Штурм

23

Формально оставался командующий. Выслушивал доклады начальника штаба, отдавал распоряжения, штабные офицеры сидели над оперативными документами. Формально была армия — войска без связи, сражавшиеся изолированно, на свой страх и риск, повинуясь первому приказу, а новых не поступало. Так для чего-то крутятся две шестеренки с сорванными зубцами. Лаш имел связь лишь с дивизией генерала Микоша, находившейся близко от штаба. К Микошу посылались связные. Лаш мог разговаривать по прямому проводу с Берлином, но он не подходил к телефону: докладывать не о чем, а просить о сдаче Кенигсберга невозможно.

Вечером девятого апреля, когда еще было светло, он выбрался из своего бункера, чтобы взглянуть на город.

Целые кварталы исчезли. Высились лишь горы кирпича. Дымились полуобрушившиеся остовы домов. За линией переднего края находилась цитадель. Лаш отсюда видел круглую угловую башню и другую — четырехгранную, между ними стена с рядами просвечивающихся насквозь окон. Дальше за стеной была пустота. Площадь и улицы, обломанные деревья, разбитые пушки, танки, штурмовые орудия, неубранные трупы солдат — все было покрыто толстым слоем пыли и сажи.

— Помпея!ꓺ — только и смог выговорить Лаш, спускаясь в убежище.

Там, в своем кабинете, он не спеша вынул из кобуры пистолет и, держа его на раскрытой ладони и словно взвешивая, задумался.

«Пистолет — это же легкая штука», — вспомнились ему слова, будто бы сказанные фюрером.

Когда разразилась страшная катастрофа на Волге, в немецкой армии на всех фронтах, в штабах, на командных пунктах, в блиндажах и окопах, генералы и офицеры с глазу на глаз или собравшись небольшими группами, вели разговор, тихий или с преувеличенным пафосом о том, как должны поступить попавшие в окружение. Кроме официального сообщения по радио, в армию проникли неведомыми путями слухи об отношении фюрера к капитуляции в Сталинграде, первой в таком громадном масштабе, начавшейся с фельдмаршала.

Гитлер надеялся на героический конец, что фельдмаршал застрелится, покажет пример другим, но он показал такой пример, после которого трудно или совсем нельзя удержать будущие возможные котлы. «Пистолет — легкая штука», — повторял тогда Лаш, находившийся у себя в штабе под Ленинградом. — Ничего нет легче, как нажать на спуск, если видишь, что сражение проиграно, и доказать свою стойкость до конца».

Сейчас Лаш держал в руке пистолет, ощущая, как он становится все тяжелее, рука занемела, и не было желания преодолеть это онемение и рывком поднять руку к виску. Что-то он еще недодумал и, вспомнив, что именно, с поспешностью и минутным облегчением спрятал пистолет, выдвинул ящик стола.

Там лежало обращение, подписанное немецкими генералами. Кто-то ловко подсунул эту листовку в коробке сигар — одна сигара была просверлена, в нее вставлена свернутая тонкой трубочкой бумажка. Обнаружив листовку, Лаш не уничтожил ее и тогда же прочитал.

Закрыв дверь, он стал читать еще раз.

— Хайль Гитлер! — раздался приглушенный выкрик, Лаш вздрогнул.

Послышалось, что ли? Он подошел к двери. В соседней большой комнате подземелья эсэсовцы, собрав штабных офицеров, призывали сражаться до последней капли крови во имя фюрера и грозили расстрелять всякого, кто вздумает поднять «белую тряпку». Когда крики смолкли, генерал вернулся к столу и бегло продолжил чтение:

Лаш читал и видел перед собой людей, которые написали эти слова. Многих он хорошо знал. Плотным строем стояли генералы, увешанные орденами, суровые, со сдвинутыми бровями и резкими складками у рта. А за ними — несметная толпа офицеров и солдат. Все в один голос говорили:

Тихо скрипнула тяжелая дверь. Лаш торопливо задвинул ящик стола. Вошел адъютант.

— Господин генерал, разрешите включить у вас радио. Берлин — о Кенигсберге.

Он включил приемник. Диктор придавал своему голосу как можно больше бодрости:

— Уже четвертые сутки русские войска беспрерывно штурмуют самую мощную в Европе крепость Кенигсберг, несут огромные потери и не добились успеха. Сыны Восточной Пруссии отбивают все атаки. Генерал Лаш — истинный герой Кенигсберга — уверенно руководит исторической битвой…

Передача была длинной, и, когда она кончилась, генерал с надуманно-рассеянным видом спросил:

— Что-сказали обо мне? Я плохо слышал.

— Вас назвали истинным героем Кенигсберга, полководцем, проявившим мужество и решительность в исторической битве на востоке отечества, — ответил адъютант, довольный, что вовремя пришел к командующему и включил приемник.

— Благодарю. Идите.

Лаш открыл ящик, достал обращение и долго смотрел на подписи: генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс, генерал-лейтенант Винценц Мюллер, много других генералов.

«Если бы ничего этого не было — ни обращения, ни исторической битвы за Кенигсберг, — думал с мучительной тоской Лаш. — А было бы так, как планировалось. Только отсюда, из Кенигсберга, из Восточной Пруссии, наносятся удары дальше на восток. Отсюда идут поезда на Ленинград. — Ленинграда не было бы, его предполагалось сровнять с землей, и появился бы новый город с немецким названием; идут поезда на Москву — и Москвы тоже не было бы, но рядом возник бы другой, немецкий, город, потому что там узел железных дорог, и это важно. Все дороги и земли до Урала, Кавказа и дальше были бы наши… Вы ведь тоже этого хотели?» — ткнул пальцем Лаш в подписи немецких генералов.

«Нет, — ответили они. — Мы отреклись от этого».

«Что же будет потом?»

«Будет нелегко. Читайте, генерал, что мы говорим прямо: «Правда, наше отечество будет оккупировано войсками противника, но бессмысленные жертвы на фронтах и на родине прекратятся, а уцелевшие еще жилища и предприятия будут сохранены.

Правда, победители потребуют наказания за все несправедливости, причиненные их народам, но перед судом предстанут только те, кто виновен в преступлениях против законов, культуры и гуманности!

Конечно, наше будущее будет нелегким, мы будем работать, восстанавливать, но перед нами снова откроется дорога подъема.

Вместо террора, произвола и расовой ненависти восторжествуют право, порядок и гуманность.

Вместо бесконечных бедствий и ужасов наступит мир. Наше усердие и добрая воля будут с каждым шагом по новому пути приближать нас к тому дню, когда свободный и равноправный немецкий народ займет свое место среди других народов».

— Не о том все мы думали раньше, — с хрипом выдавил Лаш сквозь перхоту, душившую его.

Получилось не по планам. Была реальность — русские пришли в Кенигсберг, и скоро они постучат резко, повелительно в дверь бункера командующего гарнизоном.

Подобное тому хаосу, что он видел, поднявшись из убежища, было и в душе Лаша. Солдатский долг, послушание… Пистолет — штука легкая… Герой Кенигсберга!ꓺ Призыв генералов: «Немедленно покончить с войной». Мысль о том, что, как эти генералы, которым были обещаны помощь и выручка, но они остались брошенными в Сталинграде— ждите, умирайте, не сдавайтесь, не кладите пятна на вермахт! — так и он, Лаш, оказался в безвыходном положении. Высшее командование и здесь допустило грубые просчеты в оценке сил противника. Гаулейтер сбежал. Группа «Земланд» не помогла. Гарнизон Кенигсберга обречен на разгром. Полная безысходность. И как единственный шанс на спасение — плен. Это слово перечеркивало многое в будущем, а у Лаша нет-нет да и звучало в ушах: «Герой Кенигсберга». И он напряженно думало том, а возможно ли, чтобы одно не зачеркивало другое?

В душе появился росток надежды: можно остаться героем и сложив оружие.

«Мне с вами не по пути, — думал Лаш о подписавших обращение. — Вы отреклись от прошлого, пророчествуете, призываете идти какой-то новой дорогой. Я же останусь таким, каков есть, прошлое, пережитое мне дорого. В одном я согласен с вами: во всем виноваты Гитлер и его партийные фюреры, вроде Коха. История оправдает полководца, если будут указаны убедительные причины поражения, — размышлял он далее. — В Кенигсберге русские подавили нас колоссальным превосходством. Кроме того в организации войск гарнизона были существенные просчеты не по вине командующего. Кенигсбергский гарнизон оказался трудно управляемым. Я убедился, сколь ошибочно утверждение Наполеона: «Никто не способен командовать несколькими объектами, а потому нужно иметь только одну армию». В Кенигсберге следовало бы иметь два-три корпусных штаба, их не было. Все командиры соединений и отдельных частей, которых насчитывалось очень много, подчинялись непосредственно командующему, и это затрудняло управление. Глава Восточной Пруссии гаулейтер Кох, он же начальник фольксштурма, покинул Кенигсберг, и на меня свалились дополнительные военные обязанности и заботы о гражданском населении. Да, гарнизон был слишком громоздким объединением войск, различных по своему составу и подготовке, но с сознанием долга полководца я один возглавлял неимоверно трудную борьбу, сражался до тех пор, пока…».

Размышления эти были ободряющи, они требовали быстрее переходить к делу. Лашу первому предстояло сказать о том, что нужно прекратить сопротивление, первому ступить на тонкий лед… О таких делах не советуются, дискуссии исключены. Микош, например, может выхватить пистолет. Он может! Генерал Микош считает себя героем Сталинградского сражения. Тогда он, будучи полковником, командовал оперативной группой на западном берегу Дона, сумел избежать котла, был щедро награжден. Он способен застрелить…

После мучительных колебаний Лаш все же попросил адъютанта пригласить генерала Микоша и старших штабных офицеров. И пока адъютант передавал приказание командующего, пока посыльные добирались до штаба дивизии Микоша и генерал со своим начальником артиллерии где ползком, где перебежками пробирались к убежищу коменданта гарнизона, Лаш обдумал, что надо сказать и как вести себя. Он увидел, что Микош выглядит более подавленным, чем его начальник артиллерии полковник Гефкер, и, убедившись, что эсэсовцы группами разошлись по важным, еще не захваченным русскими военным объектам, подготовленным к взрыву, решился говорить без опаски:

— Господа! — Лаш поправил на груди «Рыцарский крест». — Я больше не имею никакой возможности управлять войсками. То, что происходит в Кенигсберге, не бывало в истории, вы это отлично знаете. Если не прекратить бои сейчас, они прекратятся без нашего вмешательства через несколько часов, и последствия для войск гарнизона будут еще тяжелее. Я не говорю о капитуляции, но и за эти сказанные мной слова, вызванные исключительно беспокойством, думами о судьбе наших славных солдат, меня ждет лишение жизни. Что ж, я перед вами…

Напротив стоял Микош, чуть прикрыв серыми веками выпуклые глаза, — молчаливый, непроницаемый. Кто-то из офицеров тихо обронил:

— Давно пора бы так…

Его никто не одернул. Внутренне довольный, Лаш поспешил добавить с намеренным безразличием:

— Впрочем, если среди вас есть желающий взять на себя ответственность за Кенигсберг, я уступлю свой пост, буду подчиненным.

Таких не нашлось. Лаш облегчил их совесть. Молчал и Микош.

— Тогда не будем медлить и предпримем практические шаги, — сказал Лаш. — Назовите двоих парламентеров, приготовьте документ, удостоверяющий их право на установление контакта с командованием Красной Армии. Наше решение следует держать пока в секрете.

Слово «капитуляция» не произносилось, говорили о контакте, о приостановлении боев. Микош спросил:

— Документ подпишете вы, господин генерал?

— Нет. Зачем же? — поспешно и не сумев скрыть боязни, ответил командующий. — Контакт пойдет через вашу дивизию, с остальными постоянной связи нет. Вам и надлежит подписать. Сошлитесь на мое имя. Честь имею! — простившись, Лаш торопливо удалился в свою комнату, чтобы избежать неприятных вопросов и разговоров.

Микош, хмурый, с темным лицом, сказал одному из полковников:

— Я полагаю, вполне достаточно вашей подписи. Можете сослаться на меня. Честь имею! — и командир дивизии шагнул к двери.

— Прошу подождать. Я полковник генерального штаба, не могу, не вправе. Вот — начальник артиллерии вашей дивизии полковник Гефкер, являющийся и вашим заместителем, — лицо достойное. Я не против того, чтобы сослаться и на меня. Честь имею! — козырнул генштабист.

«Честь имевшие», высокие должностные лица прежде всего боялись подписать первый документ для переговоров о капитуляции.

Полковник Гефкер оказался смелее. Он сам для себя написал следующий документ:

Все покинули кабинет начальника штаба Лаш, узнав, что первый шаг сделан, вздохнул с облегчением:

«Что ж, — рассуждал он, прячась по шею в глубоком, теплом кресле, — сражение проиграно. У противника все козыри. Крайне важно сохранить оперативную карту. Будущий историк, изучая ее, скажет, что генерал сдался не по слабости духа, он имел перед собой многократно превосходящие силы».

Будто на топографической карте, в учебной аудитории была разыграна военная операция, в которой он действовал безукоризненно, как блестящий полководец, но противник оказался сильнее; а потери и разрушения — понятия отвлеченные.

Свою же оперативную карту Лаш и сам не мог прочесть правильно — из-за скудности сведений о своих войсках и неточности пометок; будущий историк, взяв ее, истолкует, как захочет.