Соломенное сердце

Глава 14

Даня чувствовал себя разбитым и усталым. После беспокойной ночи короткий отдых в машине не принес особого облегчения, на фоне недосыпа губы и лицо в целом болели сильнее обычного. Переговоры с анками измотали его эмоционально, а колоть Полю ножом оказалось ужасно неприятным занятием.

Надо ее поцеловать, вот что. Такая необычная девочка, чью суть даже духи не могут понять, могла или не пробудить проклятие, или убить Даню на месте. Очень интересно, что случится.

Но, пока безобразные волдыри не зажили, лезть к девушке с поцелуями было как-то бессердечно, и Даня решил заняться этим после того, как его раны затянутся.

Сытоглотка гудела — и его голова плыла и гудела тоже. Вот бы добраться до кровати и продрыхнуть сутки без перерыва на еду.

Арра хотела отдать им свой дом — гостям, остановившим анков, охотники предлагали лучшее. Но Даня с Полей решили, что прекрасно переночуют в опустевшей хижине Федоровского, потому что оба были готовы упасть где угодно.

Наконец, им удалось покинуть застолье, по очереди смыть с себя пыль и гарь в летнем душе, что, впрочем, не сильно помогло — ведь пепел еще кружил в воздухе. Едва двигаясь, они в четыре руки застелили чистое белье из деревянного сундука и вытянулись рядом друг с другом на постели.

— Осталось четыре дня, — пробормотала Поля, поворачиваясь к нему спиной, — а потом мне пора будет отправляться в обратный путь.

Дане как будто зарядили кулаком по челюсти. Нет, он конечно помнил, что время у нее ограничено, и понимал, что вот-вот Поля от него уедет, но вдруг понял, как скучно ему будет без нее. Даня годами болтался по княжеству в одиночестве, не испытывая из-за этого ни малейшей печали, но теперь утратил этот вольный дух. Ему нравилось Полино спокойствие и завораживали ее тайны. Она вела себя чуть отстраненно, порой выглядела равнодушной до бесчувственности, но Даня чувствовал с ней какую-то общность. Не скованная никакими привязанностями, Поля еще не познала страх, горе, страсть или нежность. Даня никогда не видел человека, который бы настолько напоминал ему белый лист, и очень хотелось написать там что-то хорошее. Такое, что согревало бы Полю и поддерживало еще много-много лет.

Ошеломленный целым вихрем мыслей и чувств, которые взметнуло в нем известие о Полином отъезде, Даня спросил:

— А внизу, возле КПП, есть какое-нибудь селение?

— Ага, деревня Заградыня, довольно крупная и зажиточная.

— Значит, там я тебя и подожду, — решил Даня и вдруг обеспокоился: — Ты же вернешься?

— Ну куда я денусь.

— Ну вот, закончим все дела в Сытоглотке и рванем в Заградыню. А при удобном случае мне бы хотелось еще побывать в Златополье.

— А мне — в Размене, — отозвалась Поля задумчиво.

— Что это?

— Серебряные рудники.

Рудников Даня насмотрелся вдосталь, правда, по большей части гранитных и янтарных. Но раз уж Поле хотелось, то и ладно. Размена так Размена, какая разница, куда ехать.

— А представляешь, — протянул он, скрещивая руки под затылком и уставившись в темноту, — что приезжаем мы такие в Златополье, а в тебе как проснется дух поля…

Поля так резко развернулась, что едва не заехала Дане локтем в глаз.

— Даже думать об этом не хочу, — зашипела она сердитой кошкой, ладно хоть не зарычала грозной волчицей. — Я не могла быть тьеррой! Бегать голой за мужиками по полям — это же уму непостижимо!

— Ну, в плодородии нет ничего плохого, — деликатно ответил Даня, позабавленный этой вспышкой. — Это гимн жизни…

— Ох, замолчи немедленно!

Она едва не закрыла ему рот рукой, но вовремя вспомнила про его волдыри, и ее ладонь замерла в сантиметре от Даниных губ. Пахла хвойным мылом.

— Да ну, перестань, — сказал он. Улыбаться было больно, а не улыбаться — невозможно. — У духов нет понятия целомудренности или стыдливости.

— Без разницы, — Поля чуть отодвинулась, но все равно лежала совсем рядом. — Мне бы не хотелось такого прошлого.

— А это имеет значение — откуда и как ты появилась? Сейчас ты обычная человеческая девочка.

— Мне почему-то это важно, — призналась она. — Ты перекати-поле, человек, у которого силой вырвали его корни, но ведь ты хотя бы знаешь о том, какими они были.

— Одна морока от этих знаний, — буркнул Даня.

Поля промолчала и совсем скоро тихонько засопела. Он потрогал ее волосы, осторожно, чтобы не разбудить.

Да, обязательно надо будет ее поцеловать.

Он разбудил Полю перед самым рассветом. Сонные, они прошли по тихой и темной Сытоглотке, кутаясь в теплые кофты, вышли на дорогу, и там Даня заставил Полю разуться, встать босыми ногами на пыльную землю.

— Прекрасно, — сказал он, — как раз вовремя.

Первые неохотные солнечные лучи начали подсвечивать унылое небо. Ветер шевелил Полины волосы, и Даня распустил их, высвободил из ленточек.

— Летите, мунны, прочь, — проговорил он резко, настойчиво. Злокозненные духи сплетен подчинялись только силе и игнорировали мягкие уговоры. — Вас ждут сотни дорог и тысячи людей, а здесь вам делать нечего. Прочь, — повторил он властно, и ветер, распоясавшись, едва не сбил их обоих с ног, показалось, что захлопало множество крыльев, а Поля вдруг резко выдохнула и прильнула к Дане.

— Как хорошо, — прошептала она, — как стало свободно, спокойно.

— На самом деле это грустно, — ответил Даня, крепко ее обнимая, — сколько всякой пакости люди на себе таскают и даже не замечают этого.

Рассвет набирал цвета, становилось все светлее, розовее, нежнее. Вот только не слышно было пения птиц, не жужжали насекомые — все, кто мог, покинули место пожара.

— Ну что, пойдем дальше спать? — спросил Даня.

— Не-а, — отказалась Поля, — я уже проснулась. Мы пойдем петь твоей возлюбленной вассе. Настроение как раз для песен, я будто сбросила камень с плеч.

— Ты хоть обуйся.

— Вот еще!

Поля высвободилась из его рук, подхватила ботинки и пошла, беззаботно размахивая ими, по направлению к реке. Мелкие камешки заставляли ее время от времени ойкать, но все равно она выглядела довольной.

Даня пожал плечами и поспешил следом. Он бы, конечно, с большим удовольствием еще поспал, но обещания надо держать, иначе новых проклятий не избежать.

У реки воздух был чище, свежее. Густо-синяя, круто изогнутая излучина пряталась за камышами. Поля выбрала пятачок, свободный от них, и без колебаний сбросила кофту, штаны, осталась в длинной майке и трусиках. А потом она вошла в воду, медленно преодолела прибрежную тину и, наконец, поплыла.

Даня потрогал рукой воду — не такая ледяная, как в горах, но все равно по-утреннему прохладная, бодрящая. Решив дать Поле спокойно искупаться, прежде чем призывать васс, он уселся на траве, следя за светлой головой. Вода отражала облака, и казалось, что Поля плыла по небу.

Накрыло ощущением счастья: тихое, пасмурное утро, девушка в реке, слабые отблески рассвета в воде, брошенные на берегу вещи. Целая жизнь впереди, полная самых интересных событий.

А Поля подняла целый каскад брызг, перевернулась на спину и вдруг запела — прямо в хмурое послепожарное небо. Это не было колыбельной, определенно, — слишком задорно, слишком весело, будто весенняя капель заплясала по реке. Язык был незнакомым, ни на что не похожим, звонким, переливчатым.

Даня было заслушался, а потом спохватился — он же не призвал еще васс. Они могли таиться в любой воде, но не в каждой воде, никогда заранее не угадаешь. Впрочем, прозрачные тени уже скользили по реке, а потом одна за другой стали появляться на поверхности головы — песня будто приманила любопытных и непоседливых духов. Они водили хороводы вокруг Поли, не приближаясь слишком близко, но их становилось все больше. В проточной воде вассы могли развить очень большую скорость и теперь стремились сюда отовсюду.

На берег к Дане вышла Чуда, теряя прозрачность на ходу, становясь все плотнее, все больше похожей на обычную женщину, только обнаженную и мокрую. Вассы могли провести на суше довольно много времени, около недели, но вода не переставала течь по их волосам, лицу и телу.

— Это и есть твое подношение? — спросила она, опускаясь на траву рядом. Под ней тут же образовалась лужица.

— Хорошее ведь, — мягко сказал Даня.

— Хорошее, — согласилась она, — но что это за язык?

— Ты не знаешь? — удивился он.

— Я была там и сям, на юге и севере, но никогда не слышала ничего похожего.

Песня все не заканчивалась, возможно, Поля просто пела ее по кругу.

— Ты отказался от моего дара, — в голосе Чуды не было упрека, только печаль, и то светлая, легкая, как туман, — я ведь предлагала тебе вечность рядом со мной.

— Да, — согласился Даня, — но я настолько глуп, что выбрал свою коротенькую жизнь вместо долгой, призрачной.

— Возможно, сейчас я могу догадаться, почему, — произнесла Чуда. — Есть в этой песне что-то, от чего даже духам хочется попробовать, каково это — ваша коротенькая жизнь. Она очень человеческая, слышишь? Это нас очаровывает.

Она улыбнулась ему и провела ладонью по его лицу. Даня ощутил, как губы перестает саднить. Вассы обладали некоторыми способностями к целительству, когда были благожелательно настроены.

Самые переменчивые из духов, очаровательные, капризные, они не знали мук ревности и не грустили, прощаясь. Следуя за своими прихотливыми желаниями, они готовы были снести бурной волной любые препятствия, но умели становиться и нежными, щедрыми. Будь Чуда в другом настроении, Даню могло бы сильно потрепать ураганом ее гнева, но она была лиричной, меланхоличной. И, кажется, готова была уйти с миром.

— Когда-нибудь я найду тебя, — пообещала Чуда, — если мне станет скучно или если мне что-то от тебя понадобится. Надеюсь, что твое проклятие не сотрет тебя к этому времени.

— Ты видишь его? Чувствуешь?

— Сильное, на граните поставленное, вода с таким не справится, огонь не справится тоже. Ищи совета у итров.

Ну да. Духи гор, молчаливые и хмурые, не больно-то были расположены помогать кому-либо.

Песня прервалась, и наступила такая громкая тишина, что у Дани уши заложило. Казалось, исчезло что-то невероятно важное, нужное, прекрасное.

А потом вассы начали рукоплескать.

Даня торопливо отвернулся, чтобы не смотреть, как Поля покидает реку.

Теперь, когда Чуда залечила его губы, мысли о поцелуях становились все более навязчивыми.

— На каком языке ты пела? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Поля. — Моя хозяйка из избушки называла это утренней песней. Когда-то мир был таким молодым, говорила она, что можно было знать каждого человека по имени.

— Хм, — только и ответил Даня.

Он спросил об этом батюшку Леонида, когда они после плотного завтрака шли к вьеррам:

— А кто появился раньше: люди или боги?

— Конечно, люди, — ответил Ленька, маясь похмельем. — Как могли появиться боги сами по себе, на пустом месте? Сначала мир вылупился из яйца, потом появились первые мужчина и женщина да как начали плодиться и размножаться! А потом все кругом стало слишком непонятным, и людям понадобилась вера, и они намолили себе богов. Ну а боги создали духов да и покинули нас, сиротинушек.

Поля, молчаливая как обычно, в их беседу не вмешивалась. Она шла, мрачно озираясь по сторонам, — на обугленные деревья было страшно смотреть. Пластырей с рунами чистого дыхания не осталось, и легкие как будто забивались пеплом.

— Всю жизнь брожу по этим лесам, — сказала Арра, — но никогда не видела вьерров.

— Да, — согласился Даня, — не больно-то они любят показываться людям. Вот смотри, например.

Он указал на старый, давно рассохшийся дуб, чья кора загрубела и заветрилась.

— Вьеры с возрастом теряют подвижность, — объяснил Даня, — они сливаются с каким-нибудь деревом и так коротают оставшийся свой век, в покое и молчании. Этого духа мы не докричимся, хоть глотку сорви. Нет, нам нужен кто-то помоложе.

Арра почтительно уставилась на дуб, а потом на всякий случай вежливо приветствовала его.

А Даня вдруг прыгнул вперед и ловко ухватил неподвижную на первый взгляд растопыренную ветку, притаившуюся у мощных корней дикой малины.

— Отпусти, неприятный, — заверещала ветка, дрыгаясь туда-сюда, — а то сейчас как дам тебе между глаз!

Подростки везде одинаковы, сплошь вопли и угрозы.

— Мы пришли с миром, — Даня опустил ветку на пенек, — мы пришли помочь.

— Помочь они пришли! — заголосила ветка, едва не плача. — Где вы были, когда мы тут уворачивались от анков! Да мой дед едва не сгорел из-за вас, непутевых!

— Анки бы не тронули вьерров, обошли бы твоего деда стороной. Они уничтожали только те деревья, в которых никого не было.

— А-а-а-а! А страху мы натерпелись! Все из-за вас, людишек! Пошто было запирать анков в нашем лесу? Гадость, гадость, пошли прочь!

— А взрослые дома есть? — со вздохом спросил Даня.

От малинника отделилось покрытое листвой существо, невысокое, метра полтора ростом, на молодой березовой коре сердито блестели зеленые глаза, ниже кривился рот. Носа у вьерров не было, они дышали иначе, почками и листьями.

— Оставьте ребенка в покое, — велел лесной дух.

Арра шагнула вперед, заговорила торжественно и сурово:

— Охотники Сытоглотки просят прощения у лесного народа за беды, которые мы на вас навлекли. И мы готовы приложить все силы, чтобы восстановить лес. Убрать пострадавшие деревья, посадить новые.

— С топорами припрутся! — завопила ветка со своего пенечка. — У-у-у!

Вьер-береза помолчал, чуть шевеля листвой. Думал.

— Кого вы собираетесь тут сажать? — резко спросил он. — Выдернуть где-то молодое дерево и силой перетащить сюда? А о корнях вы подумали? Нет, мы сами поговорим с другими вьерами. Спросим, кто готов перебраться сюда и стать нам семьей. Уберите завалы, подготовьте землю и поливайте деревья, которые будут шагать по вашим дорогам. Им и так тяжело будет преодолеть свой путь.

— Я передам это людям, — ответила Арра.

— Только пакостить и горазды, — возмутился ветка-вьер. — В прежние времена, дед сказывал, мы были повсюду! А вы нас — на дома, а вы нас — в печь!

Прежде чем срубить любое дерево, человек должен был убедиться, что оно необитаемо. Поклониться трижды, спросить и, лишь не дождавшись ответа, приступать к делу. Но люди часто забывали об этом и порой огребали за свое небрежение — вьеры умели сдавать сдачи, умели постоять за себя. Однако если вьер был слишком стар для драки, то погибал под ударами топора молча, вызывая гнев сородичей. И тогда у деревни наступали тяжелые времена: лес мстил страшно и неумолимо.

— Боги завещали нам жить в мире друг с другом, — батюшка Леонид, кажется, вспомнил о своих обязанностях и не преминул вставить никому не нужное наставление.

— Охотники Сытоглотки всегда относились к нам уважительно, — проговорил вьер-береза, — и мы помним это. А гнилые побеги везде растут…

Арра кивнула.

Гнилой побег Федоровский ушел, оставив за собой несчастья и пепелище. И Даня ему не завидовал, потому что разозлить Сытоглотку значило разозлить все Верхогорье.

Арра так долго благодарила Даню за помощь с вьерами и анками, что он весь изъерзался от нетерпения. Но, поскольку ее благодарность сопровождалась более чем щедрым вознаграждением, то слушать приходилось безропотно.

Даню уже звали новые дороги, ему хотелось быстрее прыгнуть во внедорожник и отправиться навстречу неизвестности.

Поля немного дичилась огромных бородатых охотников, ей было скучно слушать богословские рассуждения Леньки, и, в общем, больше их здесь ничего не держало.

Поэтому после обеда они попрощались с Аррой, Ленькой и остальными, да и отправились в сторону Заградыни, решив по дороге заехать туда, куда глаза глядят — в запасе оставалась пара свободных суток.

Внизу, у подножья гор, где земля была плодороднее, а реки полнее, селений становилось все больше. Детишки, а иногда и взрослые, высыпали на улицу, чтобы поглазеть на урчащий автомобиль, Даня всем махал руками, а Поля и не думала останавливаться, пока они не достигли развилки с огромным указателем.

«Заградыня», — значилось на деревяшке, которая указывала влево. «Таинственные блуждающие болота», — гласила деревяшка, указывающая вправо.

Даня посмотрел на Полю. Поля посмотрела на Даню.

Приглушив двигатель, она молча предлагала выбор. Спокойно и вроде как равнодушно, но в глубине ее голубых глаз, в чуть подрагивающих уголках губ пряталось лукавство. Эта остановка перед таким странным указателем выразительнее всяких слов говорила о том, что Поля прекрасно понимала, какую дорогу выберет Даня. И то, что она заранее с ним согласна.

Это было так удивительно и прекрасно, что его повело вперед, он и сам не понял, как преодолел расстояние между ними и коснулся своими губами губ Поли. Очень легко, почти дружески, но ее глаза изумленно распахнулись, а Даню скрутила такая сильная, невыносимая, обжигающая боль, что он сразу поверил: а вот и сама смерть явилась за ним.