Соломенное сердце

Глава 16

По Даниным прикидкам, лохматому парнишке с ружьем на плече было чуть больше двадцати лет, и выглядел он скорее потешно, чем грозно. По крайней мере, инстинкты, которые чаще служили поводырями, чем разум, никак не реагировали на… как его там? Сокола? Ворона? Птицу какую-то. Происходящее напоминало детскую игру, и Даня был готов с удовольствием в нее поиграть.

— Стало быть, — заговорил Птиц, супя брови. Примерно так выглядел бы птенчик, вздумай он запугать ленивого дворового пса. — Ты, парень, останешься в у нас. В заложниках, стало быть. А девка твоя съездит пока и привезет нам мно-о-о-ого-о-о бензина. Потом оставит здесь тарантайку и заберет тебя. Как вам такой расклад? — и он самодовольно ухмыльнулся, явно гордясь своей затеей.

— Хотите оставить Даню себе? Забирайте, — легко согласилась Поля, ничуть не впечатлившись.

— Никогда не был заложником, — поделился с ней Даня. — Должно быть, это увлекательно. Новый опыт, опять же, новые байки.

Тут он вспомнил, что не обзавелся пока по эту сторону гор приятелями, которым было бы так приятно рассказать хорошую историю, и немного приуныл. Пригляделся придирчиво к Птицу — а ну как тот любит послушать про вьеров и анков, — и остался довольным. Лохматик производил впечатление человека, способного оценить хорошую небылицу.

— Кстати, когда сюда придет Арра со своими ребятами, передайте ей пожалуйста, — смиренно попросила Поля, — что с торговлей придется повременить до тех пор, пока я не разберусь с вашим бензином.

— Арра? — забеспокоился Птиц. — Арра из Сытоглотки?

— Она самая.

— И с чего бы это охотникам лезть в наши болота?

— Так из-за Дани же, — объяснила Поля. — Сытоглотка в долгу перед ним — он только что остановил огромный лесной пожар. И как только вездесущие мунны донесут до них весть о том, что их спасителя взяли в заложники… Даже не знаю, что сделают тогда эти суровые, вооруженные до зубов, люди? А ты как думаешь? — и она с наивным видом посмотрела на Птица.

— Я слышал про пожар в Сытоглотке, — проговорил он, супясь еще пуще, но теперь с искренней растерянностью, а не показной устрашимостью. — Но как этот задохлик смог встать на пути анков?

— Разговаривающий с духами, — пояснила Поля. — Кому хочешь зубы заговорит.

Даня откинулся на ствол дерева, служившего спинкой кособокой скамейке, позволяя Поле заговаривать зубы самой. Девчонка перенимала у него некоторые привычки и навыки на лету, отзывчиво впитывая все новое. Наверное, это потому, что ее память была пустой и в голове все еще оставалось слишком много свободного места.

Порой он ощущал, что судьба предоставила ему шанс стать Полиным проводником — он вывел ее из леса, а теперь знакомил с миром вокруг. Но порой он казался себе сущим ребенком рядом с ней, — было в этой девочке какое-то непоколебимое спокойствие. Как будто все происходящее не имело особого значения, как будто она уже повидала столь многое, что всякие мелкие события не могли ее впечатлить.

А Даня хотел впечатлить Полю — очень. Только не понимал, как. Привычные способы — болтовня, улыбки — не больно-то на нее действовали. А поцелуй и вовсе лишил его сознания.

По какой-то причине проклятие именно на Поле выкинуло новый трюк, и с этим еще предстояло разбираться. Лучше всего, на практике.

— Ладно, — после долгого раздумья, от которого его энергичное лицо приняло какое-то сложносочиненное выражение, снова заговорил Птиц. — Не надо нам Арры, не надо нам охотников Сытоглотки. А сможешь ли ты, разговаривающий с духами, помочь мне завести горта в шалаше?

Даня от неожиданности прыснул, а потом призадумался.

— Горты не живут где попало, — сказал он, посерьезнев. — Они страсть как не любят перемены, намертво прикипают душой к дому и его обитателям. А шалаш — это и не дом никакой вовсе.

— Ну, будет горт — появится дом, — возразил Птиц.

— Обычно, конечно, наоборот. Сначала — дом, потом — горт. Но…

Даня вскочил на ноги, чуть не уронив тряпицу со своих бедер. Силы мгновенно вернулись к нему, то ли после хорошей бани, а то ли от столь необыкновенной задачи.

— Штаны, — завопил он, — верните мне мои штаны!

— Так в парилке поди, — хмыкнул Птиц, и Даня припустил в землянку, пока окончательно не разрушил Полино мнение о себе голым, простите, задом.

В тесной темной духоте пахло дубовыми листьями, прелым мхом, влажной землей. Даня одевался торопливо, путаясь в рукавах и штанинах, и выскочил обратно, даже не завязав шнурки и приминая задники кроссовок.

— Так, — воскликнул он, — мне нужно бревно от старого дома, зола из домашней печи и, наверное, медовуха.

Первые два требования нужны были ритуала, а третье… ну просто пить очень хотелось. Мужик, который его отходил веником, помнится, что-то говорил о чае — но, кажется, вовсе не для Дани, а для себя. Умаялся поди от таких лечебных процедур.

— Хм, — Птиц озадаченно перекинул ружье на другое плечо, — так это… золу-то еще можно своровать, а бревно из чужого дома незаметно не выдернешь. А дрын из забора не подойдет?

— Дайте ему медовухи, — сказала Поля, — а остальное мы сами раздобудем.

— Да? — Дане не очень-то улыбалось бродить по деревням, выпрашивая всякое-разное, но раз уж Полю повсюду встречали хлебом-солью, то, может, и ничего, обойдется.

— Медовухи нет, есть синюха.

— А?

— Цветочки такие голубенькие, меленькие, — пояснил Птиц, — другого, почитай, тут и не растет ничего. А синюха хороша, особенно от кашля и резей в животе.

— Что-то мне расхотелось, — признался Даня.

— Ну тогда прыгайте в тарантайку и погнали за бревном, — распорядился Птиц и озорно подмигнул, увидев Данину гримасу. — Ну, ты же не думал, что я вас одних отпущу. Тю! И поминай, как звали.

— Горт в шалаше — веская причина вернуться. Такого я еще не видывал, — заметил Даня, однако безропотно взял Полю за руку и направился с ней к машине.

Они подождали, пока Птиц вытурит своих приятелей из внедорожника, это оказалось не таким-то легким делом. Из недовольного бурчания болотных обитателей стало понятно, что план с Даней-заложником был принят единогласно, и теперь мало кто был согласен менять тарантайку с бензином на старое бревно и горстку золы. Дело едва не завершилось мордобоем, однако Птиц все же смог вразумить своих сотоварищей, угрожая им страшными охотниками Сытоглотки.

Наконец, удалось сесть в машину, и Поля завела мотор.

— Где здесь ближайшее селение? — спросила она, осторожно разворачиваясь.

— Так хоть туда езжай, хоть сюда. Всюду люди копошатся, — отмахнулся Птиц.

Даня недовольно посмотрел на заросли, через которые им предстояло разбираться. Не могли, нечто, нормальной дороги проложить, раз уж решили заложников хватать?

— И все же, — строго сказал он, разворачиваясь назад, к Птицу, чтобы не видеть царапающие ценную тарантайку ветки, — что именно вы делаете в этой глуши, я так и не понял. Вас, что, из дома всех выперли?

— Вот и я первым делом спросила, — кивнула сосредоточенная на фигурном вождении Поля.

— А и выперли, — разухаристо ответил Птиц, — а и за дело. Тебе-то что?

— За какое такое дело?

— Так вороват я сызмальства, — без всякого смущения сообщил он. — У одной соседки кадушку упер, у другой — козу увел, а спроси меня зачем — так я и сам не скажу. Ну и деревня выставила меня за околицу. И пошел я, стало быть, печальный, голодный и одинокий, глянь — Потапыч бредет. Его жена к куму ушла, вот он и подпалил им избу, от обиды, стало быть… Гришаня со старостой подрался, Петеру собственная бабка прокляла, тьху. Вот мы и решили собственное поселение организовать, чтобы самим над собой главными быть. А свержение князя — наша официальная идеология, ибо как без нее-то, анархия выйдет!

— Почему на болотах? — спросил Даня.

— Потому как где их нет — там уже живет кто-то другой. Да и болот этих… одно название, негусто, в общем. А все почему? Потому что наши болота — не просто болота, а гнездышко вьера и вассы.

— Чье-чье гнездышко? — не поверил Даня. — Что за ересь!

— А ничего не ересь! Спроси любого жителя деревень, что ниже, что выше! Тебе всяк расскажет, что болота эти не простые!

— Вьеры не живут с вассами, — раздраженно буркнул Даня, — это противоречит их природе.

— Ну, нехай их знает, может они там дружат, а может еще чего, — рассмеялся Птиц, — но мы их не трогаем, они нас тоже.

— Да бред же! — не унимался Даня, которого всегда злили такие неправдоподобные слухи. Неужели нельзя придумать что-то более правдивое? Впрочем, фантазия у муннов была всем на зависть, тут ушедшие боги как следует расстарались.

Деревушка, которая первой показалась по дороге, была маленькой и очень пестрой. К разочарованию Птица, который, кажется, был намерен ворваться туда на тарантайке и произвести тем самым фурор, Поля оставила автомобиль куда выше, и они еще около получаса шли пешком. Ружье Лохматику тоже пришлось оставить в багажнике, и он плелся весь из себя такой разнесчастный, что это даже невозмутимую Полю развеселило.

Их встретила целая стая тощих индюков, которых пасла ленивая сонная дворняга, вся покрытая репьями. Где-то надсадно скрипел колодец-журавль. Скрюченная бабка грелась в розоватых лучах заходящего солнца, подслеповато щурясь на незнакомцев.

Даня целеустремленно шел мимо расписных заборов, кажется, в деревне обитал художник-самоучка, у которого кособокие солнца целовались с подсолнухами, а птицы и пчелы выглядели равными по размерам. Хозяйство, которое им нужно было, встретилось сразу за резким поворотом, украшенным глубокой лужей.

— Вот, — сказал Даня довольно, — и ничего выдирать из стены не нужно.

За широкими, нараспашку, воротами был виден двор, и старая развалюшка, которую уже начали разбирать. За ней горделиво высился новый дом.

У развалюшки стояла на коленях женщина, лет этак под пятьдесят, красивая мягкой округлой красотой, и что-то ворковала над разобранными стенам. На покрытой вышитой скатертью скамейке находился пышный хлеб, кувшин молока и миска с желтой, посыпанной зеленью, картошкой. Даня сглотнул набежавшую слюну, вдруг поняв, что успел как следует проголодаться.

— Что, — спросил он участливо, — не хочет перебираться ваш горт в новый дом?

Женщина вскинула на него печальные, уставшие глаза.

— Ни в какую, — расстроенно произнесла она. — Уж я и уговариваю, и задабриваю и подманиваю… А что толку от таких хором, если в них нет горта? Вчера о половик запнулась, чуть шею себе не свернула, сегодня об ухват обожглась.

Даня опустился с ней рядом на истоптанные одуванчики, положил руку на почерневшее от старости дерево, прислушался.

От развалюхи не веяло тем особым теплом, которое всегда исходило от гортов. Неужели он совсем ушел, а то и того хуже? Духи жили долго, но все же не были бессмертными.

— А давно с вами этот горт? — спросил он.

Женщина задумалась.

— Давно, еще при прабабке моей жил… Уж так любил ее, что ходил повсюду следом, как щеночек.

— Ого!

Горты редко показывались людям — их можно было увидеть в отражении тарелок, в переливах капель на окнах, в солнечных зайчиках на стенах. Крохотные, обязательно бородатые существа жили за печкой или на подлавке, умели оставаться незаметным, и порой только мягкий топоток крошечных ножек намекал, что по комнате прошел хранитель дома.

И теперь Дане хотелось молча уйти от этой женщины и не становиться тем самым гонцом, который приносит дурные вести.

— Я Данила, — сказал он дружелюбно, — разговаривающий с духами. И, кажется, — он постучал по развалюшке, — тут уже никого нет.

— Как — нет? — охнула женщина. — Да куда же он подевался? Не мог же взять и убежать к соседям.

— Не мог, — согласился Даня.

Тут ее серые глаза округлились, а потом наполнились слезами.

— Стало быть… вы уверены?

— Наверное, он был очень привязан к дому, и когда понял, что его вот-вот снесут, решил уйти вместе с ним.

Женщина заплакала в голос, как по человеческому покойнику.

Даня поднялся и отошел от нее назад, чтобы не мешать чужому горю.

Поля показала глазами на оттопыривающийся карман драных портков Птица — неужели и здесь что-то спер, паршивец?

— А ведь я говорила, — причитала хозяйка, — так нет ведь! Приспичило им новую домину строить! Нечто в старой не дожила бы я свой век…

Из-за сарая, как по команде, появилось трое молодых рослых молодцев, неуловимо похожих друг на друга, уставились на пришлых со со злобным подозрением.

— Обижают, что ли, мам? — коротко спросил один из них, и Даня поспешно отступил, оценив его кулаки. А еще перепачканные краской пальцы — нашелся плодовитый художник.

Хозяйка проворно вскочила на ноги и плеснула детину полотенцем.

— Понастроили! — крикнула она. — Поналомали!

— Что мы сделали-то? — растерялся он.

— Верни, что взял, — шепотом велел Даня Птицу.

Тот замотал головой, накрыв свой карман ладонью.

— Не могу, — ответил он тоже шепотом, — мое! Сам нашел!

— Это подкова, — тихонько сказала Поля, — там, на верстаке лежала. Авось, не хватятся.

— Свалился дурень на наши головы, — опечалился Даня, но свару затевать пока не стал — не до того было.

Мать и трое сыновей, меж тем, уже обнимались.

— Что же теперь делать? — хозяйка растерянно огляделась на них.

— Что-что, — развел он руками, — нового горта заводить. Пока он маленький, вы с ним, конечно, набегаетесь — и теплого молока с медом надо, и каши, и пирогов, а уж как конфеты они по первости уважают! И разговаривать в доме все время нужно ласково, не кричать лишнего, не ругаться. Но ничего, лет через десять горт войдет в силу, отплатит вам за старания сторицей.

— Нового горта? — хозяйка снова заплакала. — А как нашего-то проводить, почтить напоследок?

Даня невольно порадовался — какие славные им попались люди, понимающие.

— Сейчас все сделаем, — пообещал он.

И тут один из сыновей вдруг выступил вперед, подошел к верстаку, прищурился, нахмурился.

— И где, — спросил он мрачно, — дедушкина латунная подкова, которую я чистить собирался?

Ох!