Соломенное сердце

Глава 26

И действительно, старушки с тележкой привели с собой множество других старушек и старичков. Да позднего вечера Даня ворковал и ворковал, договариваясь с духами о том и этом. У кого-то вьер поселился в саду да скрипел по ночам, нагоняя столько жути, что куры перестали нестись. Другие пытались задобрить своих гортов, третьи — тодисов, ведь с возрастом здоровье требовало все больше забот.

Поля весь день ходила за Даней по пятам вместе со стайкой любопытных ребятишек, лузгала семечки и закусывала незрелыми кислейшими яблоками.

Было уже совсем темно, когда они намылись в хорошо протопленной баньке, поужинали пересыпанной укропом картошкой и тяпнули по стопочке облепиховой настойки («для пущего сна», как заверили их старушки).

Кровать им досталась знатная — с вышитыми простынями и лоскутовыми одеялами, со старинными вензелями и пуховыми подушками.

— Супружеская, — гордо представила ее шляпочная старушка. — Мы с Васькой тридцать лет на ней почивали, пока он не ушел вслед за богами.

Хозяйки оказались подружками-вдовами, коротавшими свою старость под одной крышей.

— Хорошо-то как, — простонал уставший Даня, раскинувшись на супружеской кровати руками и ногами. Поля примерилась и легла прям на него — ну не ютиться же теперь в уголочке. Он засмеялся и тут же ее облапал.

Она пахла березовыми вениками, почему-то молоком и солнцем.

Даня был рад, что мелкая работенка для старичков Лунноярска выжала из него все силы. Слишком много разных чувств и мыслей зрело и бродило в его голове.

Прежде ведь он и знать не знал, что княгиня любила его так сильно, что сошла с ума от разлуки. Вероятно, это не имело значения — вряд ли они когда-нибудь увидятся, — но самым непостижимым образом что-то меняло.

Вдруг эта штука с любовью удастся снова, и Поля все же расколдуется каким-то неведомым образом.

А ведь расколдоваться надо и ему самому тоже, осенило Даню, когда он уже почти задремал в тепле и нежности Поли под боком. Проклятие, тьфу на него, это мелочи, одно хорошее предательство — и все пройдет. Но вот что важнее: сможет ли он сам любить Полю десятилетие за десятилетием, да так, чтобы не жалеть о поспешной свадьбе и не раниться об ее холодность.

Противный старикашка Постельный сказал, что Даня живет за двоих. А любить ему тоже предстоит за двоих? Каких же духов тогда задобрить, чтобы не закопать себя в обидах и бесплодных ожиданиях? Где найти силы, чтобы не перестать улыбаться и радоваться каждому дню?

— А мы не боимся, — вдруг спросила Поля совершенно ясно, словно тоже лежала без сна, — что тебя вдруг похитит ропщущий внук старейшины да как посадит всеми править?

— А? — всю политическую лабуду Даня благополучно пропустил мимо ушей и почти сразу забыл. — Так он меня хоть где найдет, если ему приспичит. Князь упорно меня сюда пихал, а старик Постельный упорно отсюда выпроваживал — ладно, мне до их возни нет никакого дела. А вот что важно: у нас закончились деньги, и их надо раздобыть перед новой дорогой.

— Деньги? — Поля стремительно села на кровати. — Да у меня же полно денег.

Золотистые искорки заботливого горта старушек-подружек мягко подсветили ее волосы и лицо. Даня только сейчас заметил, что левое Полино плечо темнее правого — специфичный загар водителя. Тонкая майка была свободной, перекрутилась на талии, и очень хотелось расправить все складочки, но Даня вдруг забоялся к ней прикасаться. Кровать показалась слишком тесной, а голая коленка, беззаботно прижимающаяся к его боку, начала жечь огнем. Вспышка желания накрыла так внезапно и остро, что Даня едва не решил: а, шайн с ним, помрет так помрет, но помрет, целуя Полю.

И тогда мертвая старушка в ее голове восторжествует: она же предупреждала, что от любви сплошные хлопоты. Такие мысли малость его отрезвили.

— Батюшки, — пробормотал он, — деньги у нее есть, это я удачно женился! Но ведь нужен еще дом, сад, дети какие-нибудь…

— Дом? — в голосе Поли прорезался ужас. — Место, где ты заперт год за годом?

Даня отчетливо вспомнил жалкую избушку в лесу, в которой Поля провела мунн знает сколько десятилетий, если не столетий, и ему поплохело.

Он покрутил на пальце неброское колечко, стоившее целое состояние. Руны внутри ободка защищали владельца от продолжения рода, и в пещерах Даню несколько раз охватывало шальное желание снять это колечко. Тогда он вообще плохо соображал и был словно во хмелю.

Тоска по ушедшему — всему — отзывалась ломотой в теле.

— Мне нравится бродяжничать с тобой, — сказала Поля, — это весело. Нравится, что мы все время ночуем в разных кроватях и в разных домах. Люди, которых мы встречаем и с которыми тут же расстаемся. Я многое вижу и многое слышу, я как будто становлюсь настоящей. Если однажды ты исчезнешь, то мне сложно будет придумать, куда идти дальше.

— Это пугает тебя?

— Сбивает с толку. У меня же должно быть что-то свое, у каждого человека есть. Раньше были грузовики с товарами, а теперь — ты. Но люди так хрупки, — ее голос постарел и погрубел, в нем зазвучали отголоски волчьего безнадежного воя, — так ненадежны.

Изыди, старуха, разозлился Даня, но не стал говорить это вслух. Что толку, если Поля не может просто взять и вытурить первую жрицу прочь.

Удивительная вышла из них парочка: он проклят, а она делит свою голову с ворчливой каргой.

— Ты чувствуешь это? — спросил он, протянув все же руку к ее волосам. — Что-то изменилось в тебе после пещер?

— Что-то изменилось, — согласилась она, — внутри пещер. У меня из ниоткуда вдруг появилось столько желаний, а сейчас я даже не могу их вспомнить.

— И чего же ты хочешь сейчас?

Поля перехватила его запястье, подвинулась так, чтобы заглянуть в глаза, — серьезная и немного встревоженная.

— Хочу быстрее уехать из Лунноярска, — сказала она, — мне здесь тесно и беспокойно. Так и кажется, что ты вляпаешься в какую-то ловушку.

И хотя это было совсем не то, о чем мечталось Дане, он ответил:

— Ладно. Завтра же утром. — И беспомощно зажмурился, когда Поля легла снова, нисколько не думая о том, как делает ему жарко и даже немного больно.

— Ты посмотри, опять они здесь, — раздраженно сказал Даня, когда они позавтракали караваями и, душевно распрощавшись со старушками, вышли на улицу.

Поля окинула взглядом небольшую очередь разномастных горожан, которые ждали пришлого балабола, чтобы разрешить свои дела с духами.

— Да нет же, — Даня за подбородок повернул ее лицо к небу, — вон они, голубчики, ручные мунны старейшин! Опять слетелись.

Она старательно таращилась в воздух, но, кажется, никого не видела.

— Это диво-то не диво, — пробормотала Поля, — ты устроил такой переполох вчера, что найти тебя легче легкого.

— Мунны следят не за мной, душа моя, а за тобой. Это ты приемная дочь князя и заложница Верхогорья, это тебя старейшины стерегут.

Она только философски пожала плечами и снова посмотрела на очередь:

— Почему в Верхогорье так мало других разговаривающих с духами?

— Потому что последние пятнадцать лет люди здесь выживали изо всех сил, некому и некогда было тратить годы на обучение этой вроде бы не самой полезной профессии. Полюшка, ну не могу я просто пройти мимо этих несчастных.

— Конечно, не можешь, — она улыбнулась ему — юная девочка с пшеничным волосами и глазами цвета неба. И Даня обреченно почувствовал, как внутри него просыпается нечто ужасное, он живо вообразил себе красавицу тьерру в белой сорочке, которая вырастает посреди поля перед усталым землепашцем и тянет того вниз, к теплой земле.

Ох, нет-нет-нет-нет. Нельзя про такое и думать!

Той тьерры давно уже нет, а если и есть, то прошлое смыло дождями и иссушило солнцем, замело метелями и развеяло ветром. Даня просто сходит с ума от всего сразу.

Надежно взяв Полю за руку, он нацепил широкую улыбку и отправился к людям в очереди. Что же, посмотрим, что новый день ему преподнесет.

Освободились они только после обеда и потратили еще полтора часа на поиски Потапыча, который загулял где-то в сапожном квартале. Расспросы завели их на задворки скорняцкой мастерской, где бродяга-поджигатель ловко орудовал шилом, насвистывая и пошивая обувку.

— А, новобрачные, — приветствовал он их весело. — Пришли бросить меня здесь, как пса приблудного?

— Эм, — оторопел Даня. — А на ГЭС ты с нами не поедешь?

— Надоели вы мне — просто сил нету, — закатил глаза Потапыч. — Три дня пить, есть и говорить тосты самому себе! Кто бы еще выдержал такое издевательство, вот скажите мне. Даже твоя балаболка от такого отвалилась бы, дружище. Да и была б охота трястись в машине неведомо ради чего. Нет, я тут начинаю новую жизнь, покиньте меня, безбожники.

— Отчего это безбожники, если мы глумились над тобой в святилище богини Дары, — хохотнул Даня, трижды обнялся с Потапычем, и они наконец потопали к машине.

Поля за рулем автомобиля — любимое Данино зрелище — сразу настроила его на лиричный лад. Поерзав на пассажирском сиденье, он потянулся к бардачку, где когда-то была любовно припрятана шоколадка.

Неброский конверт без адресата плавно выскользнул ему в руки.

Письмо от княжны Кати.

Даня замер в неудобной позе, не решаясь положить его обратно. Рано или поздно это просто надо прочитать, не так ли?

Княжна Катя не была для него просто именем, безликим персонажем, который существовал в совершенно другом мире. Маленький Даня проревел всю ночь, узнав о том, что у него появилась сестра, которую родители будут любить вместо него. Тогда он чувствовал себя таким ненужным и несчастным, что и по сей день ужасно не любил вспоминать об этом.

Поля покосилась на него, но не стала ничего говорить, сосредоточившись на дороге. Они беспрепятственно выехали из Лунноярска и направились на север, туда, где кипела работа на шахтах.

Пейзаж за окном быстро становился все более суровым, буйная растительность сменялась строгими соснами, цветочные поля — каменистыми. Уже начало смеркаться, а Даня так и сидел с конвертом на коленях и размышлял о маленькой девочке, на которую родная мать гневалась так сильно, что разбила ей лоб. Не ему одному когда-то приходилось несладко.

Наконец, он тяжело вздохнул и распечатал письмо.

Оно было довольно длинным, написанным на бумаге, испещренной бледными, едва заметными рунами. Прежде Даня такого не видел и уставился на неведомые закорючки с интересом, будто бы мог в них что-то понять. И зачем применять столь тонкое мастерство ради простой бумажки? Или это не настоящие руны, а обыкновенные картинки, украшение?

Искусство создания рун, древнее, сложное, престижное, не принадлежало народу, этому искусству учили за толстыми стенами в дорогущих школах. Один неверный взмах кисти или резца — и все пойдет вкось и вкривь. Книги или любые другие записи выносить из школ было строго запрещено, и мастера хранили в памяти более тысячи знаков и бесчисленное количество их комбинаций, а для чернил использовали порой весьма экзотические ингредиенты. Для некоторых рун нужна была гранитная пыль, для других — алмазное крошево, кровь людей или животных, перья птиц или женское молоко, а перед нанесением требовались сложные ритуалы, молитвы, пост и воздержание. Самые умелые мастера проводили столько времени в аскезе, что и вовсе не видели смысла жениться, да и дети у них рождались редко.

И все это — ради обычного письма, которое Даня запросто может выкинуть после прочтения? В княжеской семье совсем разучились деньги считать?

Удрученно покачав головой, Даня протер глаза — почему-то текст расплывался и терял четкость, и ему пришлось приложить усилия, чтобы разобрать:

«Привет, Даня. Хочешь, расскажу один нелепый секрет? До пяти лет я считала, что это имя принадлежит злому богу, который украл разум моей матери. Смешная я тогда была и глупая, но с тех пор мне пришлось повзрослеть.

Теперь меня волнуют совсем другие вопросы: ты знаешь, что отец намерен назначить тебя своим наместником в Загорье? Не сегодня, конечно, и даже не завтра — он хочет, чтобы к тебе там привыкли и начали считать за своего.

Я выяснила: в Лунноярске тебя ждет отец Александра Михайловича Постельного, к которому тебя так или иначе отправят. Он должен начать твое обучение…»

Резь в глазах усилилась, и Даня на минуту зажмурился, а потом вернулся к чтению.

«Все эти годы отец пристально следил за тобой, он считает, что пока у тебя ветер в голове, но людям ты нравишься. Надо просто дать тебе время, и однажды ты станешь его опорой. Мне же достанется Плоскогорье, и это вроде как справедливый расклад, потому что соваться к диким горцам у меня нет ни малейшего желания.

Но вот что не дает мне покоя: а если однажды ты решишь забрать все?

Наш мир несправедлив. В Загорье ты будешь считаться главнее меня по старшинству, в Плоскогорье — лишь потому, что тебе повезло родиться мужчиной. И пусть я старательнее и умнее тебя, между старшим сыном и младшей дочерью оба региона выберут старшего сына. Единственное, что может защитить мое будущее, — это ритуал разрыва кровной связи. В таком случае Плоскогорье ни за что не передаст тебе власть».

Тут Даня осознал: не были бледные руны на бумаге просто картинками, они несли с собой такой страшный смысл, что ядовитая горечь затопила его жилы. Он понимал, что надо выбросить письмо в открытое окно, а еще лучше — сжечь, но не сделал ни того, ни другого. Детская мечта о семье обернулась сейчас неподвижностью и покорностью, он выпьет эту чашу до дна, а потом или исцелится, или наоборот. Возможно, некоторые мечты лучше вырвать с мясом, раз и навсегда.

«Я знаю, что ты больше не принадлежишь семье Лесовских, но кого на самом деле волнует история про обменные семьи. Любой жрец подтвердит, что ты сын своего отца, и это-то трудно изменить. Трудно, но возможно.

Поэтому прости меня за это письмо. Я очень надеюсь, что ты останешься в живых и не ослепнешь. Удачи».

Вот значит что, младшая сестричка. Спасибо, что это с ним сделала ты, а не Поля.

В голове шумело, в груди что-то надрывалось, мешая дышать. Все вокруг заволокло зловонным зеленым туманом.

— Поля, — позвал Даня и удивился, каким слабым был его голос, — Поленька!

От немеющих губ огненными рубцами разбегались по всему телу всполохи проклятия, которые смешивались с ядовитыми парами, разрывая вены. Жжение в глазах становилось нестерпимым, и Даня истово взмолился шайнам о том, чтобы смерть его была быстрой и легкой.

И шайны его услышали.