидимый Кенигсберг, внезапно всплыло солнце — на воде от горизонта до буксира пролегла багряная полоса; она тянулась за убегающим Кохом, как его кровавый след. Волны расплескивали эту багровую полосу, наваливаясь, отмывали куски, но она опять схлестывалась и становилась все шире и ярче.