Соломенное сердце

Глава 28

Болело всё и везде, с лица, а особенно с губ, будто кожу содрали, глаза нещадно зудели, а в венах вместо крови, казалось, бежал кипяток, отчего внутренности скручивало узлом. Мир был погружен в кромешную тьму, и только ладонь Поли на его груди дарила нечто вроде чувства безопасности.

Если бы Даня очнулся в таком жалком состоянии в одиночестве, то испугался бы до нового обморока. Но Полин голос звучал спокойно и уверенно, а значит, дела его были не так уж плохи.

Жаль только, что ей пришлось столкнуться с шайнами, — Даня не специально, честно. Ему требовалось об этом сказать, но сил не хватало, да и уж очень мучительно было говорить. Сознание ускользало, хотелось провалиться в благословенное беспамятство, но одна упорная мысль не давала покоя.

«Близкая женщина, родная, та, после чьего предательства тебе будет так же больно, как было больно тому, кто проклял тебя», — вот что сказал древний итр.

Неужели речь шла не о Поле, а о княжне Кате? Достаточно ли боли испытал Даня, чтобы проклятие отступило?

Проверить это легче всего поцелуем, который или доконает его, или нет. Неразумно, безрассудно, до одури хотелось чуда.

— Пожалуйста, — взмолился он, потому что Поля никак не решалась исполнить его просьбу. Неудивительно, ведь она ничего не знала о словах итра, не понимала, что происходит. Поди решила, что Даня бредит.

Ах если бы, горько подумал он, она сейчас поцеловала его — просто потому, что он попросил, даже зная, что это может убить его, поддалась бы его сумасбродству, спятила вместе с ним, — он пошел бы за этой женщиной до самого конца света. Но разве его разумная Поля с ее непоколебимым спокойствием способна на такое?

И тут — он даже не сразу ощутил, а ощутив, не сразу поверил — его губы сначала согрело дыханием, а потом легко-легко Полиными губами. Пострадавшая кожа тут же взвыла, Даня едва успел удержать пронзительный скулеж, а потом понял: проклятие не сработало. Радость омыла его измученное тело с ног до головы, и он тут же заснул, совершенно счастливый.

Следующие несколько дней он почти все время проспал — все равно бодрствование с жидким питанием, повязкой на глазах, безо всякого движения, с ноющими венами и ожогами по всей физиономии не доставляло ни малейшего удовольствия. Долгие и запутанные сновидения приносили с собой чудные картины: вот соломенная куколка вырастает в огромное пугало, а потом горит, сжигая с собой золотистые пшеничные поля и весь мир. Вот маленькая девочка с разбитым лбом оборачивается злобной паучихой и плетет зловонную зеленую паутину, вот голова древней старухи превращается в арбуз и разлетается на розовые куски.

Уставая от кошмаров, Даня ненадолго просыпался, и тогда Поля пела ему колыбельные, желая развлечь и утешить. И он не решался просить ее перестать, потому что от этих песен становилось еще хуже. Даня сразу вспоминал про затерянную в лесу избушку и про то, как долго Поля не видела ничего, кроме нее. Вспоминал он и о том, как ненавидела она теперь всякие стены, и о том, что она вышла за него замуж лишь для того, чтобы с ним вместе бродяжничать. Ей нравился не столько сам Даня, сколько его образ жизни, и почему-то это его расстраивало куда сильнее, чем раньше. Должно быть, яд княжны Кати, попавший в кровь, отравлял и душу. А может быть, эти пресловутые кровные узы рвались вот так — с мясом, болью, страхом и отчаянием.

Он не считал дней и ночей, все слилось в один сплошной мрак, но вот наступил тот миг, когда женский голос, который Даня и прежде иногда слышал, деловито произнес:

— Ну что же, Поленька, давай посмотрим, что у твоего благоверного со зрением. Мальчик мой, только не открывай глаза резко.

Даня вообще мог бы их не открывать — мир не представлялся ему сейчас таким уж симпатичным, — но привычно промолчал, погруженный внутрь себя.

Полина рука успокаивающе лежала поверх его.

Легкая повязка, пропитанная то ли травами, а то ли мазью, исчезла. Даня несколько секунд помедлил, потом неохотно подразлепил ресницы, и в его глаза тут же кто-то капнул холодного лекарства. Он сморщился, быстро пожалел об этом — обожженную кожу лица стянуло, — а потом попытался снова.

В комнате было почти темно, и только одна штора совсем немного пропускала внутрь тусклый вечерний свет. Над Даней склонялась кудрявая женщина средних лет, зачем-то топыря перед самым его носом пятерню.

— Сколько? — спросила строго.

— А?

— Сколько пальцев я показываю?

— Моя прекрасная хозяйка, — с усталым профессиональным мурлыканьем начал он, — я вижу достаточно хорошо, чтобы заметить вашу доброту, а еще шайна и тодиса, стоящих за вашими плечами.

— Правда? — удивилась Поля.

Даня повернул к ней голову — и порадовался тому, что не ослеп. Грустно было бы коротать свой век, не любуясь этой круглой мордашкой.

— Да, — сказала кудрявая женщина, — за одним моим плечом смерть, за другим — здоровье. Это монастырь ушедшего бога Лорна, место, где удача и поражение могут настигнуть тебя безо всякого предупреждения. Я его настоятельница, Ольга.

— Ого, — уважительно сказал Даня. Не каждый сможет преспокойно жить с шайном за спиной.

— А я почему не могу рассмотреть никаких духов? — нетерпеливо спросила Поля. — Твоих шайнов я прекрасно видела.

— Это потому, что я твой муж. Мои шайны — твои шайны. А чужих обычные люди не замечают.

— Жаль, — сморщила носик Поля, — духи смерти красивые.

— Многие очаровываются, — согласился Даня.

— Что же, — настоятельница Ольга поднялась, — наш монастырь отличается от других. Здесь нет монахов и послушников, люди вольны приходить и уходить, когда им вздумается. Мы даем кров всем нуждающимся, но не задерживайтесь у нас слишком долго. Забирайте своего батюшку Леонида и проваливайте, как только станет полегче.

— Нашего батюшку Леонида? — переспросила Поля. — Разве он не ваш, священнослужительский?

— Не думаю, что вы хотите вникать в богословские дискуссии, — хмыкнула настоятельница. — Дара дарит жизнь, Мира заботится об умерших, и только Лорн, бог перемен, проходит с нами весь путь от колыбели до могилы. Глупо не понимать очевидного, а ваш батюшка Леонид… — она осеклась, явно разгорячившись. Кажется, богословские дискуссии в этих стенах проходили весьма бурно.

— А шрамы? — спросила Поля. — Шрамы от ожогов останутся?

— Или да, или нет, — пожала плечами настоятельница. — Мы тут не любим давать прогнозы.

И она ушла, тихо притворив за собой дверь.

Даня тут же снова смежил веки, изрядно утомленный такой длинной беседой. Сон уже почти окутал его, как новая тревога кольнула в груди.

— Если шрамы останутся, я буду меньше тебе нравиться? — спросил он с опаской.

— Конечно, — без колебаний ответила Поля. — Ты красивый, на тебя приятно смотреть. А если будут шрамы, то может стать не так приятно.

Эта ее беспощадная честность. Даня и сам пожалел, что спросил.

Кровь постепенно успокаивалась, ожоги затягивались, а кошмары отступали. Как-то Даня попросил зеркало и угрюмо обозрел свою физиономию. Кожа зарастала неравномерно, и от губ разбегались тонкие ниточки-молнии — на память о проклятии, видимо.

— Похоже на мрамор, — заметила Поля, увидев его расстройство.

Она валялась рядом на кровати с книжкой заповедей бога Лорна. Поля так мало знала об этом мире, что каждую минуту старалась узнать побольше, с помощью книг или разговоров.

— На симпатичный мрамор или мрамор — обычный булыжник? — уточнил Даня.

Поля подняла глаза от книги.

— Это важно? — спросила она. — Твоя внешность?

— Очень, — серьезно ответил Даня. — Проклятие снято, Полюшка. Теперь мы можем целоваться сколько влезет, ну и все остальное тоже. Наконец-то станем обычной семейной парой, как полагается.

— Ладно, — легко согласилась она и перелистнула страницу. Ни волнения, ни смущения.

Разочарованный всем на свете, Даня выбрался из кровати и, чуть пошатываясь, поплелся на поиски батюшки Леньки. Ему срочно нужно было выпить и закусить богословскими дискуссиями.

— Ну а что настоятельница, — батюшка ловко подцепил соленый огурчик, — сурова и несправедлива. Толку молиться одному-единственному Лорну, если божья сила в триединстве?

— Угум, — поддакнул Даня. — Зачем ты вообще сюда приперся?

— По теологическим причинам… Ну и еще поизносился я, Даня. Люди совсем безбожниками стали, не подают на молитвы.

— На утробу твою не скидываются, — Даня ухмыльнулся. — А вот скажи мне, отец, есть ли молитва от соломенного сердца?

— Ты мирские дела к божьим не приплетай, — осудил его батюшка.

— В смысле — не приплетай? — возмутился Даня. — А кто все это затеял? Первая жрица. Она, считай, вообще всех намолила — и богов, и духов. А мне теперь мучайся от неразделенной любви, да еще и духовное лицо отказывает в помощи. А к кому идти простым смертным?

— Кто же замыслы первой жрицы перешибет, — проворчал батюшка, но задумался.

Даня ему не мешал, сидел себе тихонечко и на звездное небо любовался.

— Человек! — вдруг провозгласил батюшка, да так громогласно, что Даня вздрогнул. — Вот кто был в начале времен и кто останется после! Боги приходят и уходят, а люди живут себе как ни в чем не бывало.

— И что это значит?

— Что ты сам кузнец своего счастья, — захохотал батюшка, совершенно гордый собой: вон как вывернулся.

— Пусть тебе мунны на молитвы подают, — рассердился Даня.

— А ты чего хотел? С наскоку завоевать девушку, просто так, пальца о палец не ударив?

— Не девушку, а жену.

— Тем более.

Вот ведь. Поговорили, называется.

Поля уже спала, когда Даня вернулся.

Присев на краешек кровати, он шепнул монастырскому горту, и мягкие золотистые искорки вспорхнули рядом с ее головой.

Растрепанная косичка, рот чуть приоткрыт, ладошка под щекой.

Она ведь не откажет ему, отзовется спокойно и просто, а если и не будет дрожать в его руках, как тогда, в пещерах, то что с того? Вассы тоже не пылали огнем, а он даже получал удовольствие от их мокрых ласк.

Почему же теперь Дане казалось, что если он овладеет Полей сегодня, то возненавидит и себя, и ее?

Застонав от бессилия, он брякнулся на самый край кровати, закутавшись в отдельное покрывало. Нет, так дальше жить нельзя. Напрасно ему казалось, что он сможет примириться с Полиным безразличием, — какая в самом деле разница, любит тебя женщина или нет, хочет или нет? — но нет, примириться не сможет, а разница велика и неподъемна.