Штурм

11

Корпуса Сорок третьей армии наступали двумя эшелонами: по две стрелковых дивизии в первом и по одной — во втором эшелоне. Такой же боевой порядок приняли дивизии: два стрелковых полка двигались в первой линии, третий следовал за ними. В полках два батальона действовали как штурмовые отряды и один был резервный. Штурмовой отряд, если не удавалось взять форт, обходил его. Это требовало немедленного ввода в бой подразделений второго эшелона.

Форт, о котором Сердюк говорил маршалу как о «своем», оказался в полосе соседней дивизии другого корпуса, потому что войска переднего края сдвинулись, освобождая место для свежих сил. Сосед справа штурмовал форт, но безуспешно, и оставил его блокированным. К тому времени пиния фронта западнее Кенигсберга прогнулась, правофланговый корпус поворачивался против оперативной группы немцев «Земланд», тесня ее на запад, и форт оказался ближе к штабу Сердюка, за спиной дивизии, и его «передали» Сердюку. Комдив оцепил форт одним батальоном, без танков и самоходок, лишь с полковой артиллерией, поручил заботу о нем своему заместителю Афонову, а сам двигал штурмовые отряды в Кенигсберг, и они вместе с частями других дивизий пробивались на соединение с гвардейцами Одиннадцатой армии медленно и с тем упорством, с каким долбят скалу с двух сторон для новой дороги в горах.

Штаб дивизии оставался пока в так называемом «Рабочем поселке». Здесь в двухэтажных домах-коттеджах раньше жили специалисты немецких военных заводов. Большой парк отделял этот поселок от Кенигсберга; в чаще плешинами белел нерастаявший лед на прудах. По дороге через этот парк приехал в штаб Сердюк, покинув наблюдательный пункт, чтобы ускорить доставку боеприпасов.

Когда он поднялся на второй этаж, там в большой комнате его ждали Афонов и Веденеев. Генералу принесли документы на подпись, и он присел к столу.

Афонов быстро ходил по комнате, от двери к столу и опять к двери, ожидая с видимым нетерпением, когда Сердюк кончит работу и можно будет поговорить с ним.

Едва комдив отодвинул подписанные бумаги, как Афонов подошел к нему.

— Ну, разрешите же, товарищ генерал! — сказал он, недовольный тем, что комдив оставил его ответственным за форт и не позволяет штурмовать. — Я разделаюсь с этим проклятым фортом, сам буду командовать батальоном.

Сердюк раздумывал, потирая ладонью голову. Ему нравилась воинственность Афонова — в рослом и крепком на вид полковнике было много энергии. Но генерал не любил спешить без надобности.

— Стоит ли тратить силы на форт? Полагаю, не стоит. Кенигсберг скоро будет окружен, ему крышка. Гарнизон форта сложит оружие. Куда он денется!

— Зачем нам, товарищ генерал, угроза в тылу и возле штаба? С ней лучше покончить и высвободить батальон Наумова. Форт — прямо-таки чирей на спине, мешает! — доказывал Афонов, и в этом был свой резон.

У Веденеева сложился особенный план насчет форта. Но одна попытка начать переговоры с немецким гарнизоном о сдаче ни к чему не привела, и перед той решительностью, с которой говорил Афонов, задуманный Веденеевым план мог показаться осуществимым не скоро или вообще безнадежным. Слушая полковника, Веденеев сознавал свою слабость, испытывал нечто вроде зависти. Это похоже на то чувство, с каким физически измотавшийся человек смотрит на здоровяка, уверенного в своих силах; но и у того от неопытности есть своя слабость.

Помедлив немного, комдив согласился с полковником.

Афонов приехал в батальон Наумова и сразу взялся за дело.

Щуров и Жолымбетов держались вместе. Они приползли к земляному валу перед рвом и, убедившись, что оказались впереди других бойцов батальона, залегли пока.

После бешеной работы нашей тяжелой артиллерии перед наступлением от земляного вала мало что осталось. Земля осыпалась в ров. Туда же попадали срубленные деревья, они плавали на воде, упирались сучьями в дно, и местами образовались сплошные завалы. Деревья лежали и перед рвом; прячась за ними, можно было наблюдать за фортом.

На отвесных стенах его виднелось множество выщербин. Вероятно, ни один снаряд не прошел сквозь толщу железобетона и кирпича. Немцы оставались неуязвимы. Они сыпали пулеметные очереди из амбразур и сверху форта. Огонь был таким плотным, что ветки деревьев на валу вздрагивали и качались, как под крупным дождем. Дымовые шашки не помогали — и вслепую то одна, то другая пуля попадала в цель.

Особенно губительным был огонь из углового капонира — пулеметы простреливали весь ров, и невозможно подступиться к стенам форта, покуда действовал этот капонир.

Получалась заминка.

Недалеко постреливали пушки: впереди, ударяясь о стены форта, рвались снаряды, и двойное эхо четко звучало над водой канала.

Безголосые бойцы ползали по земле, выискивая укрытие от пуль. Протяжный стон раненых сливался с воем пуль и гнусавым сипением ветра, путавшегося в сучьях деревьев.

— Это не война, а хреновина одна, — Щуров приподнял голову и снова ткнулся носом в землю, сильно пахнувшую весенней влагой.

Очевидная напрасность этой атаки все больше злила Щурова. Не ожидал он, что майор Наумов, такой вежливый, умный, расчетливый, положит своих бойцов перед фортом под пулеметный огонь. О том, что и Наумовым сейчас командуют, заставили делать так, Щуров не думал — чем выше командир, тем больше у него должно быть ума.

Досада, охватившая Щурова, сменилась невыносимой тоской. Ну что тут поделаешь? Враг палит из надежного убежища, не жалея патронов, и приходится лежать почти на открытом месте — хоть в землю провались. Щуров с обидой чувствовал себя обреченным: не сию минуту, так чуть позднее, а пуля все равно найдет — они вон как густо летят над головой, обрывают ветки и шлепаются рядом. Одна задела шапку. Щуров пригнул голову, вдавил подбородок в землю. Сквозь зубы сказал Жолымбетову:

— Тут нам хана. Почему нет команды? Слышишь, комсорг?

Аскар оглядывался, рыская черными узкими глазами, но никого из командиров не видел. А Щуров в полнейшей беззащитности кусал губы.

— Так и будем ждать? Я больше не могу. Назад без приказа нельзя. Зато можно вперед. И лучше уж… Невмоготу лежать. Я как приговоренный, слабею… Эх, была не была, не в первый раз! Слушай, Аскар, дай мне автомат и ползи к саперам, пусть они половчее кинут к угловой амбразуре пару шашек. Кто там близко? Одолжи противотанковую. Ну, Аскар, следи за мной.

Щуров оставил Жолымбетову ручной пулемет, сунул себе за пазуху тяжелую гранату.

— Погоди, — удержал он Аскара, который пополз к саперам. — Передай по цепи. Уложат обоих — этого я не хочу. Следи за мной отсюда.

Прижимаясь к земле, он выбрался на вал, обернулся.

— Пока…

— Пойдешь? — спросил Аскар, тоже поднимаясь на полуразрушенный вал, чтобы лучше видеть.

— Пойду, Аскарчик.

— Руку! — Жолымбетов хотел пожать руку товарищу, тот отмахнулся.

— Ничего…

Дымно вспыхнули шашки, брошенные саперами. Щуров веретеном скатился с земляного вала в ров, к воде, вскочил и, пробуя ногой то одно, то другое дерево, стал по ним перебираться. Над головой — свист пуль. Щуров прохрипел, тяжело дыша:

— Сквозь дым зрят сволочи! Эх, пропаду, если не угроблю их!ꓺ

Он еще не окунулся в самый густой дым, закрывавший форт, и глянул назад. Неясно виднелся берег. И показалось, что там лежит по плечи в воде человек. Он лежит среди деревьев, ухватившись за кромку земли, и пытается встать. Нет, это не показалось. Это — наш боец. Почему раньше никто не заметил?ꓺ

Дым, наползавший от форта, совсем заволок берег — там уже ничего не различить.

Щуров перебрался через ров, поднялся к форту и впритирку к холодной, влажной стене его побежал туда, где был капонир. Совсем близко над головой протарахтел пулемет. Щуров крепче прижался спиной к стене и увидел амбразуру справа от себя. Ерунда получалась: бросать надо с левой руки или взять гранату в правую, отойти на два шага, чтобы стена не мешала размаху. Отходить — это много опаснее, зато бросок будет верный.

Щуров переложил гранату в правую руку, не сводя взгляда с черного квадрата амбразуры, отскочил от стены, размахнулся и — попал точно! Он успел снова прислониться к стене. Внутри капонира прозвучал глухой, но сильный взрыв.

Не оглядываясь, Щуров побежал вдоль стены назад. Он споткнулся о что-то, упал, больно ударившись коленкой, вскочил и побежал дальше, но уже не с прежней быстротой. Он ожидал, что сейчас штурмовики хлынут через ров, и все кончится.

На верху форта зачастили сразу три пулемета. Наши пушки стали бить по ним. Никакого движения через ров не замечалось, и не могло его быть под сильным пулеметным огнем. Щурову ничего не оставалось, как возвращаться.

Дым поредел. И теперь немцы разглядят того, кто так ловко метнул гранату в амбразуру. Но он перебирался через ров уже со сноровкой, быстрее, прыгая с дерева на дерево.

На обратном пути Щуров опять увидел раненого, который лежал под берегом среди деревьев, двигал руками, поднимал голову; шапки на нем не было, длинные мокрые волосы закрывали половину лица. Это был, вероятно, командир.

Достигнув берега, Щуров хотел поспешить на помощь. Сильный удар в бок свалил его. Берег стал подниматься, заслоняя небо, и опрокинулся на Щурова тяжелой темнотой.

Он очнулся и увидел склонившегося Аскара, узнал того бойца, который дал противотанковую гранату. Оба торопливо срывали с него одежду.

— Куда тебя ранило?

— Не ранило. Конец…

Он лежал там же, за земляным валом, откуда пошел ко рву.

Аскара поразило то, что на побелевшем лице вдруг явственно выступили веснушки; глаза Щурова тоже изменились: поблекли, в них гасли последние искорки.

Из-под бока, шевелясь, вытягивался красный лоскут. — Щуров видел это, но не хотел смотреть и не в силах был отвернуться…

— Много прошел назад и вперед, — проговорил он, слабо дыша. — И не дошел. Обидно, горько… Аскарчик, наклонись ближе. Прошу тебя в последний раз: отыщи мою сестренку Катю. У нее больше никого нет. Она где-то здесь. Всю Германию пройди, отыщи, будь ей братом.

— Найду, непременно найду!ꓺ — ответил Аскар, глотая слезы.

Поклянись, — требовал Щуров. — Помнишь, ты рассказывал… Когда шли от границы… Один из наших взял на границе горсть земли… Да не мешайте — все равно помираю. Точно. Не трогайте. Вот сбили память, — пожалел он и вспомнил: — Земля в кармане…

И протянул руку со скрюченными пальцами к красной лужице, сгреб в горсть землю, сдавил из последних сил. Между пальцами сочилась кровь.

— Возьми, Аскарчик, и поклянись, — не говорил, а шептал невнятно Щуров, закрывая глаза. — Поклянись, что отвезешь это в родную деревню, положишь там, где стояла изба.

— Клянусь! — Аскар принял в руки бурый ком земли с отпечатками пальцев друга, замотал в платок и опустил себе в карман.

— Аскар, еще что-то… — Щуров открыл глаза. — Там, под берегом…

Он хотел сказать о раненом и не смог.

Так и умер с открытыми глазами, тускло смотревшими в небо, одинаковое над всей землей.

Афонов позвонил Сердюку и сообщил, что первая попытка овладеть фортом окончилась неудачно. Огонь противника сильный, единого порыва в штурме не получилось.

— Что вы намерены делать? — спросил генерал.

— Повторить штурм. А недостатки учтем.

Сердюк, помолчав, сказал:

— Приезжайте сюда, подумаем вместе.

Афонов приехал, и комдив спросил в первую очередь:

— Сколько потеряли?　Убитых семь, человек двадцать ранены.

— Фамилии погибших? — Это спросил Веденеев, сидевший рядом с генералом.

Афонов назвал Щурова, еще командира взвода, остальных не знал.

Эх, Щуров, Щуров!ꓺ Долгий и горький путь пройден вместе от Беловежской пущи и до Десны летом сорок первого года. Он дважды побывал в госпитале, возвращался в родную дивизию. И вот…

— Вы верно говорили, товарищ генерал: напрасные жертвы… — Веденееву хотелось, чтобы Сердюк повторил это, и пусть Афонов больше не заикается о штурме форта.

Сердюк не хотел спора. Он заметил, как подергиваются губы у Веденеева и на щеках выступают пятна, понял, что начальник политотдела решительно не согласен с Афоновым и надо сказать твердое слово.

— Неразумно снова штурмовать. Ничем не оправданные жертвы… Таково мое мнение. И ваше, товарищ подполковник? Тогда все.

Афонову не понравилось, что комдив как бы ищет поддержки у начальника политотдела: ведь генерал, полновластный единоначальник!

— Вы, товарищ генерал, сказали: «Подумаем вместе». И я поделюсь сомнением: разумно или неразумно… —говорил Афонов, не тая обиды на Веденеева. — Воевать опаснее, чем бумажки писать.

Веденеев поднялся от стола, сухие в морщинах пальцы вцепились в спинку стула.

— Как вы сказали?

Афонов смягчившимся голосом ловко повернул разговор.

— Я, товарищ подполковник, о письме гитлеровскому генералу… До чего додумались!ꓺ

— А вы заявили бы это начальнику политуправления фронта. Они там без нас решили.

— Я имею в виду не замысел, а исполнение его. Письмо, наверное, не вручено. Одна видимость дела, а донесение послано — все в порядке.

Веденеев, с легко ранимой душой, не нашел, что сказать. Действительно. Майсель мог и не вручить письма. Оно, пожалуй, ничего не изменило бы, и все же надо бы точно знать, выполнено ли задание. Сжимая спинку стула так крепко, что кожа на суставах пальцев побелела, Веденеев смотрел на Афонова, на его мясистый нос и щеки, пылающие здоровым румянцем, и думал:

«Оговорился! А ты юлишь… Можешь даже рассмеяться и превратить все в шутку, но я не поверю — ты не шутишь. Комиссара бы, как было в сорок первом и втором, для тебя одного. Будь я сейчас комиссаром — быстро поставил бы на место…»

А полковник, не слыша возражений Веденеева, довольный его молчанием, продолжал доказывать Сердюку:

— Действовать надо и как можно быстрее. Уже взяты все форты вокруг Кенигсберга, остался только на нашем участке. Это неприятно для дивизии, товарищ генерал.

— Почему же не взяли его?

— Форты четвертый и пятый, как я слышал, товарищ генерал, батальоны других дивизий штурмовали по нескольку раз. И мы должны…

Афонов настаивал: надо действовать. И придумывал убедительные доводы, горячился. Ему очень хотелось взять форт с боем — это будет расценено как большая победа, его личный подвиг. И Веденеев должен был действовать по-своему разумно. Совладав со своими нервами, он попросил:

— Товарищ генерал, отдайте форт нам.

Комдив поднял брови — просьба неожиданная и не совсем понятна.

— То есть?ꓺ

— Нам, политотдельцам, — Веденеев усмехнулся. — Которые бумажки пишут… Но я со всей ответственностью прошу. Мы проведем хорошо обдуманную операцию по разложению гарнизона форта.

— Напрасная трата времени, — бросил Афонов.

— Но не крови, — отозвался Веденеев, не глядя на него.

— Как сказать! — возразил полковник. — Говорят: время дороже всего. Оттяжка во времени на войне стоит крови.

Веденеев решил стоять на своем.

— Для начала пошлем в форт двух немцев. Перебежчик унтер-офицер Штейнер — человек надежный, охотно пойдет. Обер-лейтенанта Майселя мы меньше знаем. Что ж, проверим! Он будет старшим. Очень важно — немцы будут разговаривать с немцами. Напишем ультиматум.

— Уговаривайте, цацкайтесь, — хохотнул Афонов, отвернувшись.

— Действуем не по чувству и желанию, а так надо по рассудку.

— Действуйте, — сказал Сердюк Веденееву.

Начальник политотдела вызвал инструктора Колчина, вдвоем они стали писать ультиматум.

Тем временем Афонов пристально рассматривал карту, свежие пометки на ней: полки продвинулись дальше; форт, обведенный синим и красным карандашом и, верно, похожий на чирей, находился ближе к штабу и медсанбату, чем к полкам. А гарнизон форта немалый: триста человек с пушками и пулеметами. В батальоне же Наумова, блокировавшем его, нет и двух сотен бойцов.

Афонов оценивал обстановку вполне серьезно:

— Дело с разложением гарнизона может затянуться. Такое дается не скоро, и товарищ подполковник, очевидно, понимает это. А ну как немцы предпримут сильную контратаку? Тогда гарнизон сделает вылазку из форта. Непременно! И окажемся мы между двух огней. Я остаюсь при своем мнении: надо бить и добивать врага, а не уговаривать его.

— И я не хочу обниматься с ним, — резко сказал Веденеев. — Здраво рассуждая, так надо. Хина — штука очень горькая, а приходится глотать. Надо уговаривать, агитировать.

— А уверенность, что будет польза?

— Не могу, конечно, поручиться за немцев, — ответил начальник политотдела. — Убедить их в безнадежности сопротивления, когда они находятся под единым командованием и, возможно, имеют радиосвязь с Кенигсбергом и группой «Земланд», — дело не простое. Но ведь у нас никто не сомневается, что мы скоро возьмем Кенигсберг и очистим полуостров. Капитулирует и форт. Возле него мы не прольем больше ни капли крови. Вот что важно.

— Да, да, — подхватил Сердюк, у которого даже при неминуемых потерях болела душа. — Скоро вообще конец войне. И просто грешно перед отцами, матерями, женами, детьми наших бойцов посылать их на смерть, если можно обойтись без этого. Действуйте, товарищ подполковник.

Однако в этот день направлять парламентеров было уже поздно: начинало темнеть. Майсель, неохотно согласившийся идти в форт, доказывал, что оттуда трудно разглядеть белый флаг, а и заметят, так могут оправдаться — темно! И комендант прикажет стрелять. Это вызвало у Веденеева и Колчина подозрение: надежен ли обер-лейтенант? Прав он лишь в том, что ночью вести переговоры очень трудно, лучше отложить до утра.

— Ну вот! — гаркнул Афонов. — Началась волынка. Будет же нам неприятностей с этим фортом!

— Ничего. Добьемся капитуляции без крови, — сказал Веденеев, сохраняя спокойствие и уверенность в начатое дело. — Форт — своего рода барометр, гарнизон будет реагировать на то, что происходит за стенами. В Кенигсберге дела идут успешно. Скоро встретимся с гвардейцами.