Солнечное затмение

Глава 22 Перемирие непримиримых

Спустя три дня после разгона лейб-гвардией и матросами Временного правительства, на третий день боёв в Москве и после начала боёв в Петрограде, 29 октября 1917 года, Комитет железнодорожников «Викжель», ведающий всеми железнодорожными перевозками, объявил забастовку и стал угрожать блокировкой железных дорог по всей России с целью заставить правительство Ленина приступить к переговорам с восставшими комитетами эсеров в Москве, Питере и ряде других городов. Железнодорожные чиновники требовали, чтобы председатель Моссовета и одновременно министр экономики и торговли Ногин, его заместитель Рыков, состоящий при Моссовете в Военно-революционном комитете, его члены Смирнов, Мухалов, Усиевич, Ломов и кандидаты Аросьев, Мосолов, Рыков, Будзинский незамедлительно прекратили боевые действия в Москве, и провели встречу с полковником Рябцевым, главой Мосгордумы Рудневым и эсером Гельфготом. Высокопоставленные железнодорожники, сидя в Питере, не понимали, что ни Ногин, ни Усиевич, как не имели контроля над партизанскими отрядами Красной гвардии в Москве, над отрядами рабочих, ротами запасных полков гарнизона, и тем более над прибывающими из других городов отрядами рабочих и солдат, группами дезертиров и демобилизованных с вокализов, так и не имеют этого контроля до сих пор…

Два дня назад, в начале сражения за Москву, никто из командиров партизанских красногвардейских отрядов и полковых комитетов даже не воспринимал Моссовет и его военный комитет за свой командный центр по причине его смешанного состава — Моссовет, получивший всю властью городе после свержения Временного правительства, хотя и возглавлялся большевиком Ногиным, но из 700 членов имел большевиков только треть, то есть большевистским он не был. В Моссовете было 230 социал-демократов большевиков, 220 социал-демократов меньшевиков, 132 эсера, 63 представителя разных других партий, 54 беспартийных.

С момента свержения царя решения Моссовета носили соглашательский вид — ни да, ни против требований рабочих, уступки капиталистам и торговцам в расширении спекуляции и разрухи — ни два, ни полтора, ни рыба, ни мясо… Треть Моссовета составляли эсеры, те самые, комитет которых сейчас устроил Москве побоище под руководством эсеров Рябцева, Руднева и Гельфгота, при помощи присоединившихся к ним сил военщины. Сама блокировка эсеров с военщиной Алексеева и Корнилова ставила эсеров вне революционной этики предыдущих десятилетий их героической борьбы с диктатурой самодержавия, капиталистов и генералов. Как было простому народу не отшатнуться от Моссовета? Поэтому в первые дни сражения никто с охотой и не шёл на Тверскую улицу охранять депутатов Моссовета в доме губернатора и его военный комитет в гостинице «Дрезден».

Вчерашняя сдача полковнику Рябцеву и офицерско-юнкерским отрядам Кремля вообще дискредитировала Моссовет и его военный комитет в глазах красных партизан и солдат. Произошедшее в Кремле побоище окрасило деятельность Ногина и Усиевича в цвета предательства. Сражение в Питере, организованное эсеровский комитетом Полковникова тоже не добавляло веры во вменяемость эсеровских и генеральских переговорщиков. Со своей стороны, офицерско-юнкерские отряды Трескина, Ефимова и других командиров из военных союзов подконтрольных Алексееву и Корнилову, также не подчинялись приказам эсеровского комитета Рябцева и Руднева. Главные заказчики побоища в Москве — Вышнеградский, Каменка, Путилов, Нобель вообще не собирались договариваться ни с кем — их устраивал только захват власти военными для поддержания ранее существования режима ограбления народа. Они хотели и дальше качать грозненской нефтью, спекулировать донецким углём, донской пшеницей, наживаться на военных закупках, на военных займах. Их имущество, семьи, состояния были уже давно за границей, а Россия для них была не любимой Родиной, а только грязным заводом с рабами по производству прибылей, где генералы были надсмотрщиками, надзирателями и палачами. Поэтому требование железнодорожников о заключении мира было практически невыполнимым. Однако переговоры всё же начались…

Пока стороны договаривались о месте, времени и составе парламентёрских делегаций, из Питера в Москву прибыли 500 кронштадтских моряков и моряков экипажа крейсера «Аврора», 500 красногвардейцев из Иваново-Вознесенска. Из Тулы рабочие арсенала на шести американских автомобилях привезли 20 пулемётов Максима и 1000 винтовок — не винтовок Кольта-Бердана образца 1867 года с дымным порохом по прозвищу «Русский мушкет» или, винтовок Лебеля образца 1886 года, не маломощные японские винтовки Арисака, к которым почти было не найти боеприпасов, а мощные отечественные винтовки Мосина. Винтовка Мосина — винтовка, созданная комиссией в составе Роговцева, Чагина и Мосина с использованием идей бельгийца Нагана, под 7,62-миллиметровой патрон, разработанный Роговцевым, и приятная царской армией на вооружение под названием «Комиссионной винтовки образца 1891 года». Своей пулей с дистанции 500 метров такая винтовка пробовала шейку железнодорожной рельсы, или с 200 метров 7,5-миллиметровую броню бронемашины под прямым углом. Патроны к «мосинке» имелись в избытке, и с таким современным и мощным оружием рабочие и солдаты запасных московских полков наконец-то, на третий день сражения, полностью сравнялись в стрелковом бою с офицерами и юнкерами, изначально вооружённых «мосинками». Это сразу сказалось на ходе боевых действий…

Из города Шуя по железной дороге с боевым отрядом рабочих-ткачей в 300 человек прибыл большевик Фрунзе — председатель уездной земской управы и шуйской городской думы. В начале года Фрунзе руководил свержением самодержавия в Минске. Во главе боевых дружин рабочих вместе с солдатами минского гарнизона он командовал разоружением полиции Минска, захватом её управления, занятием важных государственных учреждений. Появление в Москве такого опытного и авторитетного боевого руководителя с железной хваткой ситуацию резко переменило — вечно колеблющийся Ногин и малоопытный Усиевич отошли на второй план. Отряды рабочих и солдат 55-го полка под командованием прапорщика эсера Саблина успели к этому моменту захватить часть улицы Охотный ряд, и это сделало возможным доставку на Театральную площадь артиллерийских орудия для подавления сопротивления в мощном узле обороны и месте сосредоточения сил комитета Рябцева и Руднева — гостинице «Метрополь».

Новое, огромное и фешенебельное 7-и этажное здание расхитителя бюджетных средств на железнодорожном строительстве Мамонтова, большого друга хорошо знакомого Василию Виванову по деятельности «Республиканского центра» Станиславского, было построено с применение бетона, стали и имело множество входов. Оно господствовало над малоэтажной застройкой Китай-города и позволяло контролировать ружейно-пулемётным огнём движение к Кремлю от Лубянки и со стороны Охотного ряда. Несмотря на то, что вся Тверская уже была захвачена красными отрядами, на Воскресенскую площадь к Думе невозможно было продвинутся, не захватив «Метрополь». Захватить гостиницу можно было только уничтожив его пулемётные точки и заставив юнкеров и офицеров покинуть свои стрелковые позиции у окон, то есть предстояло обстрелять окна из пушек прямой наводкой от Большого театра.

К Моссовету Тимур Фрунзе перебросил своих шуйских красногвардейцев с площади «Трёх вокзалов» на грузовиках 3-й автороты.

Пошёл дождь…

Фрунзе назначил штурм «Метрополь» и Мосгордумы со стороны Большого театра. Туда же к полуночи должны были на огневую позицию подойти конные упряжки взвода артиллеристов 1-го артиллерийского запасного дивизиона с Ходынки — две 76-миллиметровые полевые пушки образца 1902 года под командованием Давидовского. Они долго ждали у Моссовета выделения отряда пехотного прикрытия. На рассвете следующего дня орудия должны были начать обстрел «Метрополя» и Мосгордумы, подавить пулемёты, справиться с бронемашинами и обеспечить атаку пехоты.

Пехотное прикрытие под командованием импульсивного и необязательного Чикколини задерживалось, и артиллерийские упряжки двинулись по Козьмодемьяновскому переулку самостоятельно. На крутом спуске подковы лошадей начали скользить по мокрому гладкому камню брусчатки, многие лошади падали. Приходилось останавливать колонну, несколько раз перепрягать лошадей. В это время система наблюдательных юнкерских постов обнаружила артиллеристов на Большой Дмитровке. На перехват из «Мелитополя» без шума и быстро вышел отряд офицеров и юнкеров 4-й школы прапорщиков под командованием подполковника Невзорова, уже отдохнувшего после кровавых боев за телефонную станцию в Милютинском переулке.

Когда в полной темноте красные артиллеристы, с трудом спустившись по Большой Дмитровке, прошли к Охотному ряду, свернули по Салтыковскому переулку и двинулись по Петровке, они попали у Кузнецкого Моста в засаду. Трое артиллеристов были убиты на месте, столько же ранены. Офицеры хотели захватить орудия и доставить их к Думе, поэтому старались не стрелять в лошадей. Это спасло остальных солдат от смерти. Отряд красногвардейцев Чикколини всё-таки появился: молодые парни, плохо одетые, из тех, которые вечно ищут себе место работы то грузчиками на Хитровом рынке, то по вывозу нечистот в Управе, с винтовками на верёвочках вместо ремней на обечайках, у некоторых был глупый, даже идиотский вид, будто они вступили в партизаны Красной гвардии не идейно, а по озорству или недоразумению… Сам Чикколини — любитель женщин, скорый в бою на расправу, вплоть до расстрела, шёл в бой как на мальчишескую игру, невыносимо опасную по своим последствиям. Профессиональный революционер, долгие годы скитавшийся по царским тюрьмам, он отвечал в военном комитете за организацию разведки и контрразведки.

Отряд Чикколини в едином порыве с дикими криками бросился на вспышки выстрелов и, потеряв убитыми троих бойцов, заставил офицеров и юнкеров Невзорова в замешательстве отступить. Если бы бой шёл при свете и офицеры видели ничтожную численность нападавших и их военные качества, никто из молодых людей не ушёл бы от Кузнецкого Моста живым…

Полубатарея Давидовского наконец вышла к Большому театру и расположилась поорудийно: одно орудие — справа от Большого театра в тупике у дома N5 для обстрела Мосгордумы, второе орудие в 4-м Спасском переулке у второй пожарной лестницы театра Зимина для обстрела «Метрополя». Стоя в глубине застройки, пушки имели ограниченный сектор обстрела, зато орудийные расчёты за щитками орудий были защищены от косоприцельного огня снайперов, и неспроста — разрывные пули и отменные стрелки у офицеров и юнкеров имелись в избытке…

Но вот к вечеру 29-го октября 1917 года в городе закончился в магазинах и пекарнях хлеб. Не то, что в вагонах на московских станциях или в лабазах, городских складах, в том числе Провиантских, не было зерна — оно было, но его владельцы не собрались отдавать его в для реализации в розницу до окончания боевых действий, до понимания правил игры после окончания сражения — кто будет у власти, кто будет назначить фиксированные цены, Мосгордума или Моссовет, кто будет распределять карточки на хлеб и по какой норме, влияющей на спрос и цену на рынке — Моссовет или Мосгордума, кто будет собирать налоги и коррупционные сборы — Моссовет или Мосгордума. Множество вопросов мучили спекулянтов зерном, и они хлеб решили придержать. Подвоз дров и угля и нефти в жилые дома не осуществляется по этой же причине, хотя станции и склады были забиты коммерческим топливом, приготовленным для продажи частным лицам. Очереди женщин у лавок и магазинов застыли как надгробные памятники. Злобно глядя на серые лица пролетарок, лавочники цедили им сквозь зубы:

— Мы покажем вам как бунтовать! Сдохните от голода, голодранцы со своим Лениным, жрите теперь свои карточки три раза в день!

Самосудные расправы над лавочниками, разгром булочных и лавок патрули красных пресекали жёстко, попавшихся вооружённых уголовников и мародёров прикалывали на месте, ставили к стенке и расстреливали именем революции. Лавки и частные магазины были частью карточной распределительной системы, и после победы нужно было как-то отоваривать карточки — так решили районные Ревкомы и солдатские комитеты — 20 тысяч московских магазинов и лавок не трогать! Погромщиков и преступный элемент расстреливать на месте, хватит с ними играть в свободу для преступников!

Водопровод в городе и в квартирах в центре, и уличные водоразборные краны за Садовыми кольцевыми улицами работал с перебоями из-за недостаточной выработки электроэнергии для насосов. В центральную часть города электроэнергия для освещения домов подавалась с перебоями. Окраины Москвы погрузились во тьму. Заводы и мастерские не работали. Горожане вымотались, устали от очередей за хлебом, бессонниц, тревог за жизнь близких и родных. Квартиранты из домкомов и домовладельцы с дворниками и сторожами дежурили и днём, и ночью с револьверами и ружьями в подъездах, у ворот, во дворах. На митинговых местах у памятника Скобелеву и у Пушкина больше не собирались митинги и любопытные, люди не смогли договориться ни до чего, и теперь там стояли и говорили пушки и пулемёты. Даже на Таганке не было митингов для всех желающих — на Вшивой горке стояло орудие и ожидало снарядов, чтобы подавить артиллерийскую батарею в Кремле у Чудова монастыря, убивающую шрапнелью рабочих и солдат на Тверской, на Смоленской и Якиманке. Патрули обеих сторон зачастую открывали огонь без предупреждения и окрика — отличить в потёмках шинель и фуражку гимназиста, юнкера, офицера, кадета от шинели и фуражки железнодорожника, инженера или врача, а шляпу и пальто учителя от шляпы и пальто партизана-красногвардейца, было затруднительно, поэтому прохожих и зрителей в центре больше не было из-за реальной опасности быть убитым по ошибке. В городе из-за артиллерийских дуэлей пылали пожары, чёрное небо подсвечивали всполохи пламени. Счёт убитых и раненых с обеих сторон в Москве, в том числе некомбатантов пошёл на сотни. Газеты «Правда» и «Известия» напечатали правительственный декрет об аресте вождей этой гражданской войны против Революции и предании их суду революционных трибуналов. Часть московских газет с неохотой, под орудийную канонаду, но перепечатали этот декрет. В московском воздухе витала гарь и дым, зловоние нечистот и предательства…

Требование комитета железнодорожных чиновников о начале переговоров проигнорировать было невозможно — в случае отказа одной из сторон от переговоров, железнодорожники угрожали пропустить в Москву войска другой стороны, а их заблокировать — военному комитету Думы и военному комитету Моссовета предстояло договориться о том, чтобы в 12 часов ночи 29-го на сутки прекратить боевые действия в Москве. Логика вспыхнувшего пожара ожесточённой гражданской войны требовала хотя бы небольшого перемирия для осмысления, осознания происходящего и приведения в порядок организационных структур. Воюющие стороны надеялись затяжкой времени добиться решительного усиления за счёт подход к Москве своих подкреплений. Генерального штаба полковник Рябцев находился в Лефортове, был блокирован там партизанами Демидова и лишён возможности руководить боевыми действиями, и даже давать сведения о себе. Рябцев ожидал подхода юнкеров Тверского военного училища и надеялся на стойкость юнкеров и кадетов в огромном дворе в Лефортово. Когда на короткое время восстановилась телефонная связь, он согласовал с Рудневым начало переговоров.

Местом переговоров согласительной комиссии был назначен царский павильон Николаевской железной дороги, где размещался центр управления железнодорожным узлом, районный Ревком и Райком большевиков. Комиссия заседала всю ночь, определяя и документально закрепляя нейтральную линию фронта сторон и обсуждая политически ультиматум железнодорожников, совсем не понявший суть происходящего. Чиновники от железной дороги проспали не только гибель в разрухе железных дорог империи и имперской экономики вообще, и крах русской армии по этой причине, не только гибель демократической республики из-за непомерной жадности воров и коррупционеров всех мастей и уровней, но проспали и всеобщее восстание народа, потому что лейб-гвардия, казаки, запасные полки, матросы, красногвардейцы и рабочие и были народом, восставшим под страхом остаться зимой без хлеба и топлива, восставшим против власти капиталистов и их ставленника Керенского. Железнодорожное начальство, посчитав себя новым русским Господом Богом, потребовало и заставило представителей воюющих сторон, едва имеющих связь и власть над своими военными формированиями, согласиться и подписаться под требованием установления нейтральной зоны, полного прекращения огня, полного разоружения Красной и Белой гвардии, возвращении захваченного оружия, роспуска военных комитетов Мосгордумы и Моссовета, привлечения виновных к суду, подчинение всего гарнизона командующему округа Рябцеву, организации общего демократического органа управления городом.

Моссовет не имел никакой власти над красногвардейскими партизанскими отрядами из других городов, он не имела власти над частями московского гарнизона, над командами дезертиров и демобилизованных, присоединившихся к рабочим, над матросами «Авроры», прибывшими по приказу российского военно-морского комитета народных комиссаров. Мосгордума в свою очередь не имела власти над офицерско-юнкерскими отрядами «Союза георгиевских кавалеров», «Офицерского экономического союза», «Союза бежавших из плена», «Белого креста», не имела власти над командами офицеров и ударников по охране военнопленных и складов, власти над отрядами офицеров, оставивших свои части и прибывших из других городов для участия в боях. Эти офицеры считали Мосгордуму и эсера Рябцева виновниками в либеральном потакании и заигрывании с простым народом с момент отречения царя, виновниками в отсутствии порядка в стране, в развале армии, как будто расстрелами рабочих и поркой крестьян можно было оживить умершие паровозы, изготовить современное оружие и боеприпасы для разгромленной армии, уговорить капиталистов не быть жадными спекулянтами. Другие условия перемирия вообще были абсурдными…

Василию вся эта ситуация была крайне любопытна, поскольку Завойко в любом случае стал бы задавать вопросы, почему люди, получившие взятки, пособия, денежные подарки от «Республиканского центра» и «Общества экономического возрождения России» вели себя зачастую не так, как на это рассчитывались Вышнеградский, Гучков и другие руководители антибольшевистской борьбы. Василий, имеющий невидимый пропуск больших денег в любые двери Москвы, прибыл в царский павильон Николаевской железной дороги, в центр управления железнодорожным узлом, и наблюдал, как переговорщик от Моссовета — Смидович и другие переговорщики Моссовета оказались в полутёмном помещении среди кровожадных взглядов офицеров, наглых лиц господ из партии кадетов и эсеров. Бледный от злости и недосыпания глава эсеровского комитета Руднев, прокурор Сталь, чиновники-железнодорожники считали Моссовет проигравшей стороной, и тут же стали требовать арестов, репрессий. Все их наглые и сытые сторонники выглядели так, словно произошедшее их ничему не научило, у всех были припасены ценности, деньги, связи, собственность, они собирались пересидеть страшный кризис в стране и с новыми силами взяться за грабёж простого народа. Они готовы были запросто убивать всех, кто хотел помешать им в этом, и столько, сколько придётся…

Районные революционные комитеты рабочих после начала переговоров, в конце концов, получили приказ военно-революционного комитета Моссовета прекратить боевые действия на сутки, но в исполнение этого приказа всем верилось с трудом. Никто не считал Руднева и Рябцева чем-то стоившим…

Во время переговоров даже шофёр Руднева перешёл на сторону Моссовета вместе с автомобилем Rolls-Royce 40/50 HP кузовного ателье Barker & Co на шасси спецсерии London-Edinburgh. Руднев возмутился, ведь Rolls-Royce с кузовом торпедо был отдан в пользование эсерам российским молочным королём Чичкиным, в молочную империю которого входили 118 московских и подмосковных магазинов, молочные заводы в Москве, Одессе, в Херсонской, Бессарабской, Ярославской, Костромской губерниях, 150 магазинов в Одессе, Киеве, Харькове, Тбилиси, Баку, Ростове-на-Дону. Шофёр заявил главе Мосгордумы, что Rolls-Royce теперь принадлежит народу, а Чичкин предатель — одной рукой этот капиталист помогал пролетарской революции деньгами, прятал у себя Молотова и Подвойского, а другой рукой поставлял молоко лично царю и наследнику, и доспекулировался на войне и военных поставках до голода в стране, а масло его продавалось в этот тяжёлый для родины момент в Германию. Сам его Rolls-Royce ввезли из Англии в прошлом году вместо нужных позарез армии пулемётов и снарядов. Коррупционное подношение роскошной автомашины городскому главе дали Чичкину преференции в использовании его масла и сыра при распределении среди населения и государственных учреждений, в том числе военный училищ и школ. Сейчас Рудневу пришлось просить Смидовича провезти его через баррикады, красные посты и патрули до Мосгордумы на этом своём бывшем транспортном средстве. Когда это было сделано, юнкера и офицеры со зверскими лицами попытались прикончить Смидовича и шофёра, и отбить обратно Rolls-Royce, несмотря на честное слово Руднева…

У рабочих и солдат на московских боевых позициях, на баррикадах, в окопах, на предприятиях и мы мастерских, известие о перемирии с проклятыми кровавыми душегубами вызвало недоумение, негодование, протест, особенно там, где удалось добиться крупных успехов. Всем простым людям было очевидно, что всероссийское железнодорожное начальство играет на руку контрреволюции, задерживая доставку зерна и топлива в город, матросов и броневиков из Питера, но при этом подвозя к Москве казаков и ударников. Если бы не рабочие-железнодорожники, устроившие саботаж, против Моссовета сражались бы в Москве не десять тысяч различных комбатантов, а в несколько раз больше, и при том это были бы фронтовые части с артиллерией и бронетехникой. И чтобы после этого было Москве, какое побоище бы произошло, как бы это выглядело с учётом того, что рабочие и солдаты уже вцепились в Москву как в своё? Русское сражение за Верден? Что вообще осталось бы тогда от центральных кварталов города и Кремля? Груды щебня и горящих досок?

Но большая часть комитетов железных дорог Московского узла рабочих-железнодорожников не поддержало своё центральное вороватое и коррумпированное начальство «Викжеля». Сначала станция Москва-Павелецкая, а потом и другие комитеты вынесли резолюции об утрате доверия к всероссийскому железнодорожному комитету. Комитет станции Москва-Павелецкая самостоятельно установил связь с Ревкомами станций, отстоящих от Москвы на сотни километров. Простые люди, даже не всегда большевики, устроили Рябцеву, Руднева, Трескину и Дорофееву настоящую блокаду. Узнав об этом, Василий, немного разбирающийся в вопросах военной стратегии понял, что путч в Москве потерпел поражение, и вопрос военного разгрома — лишь вопрос времени, если только не произойдёт какое-нибудь чудо.

Борьба в части районов продолжалась, несмотря на перемирие, обеими сторонами, а там, где не вёлся огонь, происходила перегруппировка, подтягивалось вооружение, боеприпасы, проводилась смена на линии соприкосновения свежими бойцами. Если белым силам критически важно было вывести из боя для отдыха своих бойцов, трое суток находящихся в бою, то для красных критически важным было перевооружение бойцов с чёрт его знает какого оружия на мощное отечественное, имеющее в достаточном количестве боеприпасы, и важным являлось установка артиллерийских орудий в ключевых пунктах города, сводящих на нет главные козыри врага — неожиданные смертоносные рейды бронемашин и неприступные пулемётные точки в каменных домах, меткая стрельба разрывными пулями и хладнокровное орудование штыками в рукопашном бою….

Когда на площадь Никитские ворота прибыл полковник Мороз с приказом бывшему лейб-гвардии полковнику Трескину прекратить боевые действия на сутки, Трескин только усмехнулся и ответил:

— Этого вашего Ленина и Троцкого, и Керенского заодно, в одну прорубь надо спустить, а не переговоры переговаривать!

После этого Трескин приказал Зотову продолжить атаку на Тверском бульваре на рассвете. Лейб-гвардии полковник в российском табеле о рангах соответствовал армейскому генералу, именно поэтому, а ещё и по сути происходящего сражения, лейб-гвардии полковник Трескин считал и ощущал себя выше руководителя эсеровского комитета Генерального штаба полковника Рябцева и его посланника полковника Мороза…

Ночь настала тёмная, чёрная, безлунная…

Моросил пронизывающий мелкий дождь, пальто, телогрейки красногвардейцев, шинели юнкеров и солдат промокали насквозь. К утру перестрелки в городе затихли, лишь кое-где перекликались одиночные выстрелы и пулемётные очереди. Артиллерия обеих сторон умолкла…

Перемирие 30 октября 1917 года между Моссоветом и Мосгордумой командир крупного отряда Тимур Фрунзе проигнорировал и на рассвете начал атаку силами своих партизан — рабочих-красногвардейцев из Шуи на Китай-город от Лубянки до Тверской. Давидовский по его приказу, который невозможно было оспорить, открыл огонь из обоих орудий по «Метрополю». Гостиница господствовала над невысокой стеной и башнями Китай-города, возвышалась тучеломом над его невысокой застройкой, и, в случае занятия гостиницы, эффективно оборонять рубеж Китайгородских стен силам Рябцева без катастрофических потерь было бы невозможно. Безмятежная жизнь Василия и его любовниц в роскошном номере «Метрополя» с паровым отоплением, горячей водой, исправной канализацией, ресторанами и завтраками в постель, на этом закончилась…

Действие картечи и шрапнели трехдюймовых пушек по «Метрополю» было недостаточным — офицеры и юнкера отсиживались за толстыми стенами, быстро переходя с этажа в этаж, перенося с собой пулемёты. Ведение орудийного огня под дождём и под прицельным обстрелом профессионалов из окон гостиницы было делом нелёгким, хотя солдатам доставляло особое удовольствие стрелять картечью и шрапнелью по окнам символа капитализма, наблюдая, как осколки декоративной плитки, стекла и кирпича с грохотом падают вниз. Почти все стёкла окон вскоре оказались выбитыми атакующими и обороняющимися, в стенах появились сквозные дыры. Облако дыма и пыли заволокло Театральную площадь. Офицеры и юнкера ожидаемо обрушили на артиллеристов Давидовского град пуль. Наводчики орудий часто менялись, падали убитыми один за другим. Подноска снарядов сделались своего рода смертельным спортом для солдат. Подносчикам надо было проскочить несколько десятков шагов под метким обстрелом противника. Схватит смелый парень лоток со снарядами и, пользуясь моментом, несётся к орудиям, а по нему юнкера стреляют залпом и беглым. Один проскочил, другой нет, третий проскочил, четвёртый нет…

Оставаться в такой ситуации в номере «Метрополя» Василию уже было никак невозможно. Взяв все деньги организации с собой — оставшиеся 1,5 миллиона рублей и отпустив охранников и шофёра, он отправится с офицерской группой на грузовике в объезд через Кремль на Арбат, а оттуда в штаб Трескина на Никитские ворота в электротеатр «Унон». Женщины, кокаин, надежды на спокойную негу обеспеченной жизни проваливались в реальность, как Солнце за осенние тучи. Переезд в другую гостиницу у Китайгородской стены так и не состоялся. Там тоже уже шёл бой.

Нет, не то, что он был крысой, бегущей с корабля, наоборот, бегущая с корабля крыса устремляется на палубу, а не устремляется в самый глубокий и чёрный трюм — в электротеатр «Унион» на Никитских воротах — штаб лейб-гвардии полковника Трескина…

Невзирая на ожесточённый артогонь в городе, эсер Саблин, отказавшись даже встречаться с Вивановым или его доверенными людьми, будучи членом президиума Моссовета, свои эсеровские боевые группы в это утро в бой не повёл, подчиняясь решению о перемирии. Поэтому, взломать оборону юнкеров 4-й и 2-й школ прапорщиков от Лубянки до москворецкой набережной не удалось, как не удалось красногвардейцам Фрунзе и Чикколини преодолеть Театральную площади и ворваться на первый этаж «Метрополя».

Артиллерийские позиции на Калужской площади и в Нескучном саду пока сохраняли молчание. На Тверской улице у здания Моссовета шесть полевых орудий тоже бездействовали. Два 48-линейных французских артиллерийских орудия образца 1885 года красного профессора Штернберга, установленные на Воробьевых горах и на юго-западном склоне Таганского холма — Вшивой горке тоже молчали. Их цели — артиллерийская батарея подполковника Невзорова перед Чудовым монастырём и Малым Николаевскому дворцом, где располагался штаб школ прапорщиков генерала Шишковского. Здесь пока ещё было тихо…

Одновременно с действиями боевой группы Фрунзе на Театральной площади, на рассвете боевая группа Демидова возобновила в Лефортово обстрел Екатерининского дворца и зданий 2-го кадетского корпуса. Прибывшие отряды партизан Красной гвардии из других городов, моряки крейсера «Аврора» и рабочие Петрограда, сменили в Лефортово сильно измотанных несколькими сутками холода и бессонницы, московских красногвардейцев.

Член военного комитета Моссовета Аросев по телефону приказал Демидову прекратить огонь, но тот, чтобы оттянуть время, коварно притворился, будто не слышит товарища, и просил прислать письменный приказ, причём не на автомобиле, который может попасть под обстрел, а на лошади. Имеющиеся в распоряжении Демидова японские 75-миллиметровые полевые пушки Арисака имели слабое действие по толстым кирпичным стенам…

Ужасающий грохот беспощадной артиллерийской стрельбы у Китай-города и в Лефортово повис над оцепеневшей Москвой. По зданию 1-го Московского кадетского корпуса в короткий срок было выпущено 200 снарядов, произведя, однако, лишь 25 действенных попаданий. В огромном здании Екатерининского дворца возник пожар, разрушения оказались серьёзными, как и моральное потрясение воспитанников. Были убиты трое нижних чинов, ранена жена директора, контужен полковник Халтурин, среди кадетов и чинов корпуса убитых не было, только контуженные — большинство питомцев-москвичей было взято родителями из заведения накануне…

Ближе к полудню полковник Гирс попросил Демидова на 30 минут прекратить огонь артиллерии, чтобы дать возможность покинуть училище младшим кадетам и, находящимся в нём, гимназисткам Мариинской и Елизаветинской женских гимназий. После выхода девушек и младших кадетов, полковник продолжил переговоры, и всё-таки сдал Демидову здание 2-го Московского кадетского корпуса, несмотря на то, что офицеры из группы, подчинённой Трескину, пытались его застрелить за это. Они это сделали бы, если бы офицеры из числа преподавателей не заступились за своего начальника с оружием в руках. Гирс в полдень мужественно подписал акт о капитуляции кадетских корпусов, наживая себе тем самым страшных и влиятельных врагов. Орудийная стрельба в Лефортово на время прекратилась, пока у всех чинов корпуса отбирали оружие. Офицеры-наёмники были отправлены под конвоем в московскую военную тюрьму, офицеры-преподаватели и Гирс по домам, воспитанники-немосквичи остались в здании под охраной — им идти было некуда…

Полковник Рар руководивший боевыми действиями Алексеевского юнкерского училища и 3-го кадетского корпуса оказались в безвыходном положении. Теперь огромный Аннендорфский парк не прикрывал училище, и огонь можно было вести из 2-го Московского кадетского корпуса почти в упор — из окна в окно. Однако Pap с юнкерами училища, офицерами-добровольцами и строевыми ротами 2-го и 3-го Московского кадетского корпуса продолжил оказывать упорное сопротивление, неся большие потери сам, и нещадно убивая наступающих солдат, матросов и рабочих.

Одновременно с этими событиями странного перемирия в Москве, под Петроградом у Гатчины импровизированная армия Краснова и Керенского, их бронепоезд, бронемашины и офицерские отряды были остановлены лейб-гвардией, партизанами Красной гвардии и матросами Балтфлота. Переговоры полковых комитетов казаков и лейб-гвардейцев закончились решением казаков арестовать своего командира — генерала Краснова, действующего на стороне бывшего правительства и против воли съезда казаков и войскового головы Дона. Генерал Краснов был своими казакам арестован и передан лейб-гвардейцам. Впрочем, после того, как Краснов дал честное слово больше не воевать против народа России, он был отпущен.

Свергнутый диктатор Керенский снова бежал. Из Гатчины он скрылся с помощью боевиков «Экономического офицерского общества», переодевшись матросом с завязанным лицом, изображая тяжёлое ранение.

События под Питером оставили московский эсеровский комитет Руднева и Рябцева в одиночестве. Что касается московских офицерско-юнкерских отрядов Трескина, Дорофеева и Невзорова, то их командный и идейный центр не пострадал, поскольку находился не в Питере и не в Москве, а там, где Алексеев и Деникин собирали вооружение, деньги и офицерские кадры для своей наемной армию — в Новочеркасске-на-Дону.

Алексеев и Деникин октябрьское сражение в Москве и Питере рассматривали как действия своего офицерского экспедиционного корпуса. Сражение должно было максимально ослабить врага — чем больше будет убито пролетариев, большевиков и эсеров, солдат и прапорщиков запасных полков, чем больше вреда будет нанесено инфраструктуре городов, чем больше будет причинено горя населению, тем лучше. Если не удалось установить власть в стране сразу, не беда. Алексеев и Деникин, собирая на Дону армию из профессионалов на деньги богатейших капиталистов страны, не видели силы, которая могла бы помешать им захватить Москву и Питер с помощью военного похода. Поэтому приказ о перемирии офицерские отряды и ударники Трескина и Дорофеева проигнорировали, хотя часть командиров юнкеров из школ прапорщиков и военных училищ, а также студенты-белогвардейцы этот приказ с ночи выполняли…