Соломенное сердце

Глава 25

Утром они отправились на Кузнечную улицу, чтобы отнести туда посылку Постельного. Перед этим Даня от души намахался чертополохом, отгоняя ручных муннов старейшин, которые так и следовали по пятам за Полей, как за верхогорской заложницей.

При свете дня стали заметнее потрепанность столицы, растрескавшийся асфальт, облупившиеся фасады. Старики пили чай на скамейках, грелись на солнышке и стучали в домино. Люди разговаривали друг с другом громко, почти кричали, но это от переизбытка чувств, быстро поняла Поля, а не из желания поругаться.

Пустынные тротуары порой сменялись стихийной многолюдностью, повсюду продавались орехи и сладости, цвели ядовитые олеандры, прикрывая густой зеленью общую обшарпанность.

Мальчишка, у которого они спросили дорогу, махнул влево, прикрывая другой рукой вспухшее ухо.

— Кто тебя так? — посочувствовал Даня.

— Деда… — насупился тот обиженно. — А чего они горту пирогов, а мне супа дурацкого! А он мне еще вчера надоел!

— А, — понимающе хмыкнул Даня, — спер у горта подношения?

— Сами пусть свой суп лопают, — буркнул малец. — Вот найду пришлого балабола и отправлюсь с ним скитаться по селам, будут знать!

— Пришлого балабола? — переспросил Даня.

Поля, едва сдерживая смех, указала на него. Он расширил глаза: «Я — пришлый балабол?» Она закивала.

— Он остановил во-о-от такой пожарище в Сытоглотке, — воодушевился мальчишка, — да я тоже выучусь на балабола, и меня анки будут как миленькие слушаться. Хочешь мясо пожарят, а хочешь дом спалят. Посмотрим, кому тогда мамка пироги будет печь.

Хохотнув, Даня порылся по карманам, извлек оттуда засаленный леденец и вручил мальчишке. Тот принял его с достоинством и утопал прочь, насвистывая.

— Вон Кузнечная улица, — показала Поля, когда они изрядно поплутали по узким улочкам, перешагивая через дрыхнущих собак и отгоняя ленивых куриц.

— Наверное, там живет прекрасная женщина, — предположил Даня. — Кому еще Постельный мог передать посылку?

— Тайная любовница? — задумалась Поля. — Тогда это очень грустно, ведь они уже пятнадцать лет не видели друг друга.

Тринадцатый дом оказался приземистым и неказистым, будто строился согласно настроению хозяев, а не какому-то плану. Невысокая калитка стояла нараспашку, на заборе красовались таблички: «Лошадей не подковываю», «Ремонт велосипедов», «Доктор живет через три дома».

Переглянувшись, Поля с Даней вошли во двор, чуть не споткнулись о груду металлолома на входе, крикнули хозяев.

Из просторного сарая вышел пожилой мужчина в промасленной спецовке. Вытирая руки о какую-то тряпку, он без излишней ласковости зыркнул на гостей, задержался взглядом на лице Дани, и что-то промелькнуло в выцветших серых глазах.

— И чего? — буркнул он неохотно.

— Посылка от Александра Михайловича Постельного, — сообщила Поля. — Знаете такого?

— Ну дык.

Даня поставил увесистый рюкзак на крыльцо, старик не проявил к его содержимому ни малейшего интереса.

— Чай, — объявил он и первым пошел в глубину сада.

Они на мгновение замешкались, не понимая, предложение ли это, но все же последовали за ним.

Летняя кухня пряталась за виноградными лозами. Электричество экономили, и старик грел воду на газовой горелке.

— А я, стало быть, Михаил Александрович Постельный, — он загремел кружками, стоя спиной к ним. Достал пряники из шкафчика, варенье и засохший мармелад.

— Отец Александра Михайловича? — удивилась Поля. Насколько она помнила, Постельные поколениями служили при князе, кто мог ожидать, что ближайший предок подручного по всем делам чинит велосипеды в Верхогорье.

Хозяин выставил на грубо сколоченный стол угощение, подергал мяту и душицу из кадок поблизости, кинул травки в чайник и замер в ожидании кипения. Теперь Поля видела их сходство с сыном — тот же горбатенький нос и кустистые брови.

— А мы Даня и Полюшка, — ожил немного растерявшийся было Даня, — муж и жена. Несколько дней назад переплелись венками в какой-то пещере, было весело.

Старик вскинул лохматые брови, неопределенно покачал головой и достал из-под стола бутылку домашнего вина, плеснул в заготовленные для чая кружки.

— За молодых, — сказал он таким тоном, будто отдавал распоряжение.

Вино было кислым и терпким, отдавало смородиной и превращало ноги в вату с первого глотка.

Поля выпила сразу половину кружки — с тех пор как они покинули пещеру, все вокруг казалось ей ненастоящим, и она не знала, как снова обрести четкость происходящего. Вино не прибавляло ясности, но хотя бы кружило голову.

— Как вас вообще сюда занесло? — спросила она.

— Долгая история, — Постельный закусил пряником и опять внимательно посмотрел на Даню. — Рассказать?

— Обожаю долгие истории, — разулыбался Даня.

— Я тоже был когда-то подручным князя по всем вопросам, до того, как эту должность занял мой сын. И тот праздник для шахтерских семей из дальних провинций я готовил.

— Какой тот праздник? — неохотно уточнил Даня, моментально заскучав.

— Тот самый праздник, — отрешенно повторил Постельный, — где пятилетний Тема Стужев забрался на яблоню да и сорвался с нее насмерть. Законы гостеприимства непоколебимы: гость погиб в твоем доме, значит, его семье надо отдать самое драгоценное.

— Ну отдали и отдали, — нервно перебил Даня, — сейчас-то какая разница.

Старик хозяин не обратил на него внимания.

— Княгиня была в полном отчаянии, — продолжал он неспешно. — Она заклинала князя не трогать ее первенца. Обещала отдать Стужевым следующего ребенка — новорожденным. Нельзя, умоляла она, вот так, по-живому, вырвать мальчика из семьи. Ведь он любит своих родителей, привык к своему дому… Младенцу будет куда проще в обменной семье, убеждала Мария Викторовна. Она ведь помешалась тогда, — старик посмотрел на Даню прямо и скорбно. — Была готова обещать что угодно, лишь бы ее не разлучили с сыном. Спятила, совершенно спятила… Мне предстояло подготовить ваш побег.

— Что? — у резко побелевшего Дани дрогнули губы.

— Мария Викторовна намеревалась выкрасть своего старшего сына у Стужевых и затеряться с ним в горных деревеньках Верхогорья. И я собирался помочь с этим побегом.

— Как же вы осмелились пойти против князя? — спросила Поля, нашла руку Дани и крепко сжала ее. — Или же… неужели с его позволения?

Постельный резко мотнул головой.

— Разумеется, нет. Князь — это закон и принципы, он бы никогда не одобрил этого побега. Да только, — он скривился, словно зеленое яблоко надкусил, — жалко мне стало Марию Викторовну, до того она себя измучила, бедная.

Поля мало знала княгиню, та редко появлялась в детской части дома, где жили они с княжичем. Отстраненная, печальная и молчаливая, женщина пугала даже бесстрашного любопытного Егорку.

— Тогда ведь как оно было, — воспоминания что-то делали с Постельным, как будто он с каждым словом превращался во вьера, деревенея морщинами, — что ни день — то скандал, что ни разговор — то слезы ручьем. Мария Викторовна всех ненавидела, а пуще других — князя. Но он ей спуску не давал, княжеству требовались наследники. После рождения княжны Кати раны закровили с новой силой. Посмотрит, бывало, княгиня на дочь — и такая ярость ее охватывает, что чудо просто, как это девочка вообще выжила. Однажды, помню, княгиня с такой силой запустила в маленькую княжну расческой, что рассекла ей лоб. После этого князь и запретил жене приближаться к ребенку, а Мария Викторовна с новой страстью принялась планировать побег. Я же отправился в Верхогорье, чтобы подготовить для княгини и Данилы дом. А потом горы обрушились на перевал, и меня отрезало от Первогорска на долгие годы. Но, — тут Постельный снова задумчиво посмотрел на Даню, — кажется, ты благополучно вырос и даже нисколько не изменился с тех пор, как был еще совсем мальчиком. Трудно не узнать княжеские гены.

Поля перевела взгляд на Даню, и ее соломенное сердце заболело — его лицо было потерянным, растерянным, грустным и ошеломленным одновременно.

— Княгиня так сильно переживала? — спросил он неверяще.

Постельный раздраженно закатил глаза.

— Попробуй-ка отдай-ка своего первенца неведомо кому, — проворчал он. — Это Лесовские все будто из гранита, поколениями сторожили свой трон, черствея и матерея… А Мария Викторовна в молодости была воздушной и нежной, какая из нее княгиня, ей бы жить в хрустальном замке на высокой горе, не ведая печалей и горя.

— Вы любили ее? — изумился Даня.

— Ты глупостей не говори, — рявкнул старик. — Любил, не любил, жалел, не жалел, все пустое. Ты вот слушай да на ус мотай, я ведь много за пятнадцать лет передумал, пока тут один-одинешенек куковал. Нечего тебе на отца гневаться, не было у Андрея Алексеевича другого выбора, хоть откажись он от княжества, все равно законы для всех одинаковы. На Марию Викторовну обижаться и вовсе не за что, она-то, глупышка, мечтала, что в княгинях ей станет легко и весело, да вона как вышло. И у княжны Кати не будет иной участи, как всю жизнь свою власть сторожить да лелеять. И только для тебя, юный княжич Данила, все дороги открыты. Хочешь, пришлый балабол, гоняй вьеров в лесах, хочешь — балуй в вассами в реках…

— Я женат, — рассеянно напомнил Даня, думая о чем-то совсем ином.

— Хочешь женись мунн знает на ком, — легко согласился Постельный. — Столько свободы ни твой отец, ни твоя мать, ни брат с сестрой никогда не видели и не увидят. А ведь живешь ты, считай, за двоих, за себя и за Тему Стужева.

— Да вот еще, — взбрыкнул Даня, явно возмущенный тем, что на него попытались повесить какого-то там Тему.

— Вот и подумай, — тяжести в голосе старика прибавилось. Князь тоже говорил с такими же интонациями, когда хотел придать своим словам важность, Поля это давно заметила. — Подумай, как не прощелкать попусту выпавшую тебе удачу. Что делать, где бродить, а куда и вовсе не соваться…

— Куда не соваться? — насторожился Даня, который едва не раззевался от старческих нотаций, но все-таки уловил главное.

— Лунноярск суетливый город, — отстраненно произнес Постельный, будто бы сам с собой. Однако уши у Дани чуть не торчком стояли. — Сложный, многоярусный, что твой пирог… У многих старейшин здесь свои интересы, а еще и наместник в последние годы чудил, князем себя как-то объявил, слышали, поди. Да говорят, выпроводили его теперь за перевал, а толку-то, он давно уже был так, пугалом без власти. Верховный старейшина дряхлый дурак, молодежь ропщет, мол возраст не символ мозгов, и всей системе давно пора на помойку… А пуще всех ропщет внук верховного старейшины, который самого худого склада — не за власть, а идейный. Говорит, Верхогорью нужен новый глава, молодой, сильный, свободный от предрассудков.

— В старейшины не по наследству принимают, — припомнила Поля уроки Егорки. Это было основным из камней преткновения: в Плоскогорье власть передавалась по закону крови, а в Верхогорье ее преподносили за твои заслуги. Однако князьями становились и в двадцать лет, бывало такое, а вот в старейшины до пятидесяти лет дороги не было. — Какая разница, внук он или не внук?

— А такая, — ответил Постельный, — что семья старейшины тоже может ручных муннов по своим нуждам гонять. Официально запрещено, конечно, да только заборы высоки, и что за ними происходит — никому не ведомо. И поговаривают, что у пылкого внука верховного старейшины очень бурная тайная переписка с Первогорском…

— Тайная? — недоверчиво переспросила Поля. — Какая же она тайная, если на слуху?

— Я, деточка, новости получаю прямиком из горной управы, а не от бабок в закоулочках.

Ну да. Сын Постельный наверняка держит папу Постельного в курсе новейших интриг. Вон целый рюкзак секретов передал.

— И если Первогорск обсуждает с Лунноярском кандидатуру молодого главы, то нетрудно догадаться, на кого выбор падет, — завершил свою мысль хозяин.

— На меня, что ли? — встрепенулся Даня. — Вот уж дудки. Я княжеские желания исполнять не нанимался. А уж революционера, который сломил бы традиционный уклад Верхогорья, из меня точно не выйдет. Тут князь Лесовский дал маху и поставил на нерадивую лошадь.

— Ну вот и не шляйся по Лунноярску без дела. Мало тебе других дорог?

— Мы вообще на строительство ГЭС собираемся, — поделился Даня, — уговаривать итров помочь людям.

— А я думала, мы хотели в Златополье, — удивилась Поля, но не очень, уж больно Даня заинтересовался тем, где находится речка Лунная.

— И в Златополье, — закивал Даня.

Постельный снова посмотрел на него — с усталостью человека, который вот уже сто лет сидит у муравейника без особого интереса приглядывая за букашками.

На улице Поля заметила с усмешкой:

— Ох уж эти Постельные, что сын, что отец — те еще проныры.

Смурной, все еще бледный Даня огрызнулся:

— Этот проныра — единственный, кто пытался помочь княгине.

Что-то с ним творилось неладное, как будто под плотно закрытой крышкой котелка кипело и бурлило.

Даня много раз говорил, что ему нет дела до Лесовских, но, наверное, врал. Все вокруг твердили, что семейные связи самые крепкие, и так запросто, будто ластиком, стереть их непросто.

Поля привыкла доверять чужим суждениям, потому что своими так и не обзавелась. Так сложно разобраться в мире, о котором ты не имеешь ни малейшего понятия. И сейчас она молча шагала рядом с Даней, боясь расстроить его еще сильнее.

— В такие моменты жены обычно обнимают мужей, — заявил он, когда они бездумно пересекли несколько улочек, после чего затормозил прямо посреди дороги.

— В какие такие моменты? — спросила Поля, гадая, следует ли ей действительно его обнять, или это так, просто разговоры.

— В моменты душевных терзаний, — пояснил он, насмешничая, но выглядело это скорее жалко, чем забавно.

— Разве такое помогает? — она все-таки решилась и осторожно притянула его к себе, обвив руками за талию.

Даня прижался с трогательной покорностью, и под ее ладонями его тело перестало казаться ледышкой. Обнимать его было приятно, Поле нравилось.

— Ты даже не представляешь, — заверил он, теплея и голосом тоже. — В следующий раз всегда… никогда! Никогда не ставьте ларек на перекрестке!

Поля, вздрогнув от неожиданности, завертела головой по сторонам.

Две старушки с тележкой, полной пышных караваев, вытаращились на них с любопытством.

— Чего это? — тонко пискнула та, что носила яркий цветастый платок. Вторая, в соломенной шляпке, упрямо толкнула тележку еще ближе к перекрестку.

— Бабкины сказки все это, — басом сказала она.

— Бабкины, дедкины, — Даня еще немного пообнимал Полю, а потом все-таки отодвинулся, с явной неохотой. — А духи все равно терпеть не могут тех, кто стоит на пересечении путей. Я вот однажды остановился на привал на лесном перекрестке, так меня чуть волки не съели.

— Отродясь не было волков в Лунноярске, — возразила платочная старушка, и Поле тут же захотелось рыкнуть как следует, чтобы не болтали, чего не знают.

— Так мы со своими ходим, — озорно шепнул Даня, и его лицо осветилось широкой улыбкой. — Бабулечки мои, красотулечки, ну что вам стоит хоть чуть-чуть подвинуться.

— А ну как мунны на перекресток слетятся, да как растрезвонят о нас по всему городу, — размечталась шляпочная старушка.

— А, — обрадовался Даня, — так у вас хитрый план. А что будете делать, если шайны заявятся?

— Шайны не приходят без приглашения.

— Вы встали на перекрестке. Это почти приглашение.

Старушки невольно попятились. Кому охота нос к носу столкнуться с духами смерти.

— Муннов можно ведь и подманить, — замурлыкал Даня, — сделаю это для вас за небольшую плату.

— И-и-шь, — захохотали старушки хором, тонко и гулко, — да если бы у нас были деньги, болтались бы мы по улицам с караваями!

— Приму караваем и ночлегом для нас с женой.

— А ты кто вообще, мил человек?

— Пришлый балабол, — торжественно представился Даня с таким видом, будто у него в каждом кармане находилось по королевству.

Старушки переглянулись и что-то экстренно просигналили друг другу глазами.

— Годится, — решились они.

Ну конечно, подумала Поля, плевал Даня на всякие предупреждения и намеки, мол, хорошо бы ему убраться из Лунноярска побыстрее. Возня с духами — вот что действительно занимало его, он просто не мог пройти мимо тех, кому мог хоть как-то помочь.

И она уселась на скамейку под деревом, прекрасно понимая: где пара старушек — там и вся улица.