Штурм

2

Начальник политотдела Витебской Краснознаменной дивизии подполковник Веденеев знакомился с новым инструктором. Посмотрев кандидатскую карточку, Веденеев мысленно пожалел, что прислали такого молодого политработника: лейтенанту Колчину всего двадцать один год. Но просьба политотдела дивизии прислать человека, хорошо знающего немецкий язык, была срочной, ее выполнили, теперь дела не изменишь.

— Игнат Кузьмич! — громко позвал Веденеев, и в комнату вошел пожилой рыжеусый ефрейтор в фуфайке. — Организуйте чаек нам с лейтенантом.

Усач принес кружки и чинно удалился, чтобы не мешать разговору. Подполковник кивнул ему вслед:

— Шабунин — старый солдат. В первую мировую войну побывал у немцев в плену, знает язык. В случае чего, вам помощник. Мы с ним встретились в сорок первом… Ну, а сейчас коротенько расскажите о себе для лучшего знакомства, — попросил Веденеев.

Коротенько получилось так.

Крестьянский сын из Тульской области. Недалеко от родной деревни были две немецкие коммуны: «Морген рог» и «Роте фане». Вместе с немецкими ребятишками Юрка Колчин бегал на Оку рыбачить и купаться, вместе с ними учился в школе. Весной сорок первого года уехал к тетке в Ленинград, чтобы поступить в фабрично-заводское училище. Началась война. Блокада, голод… Зимой еле выбрался из Ленинграда по льду Ладоги. Взяли в армию — курсы, год работы с немецкими военнопленными. Он хотел на фронт или в тыл врага разведчиком, подал рапорт. Просьбу удовлетворили. Началась подготовка. После голодной жизни в блокированном Ленинграде у Колчина испортились зубы, их заменили золотыми — лощеным и богатым должен выглядеть молодой немецкий офицер с дворянской фамилией. Летом сорок четвертого года сбросили с самолета к белорусским партизанам. Вскоре с группой партизан попал под минометный обстрел, и какая нелепость — ранило осколком в ногу. Так и не успел ничего сделать. После освобождения Белоруссии долечивал рану в госпитале. Прибыл в политуправление фронта. Там инструктаж, назначение…

— Где вас сбросили к партизанам?

— Район Беловежской пущи. А что, товарищ подполковник?

— Ничего. Знакомы те места. — Веденеев встал, подошел к печке — его знобило.

— Теперь — о предстоящей работе. До вас была женщина. Умный, смелый человек Эрна Августовна. Три года работала подпольщицей в оккупированной Прибалтике. Освободили ее от службы в армии по болезни. А работы у нас сейчас очень много. Так что вы — как нельзя вовремя…

Подполковник вернулся к столу и продолжал:

— Сегодня я был в политотделе армии. Есть задание, о нем в нашей дивизии знают генерал Сердюк, заместитель комдива полковник Афонов, начальник разведки. Предстоит лично вручить письмо одному немецкому генералу в Кенигсберге.

Летом прошлого года, вы помните, в районе Минска была почти полностью окружена и разгромлена Четвертая ненецкая армия. Ее штаб с отдельными частями успел заблаговременно убраться дальше на запад. Самую большую группу окруженных войск возглавил командир двенадцатого армейского корпуса генерал-лейтенант Мюллер.

В окружении он убедился, что все попытки вырваться из котла напрасны, и сдался в плен. Наше командование предложило Мюллеру условия капитуляции окруженных немецких войск. Генерал в обращении по радио сообщил эти условия и приказал сложить оружие. Немцы прекратили сопротивление. Сделав такой шаг, Винцеиц Мюллер не остановился на этом.

— И сейчас — активный участник движения «Свободная Германия». Нам говорили…

— Да. Вот кем написано письмо, которое надо вручить командиру корпуса Вартману. Кто это сделает? Один бывший офицер немецкой армии. Он прислан политуправлением фронта, находится у нас. С ним пойдут два или три человека, верные комитету «Свободная Германия». Им нужна помощь. Дело важное. Мы хотим скорейшей победы, чтобы не проливалась кровь наших бойцов, не гибло в Кенигсберге гражданское население и пленные — русские, поляки, французы — их там тысячи. Поэтому предпринимаются вот такие шаги, и немецкие антифашисты готовы пойти на смерть лишь бы не допустить ненужного кровопролития, пойдут даже с малой надеждой на то, что у генерала Вартмана хватит разума и смелости отдать приказ, какой отдал своим войскам в прошлом году Винценц Мюллер.

— Займемся практической стороной дела, — Веденеев раскрыл планшетку, вынул карту и развернул ее на столе. — Почему выбран участок нашей дивизии? Смотрите карту. Правее этого форта — лес, он тянется до пригорода восточнее Кенигсберга. Здесь к нам перешел немецкий унтер-офицер, потом группа женщин-работниц подземного военного завода. Перебежчика мы оставили у себя, для испытания послали с листовками к немцам, и он благополучно вернулся. Все этим топким и лесистым путем. Поарму было доложено, и там решили… А я еще не знал и отправил Штейнера — так зовут перебежчика — с заданием сагитировать группу немцев и привести сюда. Он был бы отличным проводником. Должен вернуться этой ночью, но появиться ли? Во всяком случае, мы должны выполнить поручение. От командования дивизии за это отвечает заместитель комдива по строевой части Афонов, от политотдела — я, разумеется. Но поскольку вся операция проходит через политорганы, вы понимаете, главная ответственность — на нас с вами. Сегодня отдохнете, а завтра впрягайтесь в работу. Изучите здесь, — показал на карте Веденеев, — передний край. Правее не залезайте — там близко канал Ланд-Грабен, проходит дорога, оборона у противника крепкая. А сейчас познакомимся, так сказать, персонально… Игнат Кузьмич! — окликнул Веденеев ефрейтора. — Пригласите сюда Людвига.

Подполковник поднялся из-за стола, расправил плечи — он не хотел выглядеть больным, расслабленным.

В комнату, стуча сапогами, вошел немецкий офицер в полной форме, на мундире — Железный крест, орденская ленточка продернута в петлю у пуговицы, — высокий, длиннолицый, с раздвоенным подбородком. Он четко доложил, назвав Веденеева оберст-лейтенантом, а себя обер-лейтенантом Майселем.

Колчин тоже встал, неторопливо, без желания вытягиваться перед немцем. Он не сводил внимательного взгляда с обер-лейтенанта.

Веденеев познакомил Майселя с новым инструктором, который по своей должности будет работать с немцами. Майсель улыбнулся.

— Карашо. Лейтенант Колшин как немец выглядеть. Глаза, волос…

Поговорили о дождях и туманах — погода благоприятствовала путешествию за линию фронта. Как только Майсель ушел, Колчин быстро сказал:

— Товарищ подполковник, ему доверяться нельзя.

И, волнуясь, торопливо рассказал, что видел этого обер-лейтенанта с приметным длинным лицом в лагере военнопленных.

Колчина, готовя к работе во вражеском тылу, переодели и поместили в лагерь к немцам, потом с группой пленных перевели в другой, третий. Всюду немцы принимали за своего. И в одном из лагерей Колчин увидел вот этого обер-лейтенанта, который гордился наградами за храбрость. Когда наш политработник-инструктор рассказывал пленным о «Союзе немецких офицеров», о Национальном комитете «Свободная Германия», обер-лейтенант демонстративно отворачивался и с презрением смотрел на тех, кто слушал доклад. Майсель не узнал Колчина, потому что мало обращал внимания на рядовых солдат, ходил по лагерю, задрав свою длинную, как у лошади, голову.

— Майсель — убежденный гитлеровец, — доказывал Колчин начальнику политотдела.

Веденеев был огорчен. Еще раз он пожалел, что новый инструктор слишком молод.

— Вы, лейтенант, могли спутать Майселя с другим пленным офицером.

— Нет, товарищ подполковник, я серьезно готовился к работе разведчика и тренировал память.

— Допустим, не ошиблись. Но делать столь категорический вывод по внешним признакам и кто как взглянул — это не серьезно. Вы встречались с Майселем в сорок третьем году, а следующий год принес Германии еще более тяжелые поражения и вызвал даже у офицеров душевный перелом.

— Я знаю их настроение, товарищ подполковник.

— Мюллер был гитлеровским генералом, а стал антифашистом, — напомнил Веденеев. — Кстати, Майсель говорил, что он знаком с Винценцем Мюллером.

— Неправда. Майсель не из двенадцатого, а из девятого армейского корпуса. Позовите его сюда, и я изобличу.

— Это не нужно.

— Вы не верите мне, товарищ подполковник? Тогда как же работать?

— Не могу верить. Вы кое-что не домыслили. Мы не можем сомневаться в Майселе, потому что он послан к нам Комитетом «Свободная Германия». Понимаете, в чем дело? Там знают своих людей, и нельзя проявлять малейшего недоверия к Майселю и еще к тем, кто приедет завтра. Политически, вредно. С политикой не шутят, товарищ лейтенант.

— А если Майсель расскажет немцам о подготовке наших войск?

— А что конкретно? — спросил раздраженно Веденеев. — Русские будут наступать на Кенигсберг? Это неизбежно. Вопрос: когда? Мне, например, не известно. Маршал назначит день.

— Товарищ подполковник, я обязан был доложить о Майселе и сказал, что думал.

— Вы доложили о своем предположении. Может, у вас это от неверного взгляда: немец — значит враг? Такой взгляд означает несоответствие должности.

Колчин пожал плечами: воля ваша…

Это равнодушие удивляло и раздражало Веденеева. Но чем громче и резче он говорил, тем спокойнее вел себя новый инструктор. Колчин даже начал позевывать, прикрывая рот. Какая вызывающая недисциплинированность! Резкости он противодействовал безразличием, именно противодействовал. Веденеев подумал, что апатичность лейтенанта деланная. Не может молодой человек быть таким сонным, вялым, тем более в разговоре со своим начальником.

Нервничая от этого все больше, Веденеев едва не перешел на крик, но сдержался.

— Поработать вам все равно придется, потому что сейчас у меня нет другого выхода, — закончил он и отпустил нового политработника — устраивайся, отдыхай пока.

Веденеев лег на койку, но не уснул, а забылся в лихорадочном жару — начался очередной приступ малярии. Он видел себя в лесу — лежит на земле, укрытый шинелью; среди деревьев мечутся испуганные олени и косули. Вспомнилось: это Беловежская пуща.

Ранним июньским утром, когда только начало проясняться небо на востоке, а в лесу было еще совершенно темно и после душного вечера так хорошо — свежо и росисто, — всех обитателей Беловежской пущи встревожил грохот, какого они никогда не слышали. Земля вздрагивала. Множество огней возникло, и свет их, пронизывая лес, разбросал остатки ночи. Небо загудело, и поднялся такой треск, будто ломались столетние дубы и сосны.

Пугливые косули первыми заметались в поисках спасения. Тонконогие, стройные, легкие, они рассыпались по кустам, снова собирались вместе и бесшумно, уносились в глубину леса, подальше от жуткого грохота и огня. Благородные олени, поводя ветвистыми рогами, вслушивались в необычные, грозные звуки раннего утра, пытались сохранить привычное уважение к себе, но не выдерживали и, вскинув еще выше красивые рога, убегали в чащу, ломая сучья. За ними спешил горбатый лось, раскачивая «серьгу», свисающую с подбородка. Величественные гривастые зубры, грузно бродившие парами, останавливались и опускали бородатые головы, пытаясь понять, что же происходит на земле и в лесу, где всегда было безопасно, не понимали и торопливо уходили вслед за лосями. Бежали, глухо похрюкивая, кабаны, прятались куницы, барсуки. Суматошно прыгали с дерева на дерево белки, словно охваченные пламенем. Тетерева хлопали на взлете упругими крыльями. Ярко-пестрые сойки, лесные модницы, растерянно отыскивали друг друга, и все птицы собирались в стаи.

В древний заповедник входила война. Его постоянные жители не понимали этого, но предчувствие беды гнало их в глубь леса. Они прятались там весь день.

А вечером, когда небо смолкло и на земле стало тише, далеко разнесся тоскливый, протяжный вой.

К опушке леса подошла группа военных, человек тридцать. Один, самый высокий из них, был в зеленой фуражке, с перевязанной рукой, и еще на многих белели бинты.

— Я же говорил, товарищ батальонный комиссар, что это наша собака и надо зайти. Точно — наша, — уверял пограничник и окликнул овчарку: — Амур!

Амур перестал выть, оглянулся на военных, заскулил виновато.

— Это Николай Корольков, — сказал высокий пограничник, наклонившись и разглядывая убитого. — Прощай, друг!ꓺ Остальных не знаю, но все, видать, сражались, пока могли.

— Не будем терять времени, товарищи. Убитых похороним в окопе. Жолымбетов, возьмите документы, — распорядился комиссар.

Вырытый пограничниками окоп — их последний боевой рубеж — стал братской могилой. Красноармейцы вытерли о траву саперные лопатки, спрятали их в чехлы, подняли винтовки. Жолымбетов прислушался и сказал:

— В лесу кто-то есть, совсем близко.

— Щуров, вы хорошо знаете эти места. Что опасного может быть в лесу? — спросил комиссар у пограничника.

— Здесь заповедник, — ответил Щуров. — Лоси, зубры, олени. Точно. Смотрите — немцы!ꓺ

Немцы подкатили на машинах и мотоциклах. Одни принялись разводить костры, другие в упор расстреливали животных, которые привыкли к людям и не боялись их. Олени, лоси, косули падали на землю, и лесная зелень покрывалась алой росой…

Красноармейцы во главе с комиссаром уходили дальше. Они слышали стрельбу, радостный гогот и песню:

Тридцать человек — это все, что осталось от роты, наспех созданной инструктором политотдела армии Веденеевым из бойцов разных подразделений и пограничников, не оформленной, разумеется, никаким приказом. Бой в течение всего дня, без передышки, в отрыве от штаба и других частей. Теперь оставался один выход — лесом пробираться к своим. Немцы, подъехавшие к Беловежской пуще, не заметили группу Веденеева. Они охотились и собирались плотно пожрать.

Главные силы Десятой армии отступали, как предполагал Веденеев, к Волковыску и на Барановичи. Он посылал в северную сторону разведку — там всюду были немцы.

— Я немного отдохну, — сказал Веденеев и повалился на землю.

— Что с вами, товарищ комиссар? — Щуров наклонился над Веденеевым.

— Это приступ… — Веденеев дрожал в лихорадке. Щуров и Жолымбетов накрыли его шинелями. Группа расположилась на отдых, выставила охранение.

Тропическая малярия — память о службе в Средне-Азиазиатском военном округе. Из-за этой малярии Веденеев подал рапорт о переводе в другой округ, и незадолго до начала войны переехал с семьей в Белоруссию, но болезнь не оставила его.

Как ни странно, а во время приступов Веденеев душевно чувствовал себя легче. Он лежал в забытьи, иногда сознание возвращалось. Вверху качались ветви деревьев, проплывали облака, белые, спокойные. И думалось: война — это кошмарный сон, он пройдет, и все будет по-прежнему.

Но это была действительность.

Веденеев из-за слабости не мог идти быстро. Бойцы не оставляли своего комиссара. Группа пробиралась на восток лесом. Веденеев и его товарищи мало видели войну, но чувствовали, что она вошла в страну глубоко, словно нож под сердце. Гитлеровские войска захватили уже Смоленск, фронт неровной линией проходил восточнее его, бои здесь продолжались.

Ночью группа Веденеева пересекла шоссе Рославль—Смоленск и опять скрылась в лесу. Утром увидели на берегу реки три палатки и белый флаг с красным крестом.

— Наши! — крикнул Щуров. На радостях бойцы обнялись.

— Проверить, — сказал Веденеев.

Жолымбетов с двумя красноармейцами пошел вперед. Скоро они вернулись с испуганными лицами.

— Товарищ комиссар, посмотрите сами.

Вся группа осторожно подошла к палаткам. На земле лежали окровавленные трупы, обнаженные до пояса, с зияющими ранами. На одном были брюки с генеральскими лампасами. На лбу и на груди вырезаны звезды. Это был наш медпункт, и сюда наскочили фашисты.

Красноармейцы увидели еще более страшное — женские тела, распятые на земле и вверх ногами па деревьях. Одежда опустилась, закрыв лица.

Веденеев пошатнулся и схватился за дерево. Надо было подойти ближе, но он боялся узнать свою жену и дочь — ему ничего не было известно: сумели они эвакуироваться из пограничного Белостока или отправились пешком, как все беженцы? А вдруг — здесь?

Но одежда на всех этих женщинах была форменная. Значит, все они были военнослужащими — медиками. Самая гуманная профессия.

Еще больше был поражен Щуров, этот здоровенный и храбрый парень. Он упал перед распятым трупом совсем молодой девушки, царапал землю пальцами здоровой руки и весь вздрагивал. Надо было уходить, но Щурова никто не мог поднять, и никакие слова не действовали на него. Лишь когда донесся шум мотора, пограничник встал, и вся группа укрылась в лесу.

На узкой дорожке показалась открытая грузовая автомашина. В кузове сидели автоматчики. Машина остановилась недалеко от палаток. Немецкие солдаты спрыгнули на землю, подгибая ноги, и тут же вскинули автоматы. Из кабины вылез офицер и уверенно пошел к палаткам — он, видимо, бывал здесь. Четыре солдата с автоматами наготове поглядывали по сторонам, остальные принялись снимать крайнюю палатку.

Веденеев и его бойцы лежали в лесу и наблюдали. Доносился хохот немцев. Офицер поторапливал их. Щуров, стиснув зубы, произнес:

— Товарищ комиссар, их надо перестрелять.

— Надо бы, — сказал Веденеев. — Но сможем ли? У нас только винтовки, патронов в обрез, нет гранат. А у них автоматы.

— Мы ударим внезапно.

— Хорошо. Но подождем. Когда они усядутся в машину, ударим залпом.

А на дороге появилась еще одна машина с автоматчиками. Немцам нужны были эти палатки с красным крестом.

— Придется уходить, — с горечью сказал Веденеев.

Они отползли дальше, поднялись, и тогда комиссар сказал внушительно:

— Это надо запомнить, товарищи!

— Как не запомнить! — отозвались бойцы, поглядывая туда, где лежали изуродованные трупы и гоготали гитлеровцы.

— Такое нельзя забыть.

— Отомстим! Сейчас не удалось, после отомстим.

А Щуров молчал. Он шел последним. Вдруг остановился.

— Я вернусь. — Щуров прижимал к груди перевязанную руку, левую, здоровую, протянул Веденееву. — Товарищ комиссар, дайте мне пистолет. Я убью двух-трех гадов, сколько смогу, и погибну там.

— Нет! — как отрезал Веденеев. — Приказываю идти вместе с группой.

Щуров поплелся позади всех. Понимая, что одного приказа, краткого и категорического, сейчас мало, Веденеев на ходу говорил Щурову и всем бойцам.

— Мы еще вернемся. Убийцам и насильникам не жить на нашей земле. А если кто из них вырвется живым, разыщем в Берлине, Мюнхене, Кенигсберге, Гамбурге…

Шумели от ветра березы и сосны, скрадывая шаги. Трава распрямлялась сразу же после того, как поднимались ноги, помявшие ее. Лес оберегал своих людей.

Группа шла на северо-восток. Все окружные деревни были заняты противником. Близилась еще одна ночь — августовские ночи заметно длиннее июньских, и за многие часы темноты можно уйти далеко.

Вечером Веденеев и его товарищи увидели крестьянина, копавшегося на картофельном поле. Осторожно окликнули его. Крестьянин подошел. В рыжеватой бороде — седина. Ему было, пожалуй, за пятьдесят.

— Наши где? — спросил Веденеев.

Мужик подозрительно оглядел обросших людей в оборванной красноармейской форме. Его взгляд остановился на человеке с большими красными звездами на рукавах гимнастерки.

— Какие наши-ваши?

— Я говорю о бойцах Красной Армии. Разве не понятно?

Крестьянин не торопился с ответом.

— Комиссар? — спросил он.

— Комиссар, — ответил Веденеев.

— Ну, что вам сказать? — мужик пожал плечами. — Которы могли, те ушли за Десну, а которы не успели… — и он махнул рукой, — погибли, лежат не похороненые или, как вы, по лесу бродят.

— Мы бродим — дорогу к своим ищем. Вы могли бы провести нас через реку? Видите, у нас есть раненые, плыть не могут. Нужно мелкое место.

Бородач долго молчал, обдумывая что-то, свою судьбу, может быть. Веденеев и все красноармейцы с надеждой и нетерпением ждали его доброго слова: свой же человек, русский мужик, колхозник!

— Отойдем-ка подальше в лес, — сказал крестьянин. И когда отошли, он тронул Веденеева за плечо. — Желательно взглянуть на ваши документы.

Веденеев достал партбилет, раскрыл и показал, не выпуская из рук.

— Что ж, попробуем. Все тропки мне известны. Человек я одинокий, сын в армии. Это я к тому, что в деревню мне возвращаться не след. Там немцы. По возрасту меня ране на фронт не мобилизовали, да фронт сам пришел ко мне. Выведу вас к войску и сам поступлю на службу.

— Я сейчас же зачислю вас в свою группу, — сказал Веденеев, — Как звать?

Мужик сдвинул каблуки истоптанных сапог, отрапортовал:

— Шабунин Игнат Кузьмич, бывший ефрейтор царской армии.

— Будете ефрейтором Красной Армии.

Шабунин повел группу мимо своей деревни, лесом, к Десне. Там, на берегу, бойцы спрятались в кустарнике, а он пошел искать брод. Вернувшись, доложил комиссару: придется ждать до полуночи.

И тут к Веденееву пристал Щуров:

— Разрешите, товарищ комиссар, я с Жолымбетовым схожу, похороню девушку. Ведь недалеко…

— Опасно, не разрешаю, — отговаривал Веденеев, но напрасно. Щуров готов был умолять.

— Разрешите! Я вам объясню, товарищ комиссар.

— Ну, слушаю.

— Об этом нужно наедине.

Они отошли от группы, и Щуров, запинаясь, рассказал, что знал ту девушку. Любил ее. Она была дочерью командира, служила в санчасти. Ей не было восемнадцати лет, и Щуров хотел остаться на сверхсрочную, жениться. Об этом они говорили при последней встрече, вечером, который оказался последним мирным. Утром началась война. Щуров пытался узнать, где Клава — так звали девушку. Должно быть, она сопровождала раненых, уехала па автомашине, вывезла их. Потом попала в другую воинскую часть и вот оказалась здесь.

— Видите, товарищ комиссар, я не могу оставить так, — бил себя в грудь Щуров.

— Ладно, — согласился Веденеев. — Будьте осторожны и не задерживайтесь долго.

— Спасибо, товарищ комиссар, что поняли.

Щуров и Жолымбетов ушли. Часа три группа ждала их, с волнением вслушиваясь, не раздадуться ли выстрелы. Веденеев тревожился за Щурова и Жолымбетова и с болью думал о своей семье: где она?

Выстрелов не было. Бесшумно появились Щуров и Жолымбетов. Веденеев подошел к ним.

— Похоронил, товарищ комиссар, — прошептал Щуров, глаза его блестели в темноте. — Теперь не будет от меня гадам никакой пощады. Мстить и мстить, пока жив! — он сбросил забинтованную руку с подвязки.

Группа ждала еще какое-то время. Пожар, широко видимый на севере, утихал багровой зарей перед ненастьем. Ночь стряхивала с высоты редкие капли дождя. В небе мощно гудели самолеты. Шабунин сказал:

— Бомбят и бомбят. Кажинную ночь с двадцать второго июля. Смоленск у него. Очередь — на Москву и Ленинград.

Все промолчали. В ближней деревне, слышно по голосу, который то усиливался, то замирал, с причитаниями плакала женщина.

— Сорокоуст… — сказал Шабунин. — Моя соседка сына оплакивает. Погиб в первые дни войны. Позавчера похоронная, а вчера немцы заявились. Сколько еще сорокоустов будет… Если все слезы в Десну — из берегов выйдет. Эх, где-то мой сынок!ꓺ

Ночью перешли Десну вброд. На восточном берегу реки оборону занимали части Сорок третьей армии. Все в группе повеселели. Жолымбетов напомнил Веденееву:

— Товарищ комиссар, вы сказали: придем в Берлин, придем в Кенигсберг. Это — так, нам ободрение делать?　Нет, — ответил Веденеев. — Если война, то до победы. А добивать врага на вражьей земле…

Не скоро пришло то время, а все же пришло.

Штормом ворвалась Красная Армия в январе сорок пятого года на немецкую землю. Перед нашими войсками недалеко был Берлин. В Восточной Пруссии Одиннадцатая гвардейская и другие армии Третьего Белорусского фронта в марте вели бои южнее Кенигсберга. Дивизии Сорок третьей армии стояли севернее города-крепости и готовились к штурму.