Соломенное сердце

Глава 18

Птиц все ворковал и ворковал с новорожденным гортом, отгоняя от своего шалаша излишне любопытствующих болотно-лесных товарищей, и про Даню все забыли.

Он сидел на пенечке под березкой и гадал: проехала Поля перевал? Или все еще в дороге? Каково это — так часто следовать по пути, который в любой момент может обернуться для тебя гибелью? Боится ли эта девочка смерти или не успела понять, что это такое?

А может, наоборот, хранит в себе память столь длинную, что смерть по сравнению с ней не больше, чем взмах ресниц.

Эх, снова загрустил Даня, вот бы сюда батюшку Леньку, ведро холодной окрошки, да и забыться до утра в философских беседах. Кто древнее богов? И куда те слиняли, лентяи этакие, бросив людей без пригляда?

Совсем заскучав без дела, Даня покрутил головой и увидел Потапыча, который, кажется, тоже не особо был занят, поскольку лениво плевался семенами огромного подсолнуха.

— Эй, — обрадовался Даня, быстро преодолел расстояние между ними и уселся рядом, — пойдем со мной на болота?

— Зачем это? — лениво буркнул тот.

— Ну а как же! Говорят, там живут вместе вьер и васса. Неужели не интересно познакомиться с такой изумительной парочкой?

— Не-а, — махнул нечесаными космами Потапыч.

— Да ты что! — ахнул Даня. — Это же небывалый союз, даже на месте ушедших богов я бы непременно вернулся, чтобы посмотреть на такое! А ты не хочешь чуть-чуть погулять по болотам.

— Так утопнем же, — засомневался Потапыч.

— Авось нет, — жизнерадостно ухмыльнулся Даня, отщипнул себе немного подсолнуха и первым направился с полянки.

Горыч встретил Полю с добродушной ворчливостью.

— Явилась, — передавая ей чашку чая из горных трав, заметил он. — А куда так спешишь? Некуда спешить. Покаталась бы по нашим местам подольше, мунны поди с ног сбились, разнося повсюду новости о твоих приключениях.

— Нет у муннов никаких ног, — поправила его Поля мягко и поймала себя на том, что Даня столько всего разного понарассказал ей о всяких духах, что она теперь и сама горазда про них байки травить, приди ей в голову такая охота. —

И что говорят?

— Говорят, — степенно заметил Горыч, — что ты с каким-то пришлым балаболом остановила пожар в Сытоглотке… А откуда у нас взяться пришлому? Неоткуда взяться. Вот и болтают всякое — мол, привезла ты балабола из-за перевала, а с чего ему такая честь? А почему другим за перевал нельзя?

Поля пила чай — горячий, терпкий, пахнущий горными травами, — и слушала Горыча с интересом. Что-то изменилось на КПП, где прежде было многолюдно и беспокойно. Местные торопились продать пушнину, серебро или ковры, скандалили в очередях, возмущались низкими ценами, которые установил князь.

Сегодня же здесь было тихо, а склады стояли пустыми, растопырясь наружу распахнутыми дверями.

— Не понимаю, — призналась Поля, — если мунны разносят слухи о том, что я привезла из-за перевала пришлого балабола, то почему желающие выбраться отсюда еще не штурмуют КПП?

Горыч ответил не сразу. Сначала он встал, достал из угла привязанный под потолком полынный веник, плеснул на него кипятку из чайника и помахал в воздухе, распространяя горький запах.

Стало быть, секретничать собрался, вот и распугал муннов, которые вполне были способны притаиться в любой тени.

— Ты, Поля, мне друг, — негромко сказал он, — да и Арра тебе должна нынче… Поэтому я скажу: это твой последний рейс, девочка. Так что сама решай, по какую сторону перевала ты останешься.

— Глупости, — отмахнулась она, подливая себе еще чая. — Ваши старейшины совсем спятили? Что будет, если они объявят полную независимость от князя? Снова останетесь без лекарств и всего необходимого?

— И какой нам проку от этих подачек? — вспыхнул Горыч, как вспыхивал любой человек по эту сторону перевала при упоминании Лесовского. — Одни унижения и обдираловка. Никогда мы не продавали украшения и керамику по таким бросовым ценам! Проще уж в землю закопать, чем даром раздавать… Старейшин давно злит это положение дел, а тут еще и слухи о том, что ты тайком привезла пришлого балабола. Если перевал не закрыть окончательно, то беспорядков не избежать. Кто-то обязательно попытается сбежать отсюда, а другие ринутся в Плоскогорье, чтобы поквитаться с князем.

— А наместник?

— А что наместник? Вон он, голубчик, в сарае связанный. Ты уж, Поленька, отволоки его вашему князю.

— Что? — тут Полю и в самом деле проняло. Отставив чашку, она неверяще уставилась на невозмутимого Горыча.

— Отволоки-отволоки, — кивнул он. — Так и скажи: забирайте свою шавку, дальше вы сами по себе, ну а мы сами по себе.

— Я не повезу живого человека через перевал, — отрезала Поля.

— Ну ты же притащила сюда пришлого балабола. — Спеленатого и усыпленного.

— Ха! Ты что же думаешь, у нас на какого-то наместника веревок не хватит?

Насупившись, Поля возразила:

— Духи Гиблого перевала жадные до крови, они добавляют своим жертвам небывалых сил. Никакие путы не удержат того, кто услышит их зов.

— Так мы это, по лбу ему зарядим, он и отрубится, — просто ответил Горыч.

У нее были снотворные руны — те, которые Постельный передал для Дани, — и Поля вполне могла налепить их на связанного наместника. Но как поступит князь после этого?

Одно ясно наверняка: ее привычная жизнь за рулем тяжело груженных фур подошла к концу. Верхогорье закрывает перевал, выбрав гордость и обрекая себя на тяжелую и трудную жизнь.

Поля не понимала целей князя Лесовского и не разбиралась в хитросплетениях политики. Однако, по ее мнению, не надо быть великим умником, чтобы догадаться: рано или поздно старейшины взбунтуются. Здесь, среди высоких гор и ледяных рек, кровь кипела в жилах, и все, что оставалось, — прямо держать плечи и высоко поднимать голову. Вольный дух, витавший по живописным ущельям, ускорял сердца и не способствовал терпению.

На уроках по истории Егорка учил, а Поля слушала: Верхогорье легло под княжескую руку совсем недавно, лет этак сто назад, и союз этот был все еще непрочен, многие были против подчиняться чуждым правилам, а наместники, которых князь исправно присылал в Лунноярск, так и не смогли внушить уважение и изо всех сил пытались запугать старейшин.

И вот теперь одного из них Поле предстояло вручить князю, как изрядно побитую молью шкуру.

— Ладно, — проговорила она медленно, — будь по-вашему, Горыч. Только давай упакуем наместника как следует и приклеим на него побольше снотворных рун. Авось мой последний рейс пройдет без трагедий.

Вот только сможет ли она потом вернуться обратно?

— Ух ты! — Даня восторженно застыл, глазея на могучее дерево, которое со всех сторон окружала чистая прозрачная вода.

— Да подумаешь, — не одобрил Потапыч, — ну дерево, ну вода. На что пялиться-то?

Даня только головой покачал, удивляясь чужой толстокожести. Неужели только его заворожило это удивительное сочетание монументальности и текучести, мощной древесной коры и неуловимой воды?

Ради этого стоило по пояс вываляться в болотной воде, заплутать, устать и как следует проголодаться.

Без сил опустившись на влажную траву, Даня легко коснулся хрустальной глади и привычно заворковал, призывая вассу показать себя. С легкомысленными водными девами у него всегда получалось ловчее, чем с нелюдимыми лесными духами.

Звонкими капельками пронесся вместе с ветром смех, и полупрозрачная фигура выступила на сушу, под босыми ступнями быстро натекала лужица. Даня сентиментально улыбнулся, вспомнив мокрые объятия Чуды и ее прохладные поцелуи. И все же сердце тосковало по теплу и живому пульсу под губами. Потеряв одну за другой связи с обеими семьями, он жил легко, ни к кому особо не привязываясь и кочуя с места на место. Опостылевшее проклятие огорчало его не слишком сильно — всякое в жизни бывает, не самый страшный расклад. Но здесь, в заколдованном гнездышке вьера и вассы, почему-то становилось нежно и грустно.

— Люди, — без особой приветливости проговорила васса, — такие проныры. Казалось бы — ты окружаешь свой дом болотами и чащобами, но все равно ведь кто-то да пролезет…

— Ух ты, прозрачная голая женщина, — изумился Потапыч. — Через нее же смотреть можно, как через окошко. Никогда такой чуды-юды не видел.

— Плохо глядел, — сказал Даня, — вассы в любой реке, в любом ручье или любой капле росы. Я порой даже боюсь выпить воды, как бы из кружки одна из них не выскочила.

Васса засмеялась, смягчившись:

— Какой надо быть недотепой, чтобы оказаться в кружке! Хотя я слышала про сестру, которая попала в бочку да и влюбилась в водовоза.

— А я слышал про вассу, которая влюбилась во вьера, — вкрадчиво заметил Даня.

— Ах, эти злокозненные мунны, — покачала головой водная красавица, отчего целый каскад брызг слетел с ее длинных волос. — Каких только сказок они не носят по свету! Мы просто два отшельника, которые уединились в поисках тишины и покоя.

— Вьеры и вассы не живут друг с другом, — не унимался Даня, в котором взыграло профессиональное рвение. Разговаривающий с духами он или кто? Должен понимать, что к чему.

— Не живут, — согласилась васса. — А почему? А потому что боги не велели. А где теперь боги? А никто и не знает. Бросили нас среди этих беспокойных людей. Повсюду вы шныряете, везде свой нос суете. Для чего пришлепали-то?

— Вот, — Даня ткнул пальцем в Потапыча, — человек ни разу вассы не видел. Замучил мольбами, покажи да покажи. Очень ему знать зачесалось, как это вы тут с вьером живете-поживаете.

— Я все думаю, — неожиданно поддержал его Потапыч, — если у водного и лесного духов родится младенчик, то кем он вообще будет? Мокрой деревяшечкой?

Могучая крона над их головами затрепетала листвой, словно в раздражении.

— Батюшки Леньки на тебя нет, — вздохнул Даня. — Духи — это капли силы ушедших богов. Они не рожают младенчиков направо-налево.

— А как тогда? — изумился Потапыч.

Васса и Даня переглянулись, словно имели дело с неразумным детенышем.

— Я очень давно теку, — сказала васса, — так давно, что видела, как реки меняют русла, как ручейки пробивают себе дорогу сквозь горы и как пересыхают озера. Сначала были люди, и люди придумали богов, а боги создали нас. Люди — вот начало всего, и духи приходят в этот мир по их желанию.

— Ага, — сказал Даня Потапычу, — я и сам давеча помог родиться двум гортам. Одному нормальному, а другому шалашному.

— А я появилась среди глухих лесов в крохотном пруду благодаря человеческой женщине, поделившейся со мной своей вечностью, — проговорила васса.

— Своей вечностью? — Даня, заранее очарованный будущей историей, поерзал, устраиваясь поудобнее, похлопал по кочке рядом, приглашая Потапыча тоже сесть. — Откуда в глухих лесах взяться бессмертной человеческой женщине?

— Она помнила этот мир молодым, — лицо вассы окуталось грустью. Обычно духи не знали привязанностей, но, кажется, умели испытывать благодарность. — Мир, в котором еще не было железа и стекла, но были камень и бронза. Мир, в котором еще не было богов, — ведь это она поверила в них так сильно, что создала их своей верой…

— О, злоязычные мунны, — прошептал Даня, ошеломленный, — первая жрица! Говорят, что боги одарили ее долгой жизнью, но она ушла вслед за ними.

— Она скрылась в лесу, и ее покой охраняли волки, — поправила его васса. — Вечность оказалась для нее непосильным бременем, и она освобождалась от нее капля за каплей, щедро раздавала людям и духам, вот почему я разменяла уже пятый век.

— Пятый век, — восхитился Даня. — Ого!

Обычные духи жили пару столетий, не больше, — ну, кроме итров. Уж те каменели монументально.

— И так мне все это надоело, что я основалась у корней одного ворчливого вьера, этого теперь вполне достаточно.

Крона снова зашумела, на этот раз ласково.

— Когда-то первая жрица служила богам и любила людей, отдавалась мужчинам и рожала детей, но устала от похоронных обрядов, — продолжила васса под тихий храп сморенного тяжелой дорогой Потапыча. — Прежде в ней царил вольный дух, и она играла с вассами и анками, дразнила шайнов, шпыняла муннов, подолгу беседовала с вьерами и тодисами. Но настало время, когда и духи стали покидать ее. И тогда она удалилась от мира… Да что мне тебе рассказывать! Ты ведь и сам носишь каплю ее вечности.

— Я? — переспросил Даня недоуменно, и тут сердце его перебултыхнулось в груди. До этого он слушал рассказ вассы как красивую, но далекую легенду. А теперь вдруг эта легенда стала его собственным прошлым. Раны, оставленные волками. Крохотная избушка в лесу. Дикая напуганная Поля. Мертвая старуха.

Да может ли такое быть?

— Последняя жрица отдала свои последние силы, чтобы спасти мою жизнь, — пробормотал он медленно. — Какая бессмысленная растрата!

— Она давно мечтала о смерти, — возразила васса. — А ты вон какой ладный и милый, так и хочется тебя одарить чем-нибудь.

— Но подожди, там была еще девочка!

— В те далекие времена, когда я текла возле ее избушки, не было никакой девочки. Только соломенная кукла, которая умела петь колыбельные. Первая жрица очень дружила с одной тьеррой. Век духов долог, но рано или поздно он тоже заканчивается. И после того как тьерра ушла, первая жрица собрала колосья пшеницы на ее поле и сплела себе куклу. Она сказала, что уж кукла-то никогда ее не покинет и станет ее последней спутницей.

— Она стала, — сказал Даня.

— Хорошо, — умиротворенно улыбнулась васса. Она провела мокрой рукой по Даниным губам: — Где ты подхватил эту гадость?

— Там, — неопределенно отмахнулся Даня. — Проклятие, поставленное на граните. Говорят, только итры могут знать, как от него избавиться.

— Ступай наверх, к Холодному каньону, там живет один итр, столь же древний, как и я, а может, еще древнее. Его тоже призвала в этот мир первая жрица, он поможет тебе.

— Холодный каньон, — прилежно повторил Даня. — Спасибо.

Наместник был совсем дряхлым, он служил в Верхогорье более сорока лет. В тот год, когда горы обрушились на Гиблый перевал и унесли с собой множество жизней, ставленник князя находился в Лунноярске и не смог вернуться к семье.

— Если подумать, — заметил Горыч, смачно приклеивая старику на лоб снотворную руну, — то он нам в ноги должен кланяться. Ведь мы отправляем его домой, — и он проверил крепость веревок.

— Пятнадцать лет прошло, — ответила Поля, — кто знает, обрадуются ли ему дома.

— Ну уж это и вовсе не наша печаль, — жизнерадостно объявил Горыч, похлопал Полю по плечу, навек прощаясь, и пошел поднимать шлагбаум.

А она еще раз посмотрела на наместника, закрыла багажник и села за руль.

Как-то встретят ее нынче злобные духи Гиблого перевала?