Штурм

6

Фронт лег громадной тяжелой подковой, охватив Кенигсберг. На юге шип ее вонзился в побережье залива Фришес-Хафф — здесь сосредоточивались главные силы Одиннадцатой гвардейской армии. Восточнее города, от реки Прегель и дальше, по изгибу расположились войска Пятидесятой армии. На севере мощный шип этой подковы составляла ударная группировка Сорок третьей армии, справа к ней примыкала Тридцать девятая армия, которая вместе с Пятой была нацелена против немецкой оперативной группы «Земланд».

Южнее Кенигсберга местами еще шли бои с противником, прижатым к заливу.

Генерал Гарзавин с утра и до позднего вечера носился на «виллисе» из бригады в бригаду, и всюду, за ним следовала автомашина с будкой, над которой раскачивался прут антенны с ершистыми усами на конце. В машине у аппарата сидела радистка. Гарзавин всегда называл ее просто Ниной, а она его при людях — «товарищ генерал», наедине по имени и отчеству.

Вернувшись к себе, Гарзавин увидел дочь. Это удивило его.

— Ты не ожидал меня? — сказала Леночка, поднявшись с дивана.

— Да. В такое время…

— А я насовсем приехала.

Это его не обрадовало.

— Почему? Разве там стало плохо?

— С отцом лучше. Я тебе, папка, завтра все расскажу. Устала за дорогу — на попутных пришлось.

— Надеюсь, с Сердюком рассталась по-хорошему?

— Не удалось поговорить. Он все время занят, — неопределенно ответила Леночка и зевнула. — Спать хочу.

— Поужинаем сначала.

Отец вызвал ординарца, сказал насчет ужина, умылся и сел за стол. Леночка смотрела на него и думала:

«Какой он у меня статный, представительный! И красивый. Я в него выдалась. Мать тоже была красивой и вдруг как-то сразу постарела и подурнела».

— О чем грустишь? — спросил отец.

— Мать вспомнила.

— Да-а… — протянул он и замолчал.

— Прошлое вспомнилось, — добавила Леночка.

Когда-то, еще задолго до войны, они жили в Ленинграде все вместе: отец, мать и Леночка. Еще была бабушка, мать отца, она жила отдельно. Отец носил военную форму. Он уехал в Москву учиться в академию, сначала наведывался домой часто, потом реже и реже. Бабушка, приходя, упрекала маму за то, что у нее есть «друг». Это было мамино слово. Мама была тоже очень красивой, всегда нарядной. Леночка восхищалась ею и думала, что друг — это очень хорошо. Однажды отец приехал суровый, неразговорчивый. Тогда Леночка услышала слово «развелись» и подумала: это относится к ней, потому что бабушка забрала ее к себе, а отец уехал служить в армию.

Мама по праздникам навещала Леночку и жаловалась на работу — очень много приходится работать. Бабушка смеялась и сердилась: «Ври, ври! Замуж бы лучше выходила, пока молода. А ребенка не трогай, недостойна…» Леночка чувствовала обиду за мать, которую посылают «замуж». Но ей нравилось, что бабушка учила ее всюду — в школе и ребятам на улице — говорить: «Я дочь майора Гарзавина». Она так и говорила.

И вот началась война. Когда немцы стали подходить к Ленинграду, бабушка не захотела никуда уезжать — «Здесь много прожито и пережито, здесь и умру». А Леночку разрешила маме забрать с собой, и они уехали в Алма-Ату. Мать и здесь нашла «друзей».

Леночка повзрослела, и понятней стало то, что она видела и о чем слышала.

Радио передавало, и в школе говорили о героизме наших воинов на фронте. Ребята-одноклассники загадывали, когда их возьмут в армию, мечтали о подвигах. А вечерами у матери собирались гости, веселились за столом, разговор шел о том, кто выгоднее обменял продукты и что почем на базаре. Слушать было противно, и как-то вечером Леночка, не выдержав, бросила с презрением.

— Бессовестные люди!

Все стихли и посмотрели на мать. Она смущенно заулыбалась гостям:

— Не принимайте всерьез…

Гости склонились над тарелками. А Леночка, возмущенная, с разгоревшимся лицом, продекламировала — только четыре строки:

Эффект получился совсем неожиданный. Гости положили вилки, ложки на стол, и… — раздались хлопки аплодисментов. Мать сказала:

— Леночка мечтает о фронте. А ей в артистки пойти бы.

Гости охотно согласились:

— Несомненные способности.

— К тому же — красавица.

— Продекламируй нам, Леночка, еще что-нибудь.

— Фальшивые вы… Как не стыдно! — крикнула она и выбежала за дверь.

Вскоре после этого приехал отец. Погоны полковника, ордена. Он приехал всего на два дня и только ради дочери.

Они сидели в парке и говорили о том, как ей быть. Отцу очень не нравилось, что она живет с матерью. Леночка сказала:

— Поеду с тобой на фронт, хоть санитаркой.

Отец не согласился — молода. Договорились так: Леночка поступит в медицинское училище, потом можно и на фронт. Отец разыскал в Алма-Ате эвакуированную сюда с Украины семью своего фронтового товарища полковника Сердюка, и Леночка поселилась у Сердюков. Она окончила училище и военные курсы. Отец не решался взять ее к себе — отдельную танковую бригаду то и дело перебрасывали с одного участка фронта на другой, и дочери с непривычки придется труднее, чем в медсанбате стрелковой дивизии. Он списался с полковником Сердюком, попросил его взять Лену в свою дивизию.

Вот каким образом она оказалась в дивизии Сердюка. Отец давно уже стал генералом, командует корпусом, а почему-то не берет дочь к себе. Леночка приехала к нему без приглашения.

Тонко прогудел телефон, Гарзавин взял трубку. Звонил командир стрелкового корпуса генерал Гурьев, просил выручить полк Булахова, атакованный немецкими танками.

— Булахову надо помочь, — сказал Гарзавин. — А танки какой дивизии? «Великая Германия»! Тогда тем более. Сколько я людей и машин потерял в схватке с этой дивизией… И каких людей! Да, может быть, и не в счете дело. Но у генерала есть здесь… — Гарзавин ткнул рукой себе в грудь. — В моих жилах часть кавказской крови. Не смейтесь, Степан Савельевич, а то положу трубку. Сейчас, сейчас, вызываю штаб.

Отдав нужные распоряжения, Гарзавин сказал ординарцу:

— Попроси сюда старшего сержанта Малевич. Дочь надо устроить.

Леночка не поняла, зачем нужен какой-то старший сержант! Мужчина покажет ей, где спать…

Вошел не он. В военной форме вошла девушка, курносенькая, с острыми скулами и коротко остриженными прямыми волосами. Она доложила:

— Товарищ генерал, сержант Малевич по вашему вызову…

— Не сержант, а старший сержант, — строго поправил генерал.

— Прошу извинить. Не привыкла еще.

— Просьба к вам, старший сержант: возьмите к себе переночевать мою дочь. Мне предстоит много хлопот. Завтра устрою ее. Вместо вас у рации пусть дежурит Калачев.

— Есть, товарищ генерал. — Девушка приветливо улыбнулась Леночке. — Идемте.

Впервые Гарзавин назвал радистку не по имени: рядом находилась дочь, смущавшая его. Но сейчас он думал уже не о ней, а о предстоящем ночном бое и ждал доклада из штаба, как выполняются отданные приказания.

Полк Героя Советского Союза Булахова с ходу занял деревню недалеко от шоссе. Здесь предстояло готовиться к штурму Кенигсберга.

Наступил вечер. На земле лежал туман, устойчивый и такой густой, что его, казалось, можно брать руками. Гвардии полковник выдвинул к шоссе батарею пушек и выслал разведку. Вскоре вернулись двое разведчиков и доложили:

— На шоссе показалась большая колонна, идет в сторону Кенигсберга.

— Чья колонна?

— Не разглядели. Туман. Нам приказано срочно предупредить. Командир взвода с остальными — там.

С биноклем в руках гвардии полковник вышел на окраину. Колонна сквозь туман различалась смутно: впереди, кажется, два танка, за ними автомашины с пушками на прицепе. Отослав связного в штаб с приказом готовиться на всякий случай к бою, выдвинуть все орудия, Булахов один прошел узкой колесной дорогой к шоссе, остановился у дерева, прислонившись к мощному стволу, и поднял бинокль. И тут послышался легкий шум мотора. Из тумана выплыла, совсем недалеко, немецкая машина «опель» серой окраски. Она шла по дорожке в деревню. Таких машин в наших войсках стало много, «опель» — не доказательство, что это немцы. Машина остановилась.

Из нее вылез, согнувшись, немецкий офицер с витыми погонами на шинели и в высокой фуражке. Хлопнув дверцей, он направился не спеша прямо навстречу Булахову. Либо уверен был, что тут свои, либо слабоват глазами — он не замечал человека, прислонившегося к толстому дереву.

А Булахов видел не только его. Он видел, что шофер склонил голову на руки, сжимающие руль, и больше в машине — никого.

Он без лишних движений опустил бинокль, который повис на ремешке, и расстегнул кобуру, вынул пистолет, не собираясь пока стрелять: немецкий офицер окажется в безвыходном положении, поднимет руки, и встреча кончится мирно. Булахов сказал тихо, чтобы слышал только офицер:

— Хендэ хох!

Словно ударившись о что-то головой, немец вздрогнул, остановился. Булахов успел заметить, что он не молод, судя по погонам, кажется, полковник, у него дряблые щеки, почти седые брови, и что он сильно испугался — острый кадык судорожно дернулся вверх, нижняя губа отвалилась, обнажив редкие зубы. Он не поднимал рук, Булахов повторил команду, чуть возвысив голос.

Немецкий офицер торопливо схватился за кобуру пистолета, забыв о перчатке на руке — пальцы не смогли отстегнуть кнопку. Он сдернул перчатку, чтобы достать свой вальтер.

Противников разделяло малое расстояние — тут не промахнешься. Они были очень разные. Тридцатилетний советский полковник, высокий, кавалерийской выправки. Немецкий офицер старше годами, чуть горбился, но высокая фуражка с блестящим козырьком придавала ему вид бравый. Он еще не успел дернуть затвор вальтера, поставить на боевой взвод или сдвинуть предохранитель, и у Булахова была в запасе лишняя секунда. Возможно, немец одумается, бросит оружие? Ведь это не стычка на поле боя. Нет, он хочет сразиться один на один.

«Давай, фриц! — Булахова охватил тот молодой задор, когда забывается о смертельной опасности и все тело пружинисто сжимается, готовясь к удару. Но и распалившийся, он сохранял внешне спокойствие, и голова оставалась светлой. — У тебя пистолет, и у меня пистолет. Согласен даже устроить кулачный бой. Но только не хитрить—не на того наскочил. Ты готов насмерть драться? Давай! Лишь бы Николка не помешал».

Но Николка не мог быстро вернуться. И ничто не могло помешать поединку гвардии полковника Героя Советского Союза Булахову с немецким полковником кавалером рыцарского креста Рюдером, поединку случайному, но неизбежному.

Холодная капля упала с дерева за воротник, прямо на шею. Булахов уже не думал ни о чем, и времени на то не было. Он стерег каждое движение немецкого офицера. Оберст не решался стрелять навскидку. Он воровски, незаметно поднимал пистолет, прижимая его к боку. Нечто похожее на страдальческую улыбку наползало на его лицо. Он успел поднять вальтер на уровень груди и опоздал на какую-то долю секунды.

Легкий пистолетный выстрел вызвал громовое эхо. Пушки ударили по немецкой колонне прямой наводкой, и кинжальный огонь всего оружия обрушился на нее. На узком шоссе немцы не успели развернуться для боя.

Это была одна из воинских частей противника, прижатых к заливу, пытавшаяся вслепую проскочить к Кенигсбергу.

Непроглядная тьма с вечера накрыла деревню Годринен, занятую полком Булахова. Никто не отдыхал. В штабе вели подсчеты и расчеты: сколько потеряно и что надо бы получить перед штурмом Кенигсберга.

В одном из домов оказались гражданские люди. Замполит послал туда переводчика и штабного писаря Ольшана. Дом принадлежал помещице. Внизу, в большой комнате, со стен из тяжелых позолоченных рам смотрели старики в мундирах, сухие, строгие женщины с костлявой полуобнаженной грудью. Голые красавицы лежали на травке возле пруда. А под этой идиллической картиной на диване и в креслах расселись красноармейцы и ужинали, зажав в коленях горячие котелки. Тут же оказались три русских паренька лет по семнадцати-восемнадцати. Ребята рассказывали о своем житье у помещицы.

— Кормила старуха всякой дрянью. Бить, правда, нас не били.

— У другого помещика было куда хуже. Одного нашего до петли довел, второго из ружья застрелил.

— Вас только трое? — спросил Ольшан.

— Поляки еще были. Они ушли.

— Где помещица? Показывайте.

Ребята и старший из красноармейцев, сержант, повели Ольшана наверх. Помещица и верно оказалась старухой, похожей на одну из тех, что были в золоченых рамах. Но одета победнее, в черном платье. На руках у нее никаких украшений.

Отвечая на вопросы, она терла платком виски и лоб. Муж ее давно умер. В хозяйстве — пять лошадей, коровы, свиньи, птичник. Земли — восемьдесят два моргена…

— Морген — это что такое? — спросил Ольшан у ребят.

— Говори, Заяц, ты все знаешь, — двое толкнули паренька, самого тощего, с цыпками на руках.

— Мера такая у них, — ответил тоненьким голоском Заяц, простудно шмыгая носом. — Это значит, сколько может человек вспахать плугом за один день или выкосить травы. Всего у нее гектаров тридцать. По-здешнему — много.

Немка, не понимая русского языка, подумала, что говорят о ее жизни и смерти, и стала уверять Ольшана и сержанта в своей безгрешности: у нее работникам жилось хорошо, и хотя был приказ всем эвакуироваться, она, как видите, не послушалась и осталась — никакой вины перед русскими за собой не знает.

Ольшан сказал по-русски:

— Куда бы ты побежала, карга чертова!

— Не гляди, что старая, — шепнул Заяц. — На лошади знаешь как ездит? Галопом.

— Спроси, есть ли в селе немцы, не прячутся ли с оружием, — сказал сержант.

Ольшан спросил и перевел ответ:

— Говорит, не знаю о таких. Она просит русских солдат не трогать в зале картин, не портить их — это портреты предков.

— На кой они нам, — сказал сержант. — Идемте.

— Хитрая и вредная старуха, — покрутил головой Ольшан. — По глазам вижу — злая. Верно, Заяц?

— Верно. За людей нас не считала. Сволочь старуха.

В штабе Ольшан доложил о русских ребятах и помещице — других немцев и вообще цивильных людей в селе, по- видимому, нет.

— Отправить ее завтра утром в тыл, — распорядился замполит. — Здесь воинская часть, передний край, и никого из гражданских лиц не должно быть. Пусть помещица перебирается со своими коровами и свиньями в другую деревню. Ребят надо отправить по дороге в запасной полк.

Вскоре в штаб прибежали эти самые три паренька, и Заяц, озабоченный и взволнованный, сообщил, что помещица исчезла и в конюшне нет верховой лошади и дамского седла нет.

— Я же говорил, что старуха здорово ездит, — добавил Заяц.

— А сержант наш где?

— Там остался. Они все до единого не спят.

А спустя час вдруг появились немецкие танки. Они ударили вдоль шоссе, смяли левофланговый батальон, приближались к деревне. Телефонная связь со штабом дивизии оборвалась.

— Нет же у нас никакого соседа слева! — негодовали офицеры в штабе полка.

— Пустое место. Помещица проехала к своим и сообщила.

— Влопались!

— Если перегруппировка частей, так поставили бы в известность.

— Бесполезны разговоры! — Булахов с ледяным спокойствием оглядел всех в штабе. — Ну, радист!ꓺ

— Не отзываются.

— Давай связь!

Танки уже ворвались в деревню. Мгновенные блестки выстрелов дырявили темноту — танковые пушки били по домам. Пулеметы густо поливали улицы. Горстка людей из левофлангового батальона отбежала к штабу. Возле крыльца, подогнув ноги, мешками лежали убитые. В дверях распластался ручной пулеметчик, готовый стрелять по пехоте, и рядом с ним — два офицера с автоматами в руках. Связной Булахова Николка вооружился гранатами. Начальник штаба и его помощники рассовывали по карманам бумаги. Пистолеты сунуты за борт шинелей.

Рядом загорелся сарай, пламя светилось в глазах Булахова. Наконец-то радист подал микрофон.

— Я окружен танками, их много. Вызываю огонь артиллерии на себя, — прокричал гвардии полковник.

— Кто там паникует? Это ты, Булахов? — голос, полный недоумения и все же знакомый — говорил заместитель командира дивизии.

— Булахов не паникует. Булахов требует. У нас не оказалось соседа слева. Неожиданная танковая атака…

— Какие танки, откуда?

— Немецкие танки, они возле штаба, — кричал Булахов, весь напрягаясь. — Вызываю огонь на себя.

Его переспрашивали о танках, и не оставалось времени повторять одно и то же и доказывать. Танки расстреливали дом, снаряды пронизывали кирпичные стены. Дальше оставаться невозможно.

Ход во двор есть? — быстро спросил Булахов.

— Есть. Но прямо в горящие сараи, — ответил связной.

— Сматывай рацию. Всем делать, как я.

Он снял шинель и накинул ее на голову, закрыв лицо. Все поняли, что Булахов пойдет через огонь, стали закутываться шинелями и плащ-палатками.

— А мы куда? — заикнулся несмело Заяц.

— Хотите быть бойцами… За мной!

В сарае уже обрушилась тесовая крыша, под ногами горело, и деревянные стены были охвачены пламенем. Кто-то вспомнил, что выход из сарая — в противоположной стене, и, невидимый, звал за собой с хрипом и кашлем. Нельзя открыть глаз. Люди сталкивались, падали, бежали наугад в крутящемся чаду, ударялись о горящие бревна, хватались за них руками, нащупывали дверь, не видели — кто убит, кто еще жив? И слышался лишь один голос, сдавленный удушьем: «За мной, сюда!ꓺ»

В трех метрах от этого сарая был другой сарай, такой же длинный. И он горел. Надо было только туда, опять в огонь, и где-то там искать выход, отойти подальше от дома, расстреливаемого в упор. И люди кидались в пламя — иного пути не было.

Немцы и подумать не могли, что русские пойдут в огонь, через горящие сараи, и дырявили, кромсали дом снарядами, потом вылезли из танков и пошли расправляться с теми, кто остался в живых.

А живые выбегали из охваченных пламенем сараев, все похожие на горящие охапки сена, выброшенные ветром, тут же падали на грязную землю, катались, чтобы погасить огонь на себе, и уползали в темноту, исчезали в ней.

Батальоны собрались в овраге к востоку от деревни. Сюда подходили бойцы, искали свои подразделения. Радист развернул рацию и вызвал штаб дивизии. И снова Булахов услышал голос заместителя комдива — недоумения уже не было.

— Я доложил седьмому. Быстрее вызывайте одиннадцатого, седьмой там…

«Одиннадцатый» — это командир стрелкового корпуса: «седьмой» — комдив — в штабе у генерала Гурьева. Булахов связался, доложил.

— Восстановить положение, — приказал Гурьев. — Понимаете важность этого пункта? Исходный рубеж…

— Понимаю, товарищ одиннадцатый. Если бы меня не подвел сосед. Мне нужна помощь. Очень серьезная.

— Будет помощь. Скоро! Я уже говорил с девятым.

Булахов приказал комбатам готовиться к бою. Как только подойдут танки и самоходки, посланные Гарзавиным, полк немедленно поднимется в атаку.