Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой

ГЛАВА 6

Елена Владимировна Майорова, заслуженная артистка РСФСР, лауреат приза за лучшую женскую роль в фильме «Скорый поезд» на кинофестивале «Созвездие-89», родилась 30 мая 1958 года в Южно-Сахалинске. Мама, Лидия Васильевна, всю жизнь работала на мясокомбинате, папа, Владимир Афанасьевич, на автобазе. Но в свободное время отец Елены Майоровой пел в Сахалинском народном хоре и был очень артистичным человеком. Вероятно, именно его пример положил начало детской мечте. Близкие вспоминают, как маленькая Лена прыгала на кровати и звонко кричала: «Я буду артисткой!» Позже у мечты появятся детали: Лена хотела сниматься в кино, играть в театре и жить недалеко от Кремля. Это все получилось. Не так быстро и просто, но чисто, честно, на одной справедливости, таланте и редкой трудоспособности. Звонков по ее поводу точно никто не издавал. Вскоре после смерти Елены Майоровой в одну из редакций пришло письмо от пенсионерки из Мариуполя Людмилы Дмитриевны Пашковой. Когда-то, в начале 70-х, она преподавала в школе, где училась Елена Майорова. «Дело в том, что я учила Лену, преподавала литературу в 8–9 классах. И помню ее тоненькой, еще невысокой девочкой-подростком из простой рабочей семьи, жившей на окраине Южно-Сахалинска… Лена оказалась у меня единственной, чьи сочинения, доклады, детские стихи я берегу с 1974 года. Потом, когда уехала с Сахалина, наблюдала со стороны, как входила во взрослую жизнь моя отличница. Это письмо для меня, как внутренняя потребность, плач души по человеку, которого знала 25 лет…» Корреспонденты встретились с ней, и она действительно показала старые школьные тетрадки и листочки с детскими стихами необычной девочки. Такой, чьи детские работы учительница будет четверть века хранить, перевозить с собой из одного города в другой. Людмила Дмитриевна попросила передать эти тетради мужу актрисы, художнику Сергею Шерстюку. Когда Сергей прочитал интервью с учительницей, он сказал, что очень многое слышал от Лены. Эти тетрадки в клеточку связали общими воспоминаниями учительницу, знавшую Елену Майорову трогательной угловатой девочкой, и художника, любившего прекрасную, очень ранимую женщину.

4-я средняя школа Южно-Сахалинска, где училась Лена, слыла неблагополучной. Стояла на окраине, учились там дети из бедных и неблагополучных семей, многие состояли на учете в детской комнате милиции. Людмила Дмитриевна вспоминает, с каким ужасом она шла в класс Лены. «Я готова была в библиотеку устроиться или уборщицей — лишь бы не к ним… Все «элитные» ученики шли в 5-ю школу. Там порядок был. А мы всю окраину собирали, и Украинский поселок — улицу Украинскую, где Лена жила». Но учителей не хватало — и Людмила Дмитриевна преподавала литературу во всех трех параллельных девятых классах. Классным руководителем девятого «В», где училась Лена, была Вера Андреевна Елистратова, великолепный педагог, учитель немецкого. Умела ладить со всеми учениками, могла отругать и приласкать. Только с Леной все было просто — она была круглой отличницей. «В класс войдешь — никто не готов, а у нее всегда рука поднята. Но не могу же я только ее спрашивать!»

Сергей Шерстюк: «Она меня историями детства доводила почти до шокового состояния, потому что в каждой был ее детский потаенный мир — и с болезнями, и с конфетками. Страшноватые истории — детские впечатления. Она же болела туберкулезом и много времени по диспансерам провела. А в школе училась отлично еще и потому, чтобы родители не отдавали ее в санаторий. Она не могла даже понять, почему ее туда отдают. И старалась очень сильно учиться. У Леночки, я знаю точно, это ее слова, уже в классе 8—9-м было стремление: «В Москву, в Москву, в Москву». И непременно во МХАТ, причем».

Людмила Дмитриевна: «Психология особая на Сахалине. Все приезжали заработать и уехать, а оставались на 20 лет. Так и жили — «временно», квартирантами. Вам бы показать эти поселки рабочие, сельскую местность, вы бы удивились. Дорога пересекает поселок, стены домов забрызганы грязью из-под колес машин, их не красят, не огораживают, в огородах главное — посадить картошку. Вот такой был поселок, где Лена жила».

Сергей Шерстюк: «Она мне рассказывала, как в бараках жили, как печку топили. Или как дверью убило кошку. Они с мороза открывали дверь ногой, чтобы быстро проскочить в дом. И кошка попала в дверь, и ее ударило насмерть. Однажды папа повез ее в Сибирь к своим родителям-староверам. Она утром проснулась и сквозь обледенелое окошко увидела купала церкви с крестами. А Сахалин — место специфическое, она кресты до этого видела только мельком, на могилах. И решила, что папа отвез ее на могилу, а утречком и уехал.

На Сахалине снег выпадает пухом, как у нас в лучшие рождественские дни. И однажды мама пошла в магазин, в Лена вскоре пошла за ней след в след, и вдруг почувствовала, что она идет по воздуху. Это случилось дважды. И вот это хождение по маминым следам ею воспринималась, как очень кодовая история. Как отожествление со страхом и обожествлением матери».

Людмила Дмитриевна: «Одноклассники относились к Лене с уважением. Она была, как звездочка. А подруги? Я ее смеющейся, виснущей на плечах у подруг никогда не видела».

Сергей Шерстюк: «У Ленки не было характера. Все заблуждались на этот счет и приходили к Ленке жаловаться, чуть что — к ней. Сидели за полночь, я уже засыпал, не мог выслушивать их мучительные истории… А Ленка — могла. Не потому, что характер сильный. У нее не было характера, у нее была душа открытая. Я не очень быстро это сообразил».

Людмила Дмитриевна: «Классная руководительница мне рассказывала: «Ленка приезжала, такая дылда! Ее и не узнать». И еще сказала, что у Лены сын, годика четыре. А потом говорили, что у Лены детей не было и нет. Что она чувствовала себя одинокой».

Сергей Шерстюк: «Дело в том, что как ни старались, как ни выкладывались родители, положили все, чтобы вылечить Леночку от туберкулеза, но она перенесла страшную операцию, она лишилась, чего говорить, всего того, что давало возможность рожать, и пила очень долго гормональные таблетки… Вот откуда идет ее мироощущение. При этом она совершенно чистая и наивная. Сахалинцы все очень наивные люди».

Из письма учительницы: «Лены не стало, а я так и не успела сказать ей слова благодарности за то, что она была моей ученицей. Опоздала!»

Сергей Шерстюк: «Она очень любила сидеть на подоконнике, слушать музыку и смотреть, как строится отель напротив нашего окна на улице Горького… Так вот, в субботу она умерла, а накануне, в пятницу, упала с этого подоконника. Падая, зацепилась за стол и опрокинула его. Там были кока-кола, сахарница с сахаром — она разбилась, кока-кола с сахаром — это что-то страшное. Я говорю: «Ты посмотри, в чем лежишь!» Никакой реакции. И только через 5–6 секунд: «Ой, я вся мокрая. Сереж, унеси меня, раздень»… Мы познакомились 8 июня 1985 года. И восьмое число отмечали не каждый год — каждый месяц. И если я был за границей, звонили каждый день. Я воспринимал все наши расставания очень мучительно. Иногда я наблюдал ее со стороны — она была абсолютно ни на кого не похожа! Ни в движении, ни в повороте головы, ни в резком бросании руки. Все 12 лет и 75 дней, что мы с ней прожили, вообще ни на что не похожи…

Почти прикол. Интересно, кто тот игрун (или игрунья), пришедший на сороковины Елены Майоровой загадать желание. Наверняка оно сбылось. У людей с такими нервами это или пареная репа, или вилла на Лазурном берегу. Не сложнее.

Южно-Сахалинск не забыл свою, вероятно, самую яркую звезду. О ней пишут местные газеты, ей посвящают выставки и даже мечтают о музее. В местном архиве был создан маленький домашний музей. Заведующая архивным отделением Ольга Маслова через семь лет после смерти Елены Майоровой собрала старые, семейные, черно-белые снимки… Предоставленные мамой поздравительные открытки, письма, вырезки из газет. «Я хотела, чтобы на встречу с Леной люди пришли по белому снегу. Она очень любила сахалинскую зиму», — сказала Ольга Маслова.

В драмкружок Дома пионеров Лена пришла в пятом классе. Преподавательница попросила что-нибудь прочесть и воскликнула: «Да ты талант!» Потом добавила: «Сделаю тебя старостой кружка». В седьмом классе Лена поступила в театральную студию «Современник». Играла Пеппи Длинный чулок, Римку в «Весенних перевертышах» Тендрякова. В восьмом классе мама подарила ей туристическую путевку в Москву и Ленинград. Когда она уезжала из Москвы, по радио в поезде передавали вальс Хачатуряна из «Маскарада». «Вся в слезах, я дала себе клятву вернуться сюда, чтобы стать актрисой».

Поступать в театральный Елена Майорова приехала сразу после десятилетки с мамой. Поступала во все театральные вузы подряд и всюду «слетала» после первого тура. «Но уехать из Москвы… Для меня это казалось невозможным». Ей не было семнадцати лет, она не могла устроиться на работу. В полном отчаянии позвонила в бюро по трудоустройству и услышала бодрый голос: «СПТУ № 67 ждет вас». Она приехала в это учебное заведение «Знаете, чем придется заниматься?» — спросил директор. «Мне абсолютно все равно», — ответила она угрюмо. И стала учиться на изолировщицу. Три дня — теория, три — практика. Вот как говорит уже известная актриса Елена Майорова: «Это был хороший опыт, который пригодился в дальнейшем, когда я стала актрисой. Мы, девчонки, выполняли тяжелейшую физическую работу: обматывали трубы стекловатой, затем — металлической сеткой, а сверху бетоном. По этим трубам потом шел газ, поступала вода в новые дома. Работали с восьми утра, на морозе, в траншеях, в робах, «намордниках» (респираторах). В Лианозове, Бирюлеве, Лосинке выросли дома, в которых мои трубы служат кому-то и поныне… Жили в общежитии на полном гос-обеспечении, да еще была стипендия — 20 рублей в месяц! Окончила я ПТУ с красным дипломом, получила специальность изолировщицы 3-го разряда».

Летом Лена опять поступала во все театральные вузы. В Школе-студии МХАТ член экзаменационной комиссии оборвал ее на первой фразе: «Спасибо. Следующий!». «Я чуть не умерла от горя». Последним был ГИТИС, где курс набирал Олег Табаков. Он увидел в ней настоящую актрису сразу. Но из объятий ПТУ оказалось не так просто вырваться. Она должна была три года отработать по полученной специальности, чтобы оправдать затраты государства. Табаков хлопотал, и для Майоровой сделали исключение. Предложили выплатить штраф — 112 рублей, нереальные для нее деньги. Ей эту сумму одолжил Олег Табаков.

После института у Табакова возникли проблемы со своим театром. Елена Майорова работала бесплатно в театре «Эрмитаж», прописки ей не давали, жила в общежитии. И тут случилось то, что она считает большим везением, но это уже была закономерность. Ее пригласили в «Современник». Она получила роль Наташи в «Трех сестрах», в «НЛО» играла одну роль в очередь с Мариной Нееловой, которую боготворила. В это время на Малой сцене МХАТа вышел спектакль «Вагончик», в котором Майорова играла одну из главных ролей — подсудимую Цыпкину. «После премьеры Олег Николаевич Ефремов неожиданно предложил мне перейти в Художественный театр. Я отказалась, потому что была уверена, что «Современник» — моя судьба. Но Олег Николаевич проявил настойчивость. Посыпались предложения: Констанция, жена Моцарта в спектакле «Амадей», который ставил Марк Розовский, Корделия в «Короле Лире» у Анатолия Васильева (из-за смерти Андрея Алексеевича Попова, репетировавшего Лира, спектакль не состоялся)… Я долго сомневалась, мучилась и все-таки сделала выбор. Сейчас абсолютно не жалею, что оказалась во МХАТе. Я нашла то, что искала».

Это из интервью 1990 года, опубликованного в «Советском экране». Елена Майорова уже семь лет во МХАТе и работать там ей осталось ровно столько же. До конца. Она, с детства мечтавшая именно о МХАТе, так подбирает слова. «Современник» — моя судьба». «Не жалею, что оказалась во МХАТе. Я нашла то, что искала». Есть разница, не правда ли? Это резкая, неоднозначная фраза: я нашла то, что искала. Как страшно смотрелась бы эта фраза над ее прелестным черно-белым портретом в фойе МХАТа, у гроба. «Я НАШЛА ТО, ЧТО ИСКАЛА».

Через год она даст газете «Культура» более откровенное, во многом драматичное интервью. Такие вещи говорят не для пиара. Все вроде о работе, но настолько лично, что создается совершенно четкое впечатление. Это не актриса общается с корреспондентом. Это постоянно думающий, очень страдающий человек пользуется случаем, что его слушает другой, практически незнакомый человек. Как случайный попутчик в купе. И журналист С. Толкачев почему-то начинает свои вопросы с самого неожиданного:

«— Что вас мучает, Елена?

— Знаете, иногда пропадает ощущение реальности сделанного. Это как на съемочной площадке. Думаешь, что тебя снимают крупно, стараешься. Каждая клеточка твоего лица болит, страдает. А потом смотришь материал: батюшки, все ушло в песок. На пленке не твои мысли и чувства, а намерения других людей, режиссера, оператора. Мои роли в кино? Я их любила, почти все. Но они — призраки, бесплотные одеяния, прошли, и нет их.

— Но разве театр не утешение? Ведь у вас там много удач.

— Я боюсь смотреть в зал. Боюсь заметить в глазах зрителей равнодушие или насмешку… Почти каждый день репетиции, спектакли, а так хочется послушать классическую музыку, сходить в бассейн.

— А по магазинам ходите сами?

— Слава богу, помогают родители мужа. И я им благодарна. Но от домашних дел никуда не уйдешь. Вчера устроила большую стирку, написала письмо, отправила посылку родителям на Сахалин. А магазины… Мне страшно стоять в очередях. Именно страшно. У меня есть подруга, верующая, она по-другому смотрит на все это. С каким-то высшим нечеловеческим смирением, с надеждой. Ездит в больницы, помогает несчастным. Так вот, она и людей, стоящих в очередях, жалеет… Сейчас я репетирую Достоевского у Фокина в Театральном центре имени Ермоловой. Настасья Филипповна. Хочется верить, что это и есть «мой» материал, то, к чему я стремилась. Спектакль будет называться «Бесноватая». В прошлом году я поначалу отказалась от этой роли и радовалась, что меня минует чаша сия. Горькая. Не играть — жить этим нужно. Каждый спектакль, каждый вечер. Лишать себя покоя. Душевного равновесия, обрекать на страсти, страдания. Это же Достоевский! Настасья Филипповна кается. Мучается. На самом деле она не совершает ничего постыдного, ужасного. Она только сама себя ранит и все время спрашивает: зачем мы? К чему мы? Если есть Бог, почему я так живу? Почему же ты, Бог, уготовил мне такую судьбу? Она несчастна…

… Когда я вижу нищего в переходе, я поражаюсь. Как вот он так способен сесть на пол и сказать: ребята, без вас я умру, помогите! Я привыкла быть одна. Во всем полагаться только на себя. Я бы так не сделала. Но он лучше меня, потому что не гордый. Он смирился, он целиком зависит теперь только от того, какие люди пройдут мимо него — добрые или алые…»

Это всего лишь интервью Лены Майоровой. Но такой текст мог бы написать своей героине Федор Достоевский. И он сам, и его герои жили между нравственными муками и огнем. Я понимаю, почему учительница литературы четверть века возила за собой по разным городам пожелтевшие школьные тетрадки одной отличницы.