Штурм

3

В поселке расположились кроме штаба дивизии медсанбат, тыловые подразделения. Военных много. Колчину попадались навстречу офицеры, все старше званием, и поминутно надо было вскидывать руку для приветствия. Ему отвечали и не отвечали; он убедился, что тут не очень соблюдают правила взаимных приветствий, — люди хорошо знают друг друга и не церемонятся. В молодом лейтенанте в новой шинели они угадывали новичка.

Передний край находился километрах в пяти-шести южнее поселка. Там, в желтоватой сырой мгле, иногда раздавались пулеметные очереди, глухие, слитные. Редко, как будто для того лишь, чтобы напомнить о себе, басовито перекликались пушки.

Сразу за поселком батальон, выведенный с переднего края, учился штурмовать форт, изображенный в виде высокого вала с окнами-амбразурами. Перед валом — лощина с крутыми, подрытыми берегами, и в ней немного воды, темной, холодной. Бойцы в коротких ватниках бежали по шаткому мостику и кидали в амбразуры гранаты-деревяшки, и нередко кто-нибудь срывался с узкого, ненадежного мостика.

— Повторить атаку! — громко командовал полковник, руководивший занятиями, высокий, в папахе с зеленым верхом.

Колчин подумал, что это и есть Афонов, заместитель комдива по строевой части, и с ним предстоит встретиться не сегодня, так завтра.

«Крепкий дядька, — подумал Колчин, прислушиваясь к раскатистому басу полковника. — Не то что Веденеев».

Начальник политотдела не совсем понравился Колчину. Службист, должно быть. Он не придал значения словам о Майселе. Нельзя проявлять недоверия!ꓺ А задуманное дело с письмом к немецкому генералу может обернуться кукишем.

Все-таки Колчин упрекнул себя за то, что держался перед начальником политотдела неправильно, нехорошо. Но у него было принципом: когда кто-либо начнет кричать, нагоняя страху, тому показать, что сотрясение воздуха голосом бесполезно, — и грозная буря стихнет.

Бойцы который раз бежали по мостику, срываясь в холодную воду. Так же будут падать они при штурме форта, скошенные пулеметным огнем, и не встанут. Мало кому удастся бросить гранату в амбразуру. Мало останется от этого батальона. Сколько жизней взяла война…

Вспомнил Колчин осажденный Ленинград. Там люди тихо умирали от голода в своих квартирах, гибли в домах и на заводах при бомбежке, на улицах при артиллерийском обстреле. Смерть была явлением частым и обычным, изо дня в день рядом, и думалось Колчину: «Если упаду, обессиленный вконец или сраженный осколком, последней мыслью будет — ничего удивительного…».

Чувство страха притупилось. Боязнь все равно ничего не могла бы изменить и тем более спасти.

Комбат увел измученных тренировкой бойцов. Серые сумерки мокрыми волчьими шкурами тянулись по грязным полям и дорогам в поселок. Кое-где в окнах засветились огни — вражеских самолетов не особенно боялись: их мало, да и погода нелетная.

Промчалась легковая машина, обрызгав Колчина. Он нагнулся и стал перчаткой счищать грязь с полы шинели. Машина остановилась. Из нее вышла девушка в ладно подогнанной шинели с погонами лейтенанта медицинской службы и в шапочке-кубанке. Та самая…

Она посмотрела на Колчина и рассмеялась.

— Извините.

— Ничего, — сказал он, подумав, что лучше идти своей дорогой, но девушка уже стояла рядом с ним.

Она была красива. Пышноволосая, глаза карие, глубокие, нос с маленькой горбинкой.

— Вы из пополнения? — спросила она.

— Да. Сегодня…

— Где будете служить?

— В политотделе.

— О, тогда мы увидимся еще. Давайте знакомиться, — она сдернула перчатку. — Лена Гарзавнна. А вас?ꓺ Нет, имя скажите. Интересный, на других не похож, — говорила она, бесцеремонно разглядывая Колчина. — А почему у вас глаза дикие?

— Дикие? Не замечал.

— С такой зеленоватой каемочкой.

— Это возможно.

— Мне нравятся.

Девушка не выпускала руку Колчина, и незаметно для себя он оказался в дверях дома, возле которого стояла машина.

— Товарищ лейтенант, — позвал с лестницы шофер. — Вас полковник ждет.

— Сейчас, — отозвалась она, не глянув на шофера, и продолжала говорить Колчину о каких-то пустяках.

— Вас ждут, — напомнил Колчин.

— Пусть, — отмахнулась Гарзавина. — Расскажите, откуда вы?

— Как-нибудь после. Я видел вас возле контрольно-пропускного пункта, но машина была другая. С вами поехал майор Наумов.

— Мы знакомы. Я к отцу ездила. Он генерал, командир танкового корпуса. Поздравила с днем рождения, — рассказывала Гарзавина, не спеша на зов сверху. — Виделись всего час. Там идут тяжелые бои. Оттуда поехала в полевой госпиталь — отец попросил навестить раненого командира танковой бригады Героя Советского Союза…

Колчин плохо слушал. Дочь генерала, командира корпуса! Навещала Героя Советского Союза, здесь ее ждет полковник, а она не торопится… Колчин попытался размышлять отвлеченно, видя себя и ее как бы со стороны:

«Зачем она прицепилась к молодому лейтенантику из пополнения? Просто увидела нового человека, и захотела показаться ему — смотри, какая красивая и важная. Надо уходить».

Но убраться следовало бы раньше.

Леночка! — громыхнуло сверху. Колчин по голосу узнал и потом увидел того самого полковника, который руководил занятиями штурмового батальона. Обращение по имени объяснило, что Афонов вызвал Гарзавину не по службе.

Девушка застучала по лестнице каблуками аккуратно сшитых хромовых сапожек. Афонов спустился вниз. Колчин вытянулся, доложил о себе.

— Молодой человек, — сказал Афонов укоризненно, и Колчин тотчас внутренне настроился ответить на выговор спокойствием.

— У меня есть воинское звание, позволю напомнить, товарищ полковник.

Афонов рассердился.

— Без вызова к заместителю командира дивизии не ходят, товарищ лейтенант, позволю напомнить вам. И чтобы впредь это не повторялось.

— Есть, товарищ полковник! — Колчин хотел повернутьсу, Афонов удержал его.

— Обождите. Уж если пришли, поговорим. Довольны назначением?

— Не очень, товарищ полковник, — признался Колчин. Несмотря на резкость в словах, Афонов вызвал уважение: он был, несомненно, крепкого характера.

— Почему? — спросил он не строго, а с явной заинтересованностью.

— Я мечтал о другом… Готовился к работе разведчика в тылу немцев, был у партизан. Но обстоятельства помешали мне, товарищ полковник, — с той же искренностью пожалел Колчин.

— Вот как! Да вы, лейтенант… — и, не договорив, полковник пригласил к себе.

Вслед за Афоновым Колчин прошел в переднюю комнату. Дальше была другая комната, дверь закрыта не плотно, и Колчин увидел там обеденный стол, на котором стояли две бутылки вина, тарелки. Гарзавина прикрыла дверь и остановилась у косяка.

— Присаживайтесь, лейтенант, — Афонов указал Колчину на стул и сам сел напротив. Он смотрел в упор большими круглыми глазами. — Так вы же редкостный человек! Разведчики — храбрейшие из храбрых. Уважаю таких… Костя, две рюмки водки!

Шофер принес водку. Афонов высоко поднял рюмку в крепко сжатой руке.

— Война еще не кончилась. Пусть сбудется ваша мечта, лейтенант!

Выпили. Махнув рукой шоферу, Афонов повернулся к лейтенанту.

— Спешить вам сегодня некуда. Рассказывайте о себе и обо всем, что не секрет.

Боевой командир с орденами на груди, пышущий здоровьем, энергией, позабыв об ужине и своей гостье, просил рассказывать не «коротенько», как Веденеев, а подробно, и это пришлось Колчину по душе.

Он говорил, слегка волнуясь, потому что замечал пристальный взгляд Гарзавиной.

— Я верил, что могу сделать больше, но не в лагере для военнопленных, а в тылу врага, если пошлют. Когда я разыскал новый адрес матери и в письме от нее узнал, что оккупанты убили мою сестру, — работа в лагере опротивела, я возненавидел… Больше не подходил для этой работы. Подал рапорт…

Колчин не касался того, как его готовили, проверяли и перепроверяли, какое первое задание дали ему, переодетому в форму немецкого офицера. Но Афонов понимающе кивал головой. Можно представить всю сложность дела и опасность: один среди множества врагов.

— Чуточку везения к вашей смелости и находчивости, — сказал Афонов, — и задание выполнено, затем второе, третье. Вы, лейтенант, были бы уже майором. Да-а. Возможности колоссальные. А здесь, в политотделе, будете киснуть. Впрочем, многое зависит от вас. Выпадет случай отличиться — не откажетесь?

— Для дела готов, — ответил Колчин, вставая.

— Веденеев говорил вам о предстоящем?ꓺ — намекнул Афонов на посылку обер-лейтенанта с письмом немецкого генерала.

— Да.

— Ваше мнение?

— Воздержусь высказывать, товарищ полковник. Я новичок здесь. Но хорошо знаю, что распоряжение начальника…

— Приятно слышать, лейтенант.

Колчин простился по-военному. На улице было уже темно. Он шел к политотделу, думая об Афонове. Полковник склонен недооценивать работу в политотделе — «будешь киснуть там…» А кто такая Гарзавина? Лейтенант медицинской службы для Афонова просто Леночка. Вероятно, отец Гарзавиной и полковник Афонов — давние друзья, и она, молоденькая девушка, находится под заботливой опекой.

Инструкторы еще не показались, Веденеева тоже не было. Игнат Кузьмич читал письмо. Увидев Колчина, обрадовался.

— Вот объясните мне, товарищ лейтенант, такой факт. Раньше я получал письма от сына на седьмой или восьмой день, как написано. А это — на третий день. Думаю, он недалеко отсюда. Верно?

— Может быть, — ответил Колчин. — Хотя письма теперь доставляют самолетами. Быстрее.

— Доставка стала быстрее, это правда. Но ежели к Кенигсбергу стягивают много войска, то и часть, в которой служит мой Сергунька, сюда переброшена. Так полагаю.

Так Шабунину хотелось, и Колчин сказал:

— Непременно встретитесь со своим сыном, Игнат Кузьмич.

— Ой, хорошо бы! — подхватил Шабунин и прослезился. — Один он у меня, больше никого… Ужинать будем, товарищ лейтенант, или всех дождемся?

— Подождем, Игнат Кузьмич.

Колчин снял шинель, стянул сапоги и прилег на койку. Спать он не собирался — надо подумать о завтрашнем дне.

Утром разбудил Колчина громкий разговор, происходивший за дверью, в соседней комнате. Он различил голоса инструкторов политотдела, с которыми познакомился за ужином. Колчину стало неловко. Проспал дольше всех! Хотя это после бессонной ночи в дороге неудивительно, и все же он испытывал конфуз. Одеваясь, Колчин прислушивался, не о нем ли говорят за дверью.

— Пополнение, товарищ подполковник, — докладывал старший инструктор Веденееву, которого вчера вечером не тревожили из-за болезни. — Восемнадцать политработников из резерва политотдела армии и запасного полка.

— Распределим сегодня же. Прежде всего в полк Данилова, там особенно не хватает… — голос у Веденеева спокойный, уверенный. Приступ малярии прошел.

Другой инструктор докладывал о принятых в партию, помощник начальника по комсомолу — о принятых в комсомол. Они предлагали того-то выдвинуть на должность парторга полка, того-то представить к очередному званию — давно пора! Они называли фамилии, вспоминали боевые подвиги коммунистов, которых хорошо знали, о многих других важных делах говорили, и Колчин думал, что эго вот и есть самое главное, а предстоящая работа нового инструктора мало кого занимает.

— Штейнер вернулся, — докладывали Веденееву, — и немцев привел. Восемь человек во главе с фельдфебелем.

— Отлично! — весть эта заметно обрадовала Веденеева. — Где Штейнер?

— Пишет отчет. Обстоятельно описывает, все, как было.

Колчин почувствовал облегчение: на сегодня есть работа. Он открыл дверь, остановился, щелкнув каблуками.

Разговор тут закончился. Веденеев ушел в свою комнату. Шабунин возился с котелками.

— Давай без церемоний, — сказал Колчину помощник начальника политотдела по комсомолу, тоже молодой лейтенант. — Присаживайся к столу.

После завтрака Колчин продиктовал отчет Штейнера машинистке и постучался к Веденееву.

Хотя приступ и прошел, но цвет лица у подполковника был землистый, глаза ввалились. Он читал медленно, перекладывая страницы бледной, слегка дрожащей рукой.

— Отошлем это в политотдел армии, — Веденеев вернул отчет. — Что вы скажете о Штейнере?

— Надежен.

— Будем готовиться. Познакомьте Штейнера с Майселем.

«Познакомить можно, — подумал Колчин, — а вот сдружить — не в силах».

Он свел двух немцев, представил друг другу. Штейнер, низкорослый крепыш с простецкой улыбкой на открытом круглом лице, протянул Майселю руку. Такая бесцеремонность не понравилась обер-лейтенанту. Он вяло пожал руку и, рассматривая свои ногти, спросил:

— Перебежчик?

— Так точно, товарищ… — холодный тон смутил унтер-офицера.

— Боялся погибнуть или отрекся от прежних убеждений?

— Я не мог больше служить.

— Мне нужен смелый человек. Он должен выполнять мои приказы, — пояснил Майсель Колчину и посмотрел на унтер-офицера. — Вы согласны пойти со мной?

— Так точно, господин обер-лейтенант.

— Хорошо. Садитесь.

Они сели к столу, и Майсель стал выспрашивать, где шел унтер-офицер, что слышал о положении в Кенигсберге. Колчин наблюдал за ним, слушал точные, требовательные вопросы.

«Тот самый обер-лейтенант, или я ошибаюсь? — гадал Колчин. — Надо удостовериться».

В прошлом году, еще работая в лагере, Колчин по-своему изложил широко известную сказку о рыбаке и рыбке, наполовину по-немецки, и читал ее пленным; большинство их понимало, о ком говорилось в этой сказке.

Отослав Штейнера отдыхать, он предложил обер-лейтенанту:

— Хочу немножко позабавить вас. Вы очень строго разговаривали с унтер-офицером. Мне понятно: озабочены предстоящим. Нужно отвлечься на время.

— Я слушаю вас, дорогой Колшин.

Майсель сидел, закинув ногу на ногу. А Колчин прохаживался по комнате и декламировал, четко произнося слова, особенно русские:

Сказка была длинной. Колчин декламировал неторопливо, иные места нараспев, и при этом поглядывал на неподвижно сидевшего обер-лейтенанта: догадывается ли он, о ком идет речь?

Старуха Клара была сварливой и жадной, как и ее предшественница в сказке. Увидев у Эриха «цайхен нагрудный», Клара заворчала: «Пользы нет от значка-жестянки, хоть бы взял ты фон им корыто, наше совсем ист капут, фердорбен». Но она ошиблась. Нацепив фашистский значок, Эрих быстро пошел в гору, а Кларе приходилось пока что возиться в кухне да сидеть за пряжей, и она сердилась на старика: «Альтер кауц, — кричит, — старый дурень! Надоело мне пряжу шпиннен». И понятно, ей хотелось стать богатой дворянкой.

Эрих оказался совсем не таким, как тот бескорыстный старичок в сказке о рыбаке и рыбке. Эрих кланялся не золотой рыбке, а зубастой акуле и служил ей верно. И добился «зер гроссен чина», стал не просто дворянином, а герцогом и, по велению акулы, всесильным властелином на своей земле и соседней земле Польши.

Тут Колчин остановился перед Майселем, испытующе посмотрел ему в глаза, словно спрашивая: «Вам правится, господин обер-лейтенант?» — и досказал, что же произошло с Эрихом:

Майсель слушал молча, иногда сдвигал брови. Под конец скупая улыбка пробежала по его длинным щекам.

— То есть Эрих Кох и его фрау Клара. Я в лагере слышать… «Капуттес корыто…» — ха-ха!

— Кто вам рассказывал?

— Девушка. Русская девушка.

«Это хорошо, — подумал Колчин. — Значит, ты не видел меня на клубной сцене в лагере. Именно в том лагере я находился, переодетый в немецкую форму, и наша переводчица читала эту же сказку — отлично помню. Но теперь не осталось сомнения: я знаю тебя, обер-лейтенант Майсель».

Так и доложил Колчин Веденееву спустя несколько минут.

— И все же, лейтенант, — сказал он, — все же я прав. Оглядывайтесь назад, но учитесь смотреть вперед. Будем делать, что намечено.

По улице пронесся черный бронетранспортер с торчащими стволами пулеметов — покачивались рубчатые шлемы, — за ним длинная легковая машина… Та же, испытанная на дороге возле контрольно-пропускного пункта, воодушевлен- ность охватила Колчина, и он заторопился. Веденеева не переубедишь, надо идти на передний край, хорошо осмотреть место, где пойдет группа Майселя.