Штурм

24

В штабе гвардейской дивизии готовились к встрече командования кенигсберского гарнизона, принявшего условия капитуляции. Здесь уже побывали немецкие парламентеры и ушли обратно вместе с двумя советскими офицерами. Скоро должен появиться комендант со всей своей свитой.

Генералу Гарзавину было приказано помочь гвардейской дивизии транспортом для доставки пленных в штаб армии и затем в штаб фронта. Гарзавин сам приехал к гвардейцам.

Слышались короткие приказания. Все двери — настежь: сновали красноармейцы, подметали полы, тащили стулья, стараясь не стучать, и эта беготня, похожая на предпраздничные приготовления, явно выдавала, что тут все рады; не в какую-нибудь другую дивизию, а сюда придет Лаш со своими генералами.

Из того полка, через боевые порядки которого должны провести немцев, прибежал капитан с разбойной щетиной на лице, торопливо доложил комдиву:

— Товарищ гвардии генерал-майор, пленные и парламентеры благополучно прошли через передний край. Командиром полка выставлены специальные посты. Порядок, товарищ генерал!

— Ужас! — воскликнул сквозь смех комдив, — Какой там «порядок»! Вы смотрели на себя в зеркало?

— Некогда было, товарищ генерал.

— У вас звероподобный вид. Побриться и немедленно!

— Ни одна бритва не возьмет, товарищ генерал.

— Постричь его и побрить, — весело распорядился комдив. — Лаш, вероятно, до сегодня в глаза не видел советского офицера при исполнении служебных обязанностей. А вам предстоит встречать. Немедленно привести себя в порядок.

В соседней комнате капитана усадили на стул, скоблили двумя бритвами одновременно, драли так, что у него — слезы из глаз. Спрыснули одеколоном, и он побежал в штаб полка, до которого — рукой подать.

Вскоре тот же капитан, моложавый, розовощекий, вновь предстал перед комдивом.

— Идут!ꓺ

Просторная комната штаба освещалась множеством свечей; они горели, тихо потрескивая; язычки пламени дрожали, покачивались. Внезапно смолкли разговоры. Открылась дверь. Там, в темноте коридора, люди замешкались немного: кто должен войти первым?ꓺ

Гарзавин, комдив и офицеры штаба смотрели на распахнутую дверь. Интересно, как выглядит генерал Лаш после сдачи казалось бы неприступной крепости?

Вошел низкорослый, чуть сгорбившийся генерал в шинели с черным бархатным воротником. За ним — еще генерал и пять полковников. Сняв перчатки, передний четко козырнул и представился:

— Генерал от инфантерии Лаш. — И умолк в непонятном ожидании.

«Чего он ждет? — подумал Гарзавин, сидевший в кресле возле стола. — Чтобы я и все здесь встали, отдали честь?»

Никто не поднялся. Лишь командир гвардейской дивизии выступил вперед, дав понять, что он выслушает доклад. Лаш поочередно назвал своих спутников:

— Генерал-лейтенант Микош, полковник генерального штаба Зускинд, полковник Берлиг…

Перечислив всех, он подал бумагу со своим последним приказом.

Никакого допроса пленных в штабе дивизии не предполагалось. Им дадут немного отдохнуть, затем посадят в машины. Комдив пошел докладывать по телефону командарму.

Взяв со стола бумагу, Гарзавин стал читать. Текст, отпечатанный на машинке, уместился на половине страницы.

Гарзавин не положил, а бросил бумагу на стол — что-то не понравилось ему в приказе. Пленных уже переписали — фамилии и занимаемые должности. Больше их не спрашивали ни о чем, и они не переговаривались между собой, ждали, когда и куда их повезут. Комдив задерживался у телефона: он хотел доложить непременно командарму, но командарм в это время разговаривал со штабом фронта.

— Их виль тринкен. Битэ!ꓺ — попросил тихо Лаш, и кадык под его щучьим подбородком непроизвольно двинулся.

«Тринкен» — слово, понятное почти каждому. Красноармеец, дежуривший у дверей, сказал:

— Главный генерал хочет пить.

— Принесите, — разрешил начальник штаба.

Красноармеец ушел и скоро вернулся.

— Откуда вода? — спросил Гарзавин у красноармейца.

— С нашей кухни, товарищ генерал.

— Пусть пьет.

Лаш выпил почти полный стакан. Пили и другие пленные, только Микош сидел отвернувшись.

Пленных угостили советскими папиросами.

Гарзавина удивляло и раздражало то, что в штабе дивизии относились к этим пленным, виновникам в смерти многих тысяч людей, с предупредительностью — то ли на радостях, что бои в Кенигсберге кончились, то ли в штабе настроились вести себя так, — все равно это ему очень не нравилось. Он подумал о том, что немцы такое отношение к ним, ничуть не злобное, почти добродушное и с любопытствующими взглядами могут истолковать по-своему: русские пялят глаза на немецких генералов и высших офицеров, как на диковинку, и неужели вот эти люди, без заметной военной выправки, в помятых фуражках и шапках, — победители?ꓺ

«Получается неловко, недостойно нас», — рассудил Гарзавин.

Ближе других сидел полковник. Гарзавин запомнил его фамилию с приставкой «фон». Оберст с явным интересом поглядывал на советского генерала, желая, видимо, завязать разговор.

— Вы, господин оберст, тоже танкист? — осведомился Гарзавин, полагая, что этот полковник обратил внимание на его погоны с эмблемой-танком.

— Нет, господин генерал, по образованию я инженер-сапер, раньше служил в танковой дивизии.

— Вам приходилось быть под Ленинградом?

— Да, мы были вместе с нашим комендантом.

При этих словах Лаш поежился, как от холода.

— Интересно бы знать ваше мнение, как специалиста, об инженерных укреплениях около Ленинграда, — продолжал Гарзавин.

— О, там очень сильные укрепления, мы не смогли преодолеть их, — заученной фразой ответил оберст и, чтобы переменить разговор, выразил удивление: — Господин генерал, вы очень хорошо говорите по-немецки. Можно подумать, что вы жили в Германии и там научились.

— Нет, я научился в России, в старой России. Мой дед по матери был дворянином, отец — кадровым военным, полковником царской армии. А я, как изволите видеть, советский генерал. Раньше в русских семьях, подобных нашей, было заведено учить детей с малых лет иностранным языкам, в первую очередь французскому и немецкому.

— Вы дворянин? Не поверю.

— Почему же?

Оберст молчал. Он был озадачен. Фюрер и высшие чины вермахта говорили, что в Советской России нет опытных военных кадров, они истреблены, и это были в большинстве выходцы из дворян. А сейчас с ним разговаривал один из таких советских генералов.

— Просто не верится… — только и сказал оберст.

— Вы полагаете, что я лгу? — спросил Гарзавин так громко, что все немцы посмотрели на него.

Советский генерал с пышной седеющей шевелюрой и совершенно черными, раскинувшимися в стремительном разлете бровями, с крупным орлиным носом, ждал ответа, не произнося больше ни слова, но, казалось, густой бас его все еще колеблет воздух, потому что мигали огоньки свечей.

— Не хотите сказать прямо, — басок стих, приобрел бархатистый оттенок. — Вы не ответили на мой вопрос об укреплениях Ленинграда. Я имею в виду доты, форты, подобные кенигсбергским.

Лаш явно был недоволен поведением своего оберста, который рассердил русского генерала-танкиста. Между военными людьми необходима корректность, и оберст должен был сказать: «Прошу прощения, господин генерал, но мне трудно поверить», — а он вместо этого брякнул по-солдатски: «Просто не верится». И чтобы исправить ошибку оберста, Лаш начал вежливо:

— Извините, господин генерал, но мне кажется, здесь нет допроса. Просто беседа, не так ли? Естествен разговор о боевом прошлом, профессиональный разговор. Мы уже не воюем. Все осталось позади, и есть что вспомнить. Я молодым лейтенантом участвовал в знаменитой Танненбергской битве, — Лаш умолк, наблюдая, какое впечатление произведет это на русского генерала.

— Я вас понимаю, — сухо, не повышая голоса сказал Гарзавин. — Вы гордитесь… А знаете ли вы, что русский генерал Самсонов после поражения у Танненберга покончил жизнь самоубийством?

Лаш не ответил, сгорбился, и Гарзавин, подумав: «У тебя ведь не отбирали пистолета», — продолжал подсаливать ему с еле уловимой язвительностью, и наши офицеры, не знавшие немецкого языка, полагали, что командир танкового корпуса беседует с немецким генералом для препровождения времени, о том о сем; а Гарзавин, сдерживая себя, говорил:

— Да, здесь нет допроса. Но каждый советский человек имеет право спросить с вас ответ за все преступления, совершенные под вашим командованием на советской земле. Вы были под Ленинградом? Были. Я ленинградец, и в данном случае не как официальное лицо, а как житель этого города, говорю вам: вы приказывали обстреливать из тяжелых орудий жилые кварталы моего города, вы убили мою старушку мать. Профессиональный разговор, ха! Вы начали войну без разговоров, без предупреждения. Напали на нас внезапно. Знаем, что по приказу. Но и вам знакомо международное право. Следовательно, понимали, что война начинается преступным образом, и причастны к преступлению… Да, есть что вспомнить и предъявить вам счет. Но вам повезло, господин генерал. В плену никто вас пальцем не тронет. Даже не заставят пачкать руки, строить дома, которые вы разрушили. Вы будете освобождены от физической работы. Это не рыцарство с нашей стороны. Мы соблюдаем международные соглашения, в которых есть оговорка насчет пленных генералов. Но, пожалуй, я не прочь бы повести с вами профессиональный разговор, небольшой, по одному вопросу, — Гарзавин взял со стола последний приказ Лаша. — Как вы озаглавили этот документ! «Приказ на отход остатков войск». С какой целью отход? Сказано, что войска идут до встречи с русскими и сдают там все оружие и боеприпасы. Что это означает, перемирие, обмен оружием? Сдача в плен подразумевается? Да, конечно. А почему нет слов «прекратить сопротивление»? Помню, летом прошлого года в Белоруссии… Я там участвовал в боях. Сдавшийся в плен генерал Мюллер в своем последнем приказе обрисовал всю безнадежность положения немецких войск в «котле» и дальше — категорически: «Приказываю немедленно прекратить сопротивление…» А где ваша, так называемая, немецкая военная точность? Вы хитрите, господин генерал!

Распахнулась боковая дверь.

— Едем, — сказал комдив.

Пленных вывели на улицу. Офицер, начальник колонны, распорядился веселым голосом:

— Садить их в машины поштучно! Водители, держать интервал!

Безбоязненно светя фарами, колонна двинулась из города.

В ту же ночь генерал Лаш обратился по радио к остаткам гарнизона и приказал прекратить сопротивление и капитулировать.

В дегтярно-темное небо полетели ракеты, вспыхивали там звездами, рассыпались беззвучно, искры падали голубым дождем. На улицах притихшего города загорелись костры.

Немецкие солдаты во главе с офицерами шли на свет огней, складывали оружие, снова выстраивались в колонну и в молчании продолжали шествие к сборному пункту.

Всю ночь полк Булахова, как и другие полки и дивизии, принимал пленных. Гвардии полковник стоял у костра и смотрел на немцев и своих бойцов. Он следил, чтобы все оружие было сдано. Порядок соблюдался точно, и можно бы поручить дальнейшую заботу о пленных кому-нибудь из штабных офицеров, но Булахов не уходил.

— Сколько уже? — спросил он, глянув вкось, — там стояли штабисты с бумагами в руках.

— За десятую тысячу пошло, товарищ гвардии полковник.

А немцы все еще тянулись из темноты в свет костров, шли по четыре в ряд, неся в опущенных руках оружие. Гвардии полковник, высокий, прямой, стоял неподвижно и смотрел на немцев.

Вот этот, щупленький, пожилой, явно рад: бросил свою винтовку и, не взглянув больше на нее, поспешил в строй безоружных камрадов. Мальчишка из фольксштурма, одетый в непомерно длинную шинель, улыбался; его бледное узкое лицо с легким цыплячьим пушком на щеках, такое чистое в сравнении с заросшими лицами пожилых солдат, радостно светилось. Он задержался у костра. Булахов заметил, что шинель на мальчишке мокрая, от нее сразу пошел пар.

К куче брошенного оружия подошел высокий немец с длинным носом и тяжелым, как утюг, подбородком. Булахову показалось, что он уже встречал этого солдата на поле боя.

«Могло такое случиться. Мало ли было стычек… Сразу видать — закоренелый вояка. Он не бросил автомат, а как бы нехотя выпустил из рук. Спросить его, из какой дивизии? — подумал Булахов и оставил эту мысль. — Не стоит. Там запишут. А посмотрел на меня, как волк затравленный. Подозвать его? Э, не стоит. Все-таки не оружие они поднимают сейчас, а пустые руки».

К утру штаб полка подбил итог: принято и сдано по распискам семнадцать с лишним тысяч пленных — больше чем дивизия.

Расторопный связной Николка доложил командиру, что квартира для него подготовлена. После бессонных ночей, до предела напряженных дней вконец уставший Булахов не сразу понял, о чем говорит Николка. Квартира? Какая квартира, зачем? Надо лечь вот тут, в штабе, на диван, вытянуть ноги и заснуть.

Лицо Николки расплывалось в улыбке. Булахов видел его смутно.

«Мерещится… Я уже засыпаю». — Ты жив? — спросил он, вспомнив, что связной в первый же день штурма Кенигсберга изрядно хватил шнапса, несмотря на все разговоры врачей об отраве. — Жив, значит… Хотя семи дней не прошло. Ведь предупреждали… — говорил не очень внятно Булахов, разглядывая довольную физиономию своего связного.

— Нашему брату ничего не делается, товарищ гвардии полковник, — рассмеялся Николка.

Они пошли захламленной улицей. Николка указывал дорогу.

— Сюда, товарищ гвардии полковник. В этом доме, говорят, сам гаулейтер Кох, главный правитель Кенигсберга и всей Восточной Пруссии, жил.

— Откуда известно, кто говорил?

— Переводчик Ольшан, ему пленные рассказывали.

Дом был трехэтажный, втиснутый среди других, более высоких зданий. Он уцелел. Лишь крутая черепичная крыша попорчена снарядами. Битая черепица лежала перед входом. У дверей дежурили автоматчики, в вестибюле разместились связисты. В нижнем этаже, на кухне, хозяйничал повар, в других комнатах устраивались на отдых намаявшиеся за ночь штабные офицеры.

Широкая лестница вела на верхние этажи. Ковровая дорожка заглушала шаги.

— Ну, показывай, — Булахов подтолкнул связного вперед, и Николка устремился вверх, прыгая через ступени и хватаясь за скользкие медные перила.

Он остановился возле высоких дубовых дверей, торжественно отрапортовал:

— Товарищ гвардии полковник, вот ваши апартаменты! — и распахнул дверь, проскочил внутрь. — Здесь — приемная, это вот — кабинет, а там — ваша спальня. Есть еще комнатка — для меня, с вашего разрешения.

Булахов равнодушно осмотрел комнаты, спросил связного:

— Все это ты сам придумал и приготовил?

— Признаться, нет, товарищ гвардии полковник. Девчата из медпункта командовали. А я мебель передвигал. Тяжелая — намучился. Здорово получилось?

Да, получилось здорово! На стенах — зеркала, оленьи рога, картины. Всюду на полу — ковры. С потолка свисают хрустальные люстры, вместо лампочек — стеариновые свечи. Тяжелые, с бахромой шторы закрывают окна. В кабинете — большой письменный стол, кресла, диваны.

— Такого кабинета не было и у царя, — сказал Булахов и присел на диван.

Вероятно, днем будет приказ: двигаться на Земландский полуостров, опять в бой. Зачем на несколько часов эта богатая квартира? К чему эти пуховики и двуспальная кровать?

Смотрел командир на позолоту, на сверкающие безделушки, расставленные всюду девчатами из медпункта, смотрел на ковры и хрусталь, и весь этот блеск заволакивался перед дремотным взором густеющей темнотой холодной ноябрьской ночи.

…Вода в Оке тусклая, не заметно движения ее. Избы деревни Бунырево на восточном берегу — без единого огонька в окошках. За деревней, в овраге, — штаб батальона. В крутом скате вырыты ниши и завешены плащ-палатками. Каждая рота занимала в обороне участок до пяти километров. Было тревожно, ночами тоскливо. Немцы на западном берегу вели себя странно — почти не стреляли.

Начальник штаба батальона младший лейтенант Булахов с разведчиками почти каждую ночь переправлялся через реку в лодках. Иногда доставали «языка». Ничего подозрительного пока не обнаруживалось, фашистов тут, против батальона, было не густо. Но однажды они не дали переправиться через Оку, обстреляли из пулеметов. Разведчики бросились в ледяную воду. Три лодки понесло медленным течением, и немцы продолжали стрелять по ним, полагая, что красноармейцы лежат в лодках, не решились окунуться в такую холодную воду.

А они все выбрались на берег. Мокрые, продрогшие. Даже водка не согрела.

На берегу копнами сена темнели избы.

«Пойдемте к Гале», — сказал Булахов.

Жила в Буныреве молодая учительница, бойцы звали ее просто Галей. Она и ее мать не раз угощали разведчиков чаем с малиновым вареньем.

Среди глубокой ночи они постучались в дверь домика учительницы. Их встретили как гостей. Пока закипал самовар, бойцы немного обсушились за большой русской печью, а потом сели за стол. Горячий чай с малиновым вареньем — лучшее лекарство.

Галя предложила:

«Оставайтесь у нас до утра, товарищи. Хоть раз отдохнете как следует».

И мать сказала:

«Право слово, заночуйте. Мы с дочерью на печи устроимся».

Разведчики — в один голос:

«Оставайтесь вы, товарищ младший лейтенант, авось ничего не случится и мы двое останемся, по очереди на крылечке подежурим. Штаб совсем рядом».

Булахов раздумывал. А Галя уже разобрала кровать, одну подушку унесла себе на печь. Разведчики взяли оружие, но их командир не поднимался из-за стола.

«Эх, выспаться бы!ꓺ Но почему немцы в эту ночь так насторожены? Ведь всегда удавалось перебраться через реку, а тут — осечка. И новые огневые точки появились — три пулемета. Немцы не побоялись размаскировать их. Значит, приготовились и начнут утром».

Булахов встал, поблагодарил за угощение, сказал Гале: «Нам надо быть на своем месте. У вас есть погреб и щель вырыта возле избы. В случае чего — спрячьтесь».

Так и ушли.

Предположение командира оказалось верным, и еще до рассвета немцы начали артподготовку. Несколько батарей в течение Двух часов били по Буныреву и всему берегу, где редкой цепью оборонялся батальон.

Немцы заняли деревню. Остатки рот скатились в овраг, перемешались там. Комбат растерялся, и командир полка приказал Булахову вести бойцов в контратаку и вернуть Бунырево.

Деревня горела. Бойцы черными тенями метались между огней…

Пуля ударила в каску, погнула край ее возле уха, задела висок — Булахов повалился на изгородь, потерял сознание. Очнувшись, он увидел землю, которая раздергивалась, как пряжа, в голове гудело, и вокруг ничего не слышно. Шатаясь, он поднялся и увидел знакомую избу. Пламя бешено плясало на крыше, полыхало в окнах, вырываясь языками, выгнутыми кверху. На миг ему почудилось: там, в окне, — девичье лицо. До неузнаваемости исказившееся и почерневшее, оно исчезло в пламени.

«Надо было спрятаться, — кричал он и не слышал собственного голоса. — Я же говорил! У вас есть подвал, бойцы выкопали в огороде щель. Надо было укрыться, ждать. А наше дело — всегда быть на своем месте!»

Это он выкрикивал во сне. Ему виделся пожар, и Галя с матерью, погибающие в огне, заломив руки, умоляли его: «Останься!» Они заклинали: останься жив и отомсти!ꓺ

Булахов заснул на диване, не успев снять сапог.