Средство от Алкивиада

ГЛАВА XIII

На следующий день перед уроком истории мы установили мисюрку на кафедре на подставке, которой обычно пользуются шляпники, чтобы их продукция выглядела более эффектно. После этого мы направились в канцелярию за Алкивиадом и помогли ему забрать изображение Хаммурапи, карты Месопотамии и Ассирии, образцы вавилонской скульптуры и таблицу, иллюстрирующую клинопись. Мы ни словом ему не обмолвились о нашей экспедиции в Черск. Это был наш сюрприз. Пендзелькевич и Слабый в качестве дежурных выдолбили кое-какие сведения о первых Пястах, чтобы по этой теме можно было запустить соответствующего Морского Змея и отвлечь внимание Алкивиада от Вавилона и его темных дел.

Дрейф был подготовлен безупречно, и, таким образом, никакие знаки ни на земле, ни на небе не предвещали нам новой катастрофы.

Войдя в класс, рассеянный, как обычно, Алкивиад в первую минуту ничего не заметил и со спущенными на нос очками направился прямо к кафедре. Он уселся и только тогда обратил внимание на красующийся перед самым его носом необычный экспонат. Он взял его в руки, оглядел со всех сторон, пощупал, а потом как-то странно посмотрел на класс.

Мы гордо улыбались, глядя ему в глаза.

Наконец он спросил:

— Что это?

Мы торопливо подали знак Пендзелю. Пендзель поднялся с тем, чтобы начать дрейф.

— Это мисюрка, пан учитель.

— Мисюрка?

— Да, мисюрка. Мы производили небольшие раскопки неподалеку от Черска.

— Вы? — Алкивиад онемел.

— Да, мы. «Земля накапливает прах и исторические экспонаты…» Это наше хобби. Нас давно уже интересует история Пястов, а особенно мазовецких Пястов.

— И вы это откопали?

— Ну… не совсем откопали. Мы прервали наши труды, потому что нам как раз попался один почтенный крестьянин, который выпахал эту мисюрку еще осенью и уступил ее нам по сходной цене…

— Вы говорите, что это было в окрестностях Черска?

— Да.

— Это очень грустно, — сказал Алкивиад.

— Почему?

— Вы пали жертвой мошенничества.

— Мошенничества?

— Ваш крестьянин — мошенник или, выражаясь иначе, жулик, который обманывает наивных туристов и собирателей древностей. Об этом прохвосте из Черска я уже слыхал. Это не мисюрка.

Наступила неприятная минута для всего класса, и особенно для нашей компании, тем более что эта дрянь Бабинич тут же злорадно захихикал.

— А вы в этом уверены, пан учитель? — спросил огорченный Засемпа. — Ведь она выглядит так старо и благородно…

— Действительно, — ответил Алкивиад, — это, если я не ошибаюсь, довольно архаичная сетка. В наши дни сетки делают из более тонкой проволоки или из синтетических материалов.

— Так, может быть, она все-таки древняя? — спросили мы с надеждой.

— В настоящее время она всего только устаревшая. Однако если вы продержите ее еще сто лет, то она наверняка приобретет и музейную ценность, — улыбнулся Алкивиад, поглядывая на часы. — Ну, а пока что я предлагаю вернуться к нашему уроку. Времени у нас мало, а согласно решению педагогического совета, мы обязаны одновременно с текущим материалом повторять и задолженность за предыдущие классы.

Нас охватила паника. Итак, все пропало! Весь труд нашей экспедиции и так старательно подготовленный дрейф — все пошло прахом.

Казалось, что уже ничто не в состоянии нас спасти от позорного возвращения к Вавилону и темным его делам, как вдруг именно в этот момент… Да, именно в этот момент Пендзель проявил хладнокровие и находчивость, достойные воспитанника нашей знаменитой школы. Его обычно торчащие уши задвигались, а лоб сморщился, что было несомненным признаком того, что мозги его работали в ускоренном темпе.

— Ты почему стоишь, стоик? — спросил Алкивиад.

— Пан учитель, — Пендзель с героическим усилием посмотрел на него, — а правда… а правда, что Болеслав Храбрый приказал выбивать зубы тем, кто не хотел поститься?

Мы окаменели от изумления. Пендзель, наверное, просто рехнулся. В напряжении мы ожидали, что из этого выйдет.

Алкивиад потер лысину и озабоченно глянул на Пендзелькевича.

— И это все, что тебе удалось запомнить из истории Пястов, мой мальчик?

— Нет, не только, пан учитель, — ответил Пендзелькевич и торопливо, будто только и дожидался этого момента, выложил все, что он зазубрил ради дрейфа: о плане объединения западных славян, о войне с германским императором, об Оттоне Третьем; а потом тут же поднялся Слабый и заговорил о Гродах Червеньских, о мире в Будзишине, о возведении Болеслава на королевский престол, об организации рыцарской дружины. Хотя они говорили довольно сбивчиво, но все же произвели впечатление. Потом они перешли к наследникам Болеслава Храброго и опять тараторили, как нанятые.

Алкивиад сошел с кафедры, остановился у первой парты, заложил руки за спину, выпрямился вопреки своей обычной «наклонности» и испытующе глядел на нас. Мы и не предполагали, что он способен так смотреть. Казалось, что его взор пронизывает нас насквозь…

— Достаточно! — наконец сказал он.

Слабый и Пендзель испуганно замолкли. Воцарилась напряженная тишина. Мы тряслись от страха, полагая, что Алкивиад разгадал наши планы. Но минуту спустя он заговорил:

— Это не относится к уроку. Мы отошли от нашей темы. Ну хорошо… — Он будто бы заколебался. — Я мог бы на это согласиться… Да, мне кажется, что я мог бы на это согласиться, — задумчиво повторил он. — Давайте поговорим серьезно. Все равно я собирался с вами серьезно поговорить… Я наблюдаю вас семь дней, — он вытащил блокнот и сверился, — простите… восемь дней. И я наблюдаю явление… Да, вполне очевидное явление, хм, так сказать, внезапной моральной активизации. Достаточно упомянуть ваше поведение во время этой злосчастной экскурсии в Дом молодежи, ваше отношение к Катону и… и ко мне лично. Наблюдаю я у вас также и явление научной активизации, которая — хотя и приводит к некоторым неточным выводам — поражает все же своей глубиной и дотошностью. Достаточно упомянуть здесь ваши археологические поиски, а также интерес к эпохе Пястов, которая так тревожит коллег Пендзелькевича и Слабинского. Признаюсь, что уже более тридцати лет мне не приходилось быть свидетелем столь резких, я бы даже сказал, революционных изменений в поведении молодежи.

Любознательность, проявленная вами, безусловно говорит о том, что мы сталкиваемся здесь с мыслительным процессом. А это довольно редкое явление в легионах моих учеников, — я привык ценить… Да, я привык ценить его. Поэтому… — тут Алкивиад сделал мучительную паузу, — поэтому я хотел бы обратиться к вам с определенным… предложением. Что бы вы скавали, если бы я предложил вам заключить триумвират?

— Триумвират? — Мы встревожено зашевелились.

— Да, я не вижу причин, которые помешали бы нам заключить триумвират. Хотя, верно, мы еще не проходили с вами римской истории, и вы наверняка не представляете себе, что это такое — триумвират. Это договор трех выдающихся государственных мужей о том, что они будут оказывать друг другу помощь в достижении своих политических целей. Иными словами — тройственный договор.

— Тройственный?

— Я имею в виду вас, себя и Катона. Пендзель хотел было что-то спросить, но Алкивиад продолжал:

— Нет, это не шутка. Катон будет нашим молчаливым союзником и свидетелем. Он будет напоминать нам о принципах нашего соглашения. Скажу вам, кстати, что я уже давно не вступал в соглашения ни с одним из моих легионов. — Он устало посмотрел в окно. — Я уже не думал, что мне еще когда-нибудь придется вступить в него, но мне кажется, что с вами я мог бы его заключить… Что вы на это скажете?

Мы выглядели довольно растерянно. Алкивиад странно прищурился, и мы никак не могли понять, что за всем этим кроется: шутка, безумие, а может быть — западня? Но прежде чем мы успели что-нибудь брякнуть, Алкивиад снова заговорил:

— Вам хочется знать, в чем будет состоять наше соглашение? Так вот — в обмен на вашу хорошую историческую форму, я буду вести себя с вами не как с обычными школьниками, а как со свободными искателями правды. Никаких опросов на отметку, никакой зубрежки. Просто небольшой обмен мнений в приятном ученом кругу, разрешение сомнений, прогулки и исторические экскурсии… Подходит это вам?

Мы растерянно переглядывались. Конечно, это нам подходило, но неужели же Алкивиад говорит всерьез… Это просто какая-то шутка. А если… К сожалению, мы не знали его настолько, чтобы сразу разобраться: шутит он или нет. Правда, по картотеке чувство юмора у Алкивиада получило высокую оценку, но кто поручится, что он шутит именно в данную минуту. А если он не шутит (нас прохватил холодный пот)… потому что, если он не шутит, — горе и ему и нам! Неужели он всерьез нам поверил? Это может привести к страшным последствиям. Ведь в конце концов обнаружится, что мы… Нужно его немедленно вывести из заблуждения, но кто на это отважится? Кто наберется смелости?… Это превыше наших сил.

Мы беспомощно ерзали на скамьях: я, Пендзель, Слабый и Засемпа. Мы не знали, что нам делать. Об этом в СОТА не было ни слова.

Но класс не волновали сомнения подобного порядка. Глупые близорукие щенки! Они, по-видимому, восприняли все это как великолепную победу средства, потому что после первой минутной растерянности послышались возгласы одобрения. Однако я заметил, что Алкивиад смотрит на нашу четверку, и это еще больше смутило меня.

— Пендзелькевич, — произнес он наконец, — у тебя имеются какие-нибудь возражения?

— Нет… с чего бы… — пробормотал тот смущенно.

— Следовательно, мы заключаем соглашение?

— Заключаем, — беспомощно согласился Пендзель, а весь класс поддержал его исполненными энтузиазма воплями.

— Тогда я призываю Катона в свидетели, — произнес Алкивиад. — Договор я считаю заключенным. А теперь мы можем и порассуждать, как свободные искатели правды. Теперь спокойно разрешим возникшее у тебя, мой мальчик, сомнение. — Он остановился перед Пендзелькевичем. — Ты извлек Болеслава из глубин веков, поставил его перед собой, и он показался тебе жестоким. Но можно ли так поступать? Человек, вырванный из своей эпохи, непонятен для людей других эпох, как непонятно было бы строение рыбы для того, кто никогда не видал воды. Ведь он не поймет, зачем рыбе плавники, хвост, жабры… Человек не может существовать в отрыве от своего времени. Если судить только с сегодняшней точки зрения, даже величайшие люди истории не устояли бы перед таким судом. Пифагор не пользовался электронным мозгом и не знал даже счетной машины, но разве это означает, что он был глупее сегодняшнего кассира или счетовода? Коперник не подозревал о существовании планеты Нептун, о которой теперь знает любой ученик, но разве это означает, что он не был великим астрономом? На роскошном пиру у Вежинека величайшие монархи ели мясо просто руками. Но разве это означает, что они были плохо воспитаны? Ваши поступки тоже не будут понятны через тысячу лет, и я полагаю, что факт таскания коллеги Бабинича за ухо, который имеет место в настоящее время на последней парте у окна, будет расценен как проявление варварства у молодежи двадцатого столетия. Люди поняли это уже давно. Вы, конечно, читали Дон-Кихота. Хотя прошло всего лишь каких-нибудь сто лет со времен средневековья, рыцарские обычаи, которые пытался соблюдать этот бедняга, и поступки, вполне нормальные для людей прошедшей эпохи, делали его в глазах современников просто безумцем. Вот мы и будем учиться с вами пониманию людей прошедших времен. В этом-то и заключается одна из главных задач истории.

Дрейфовал Алкивиад блестяще. На этот раз мы поняли, что нас миновал Вавилон и темные дела его. Мы слушали его с интересом, без принуждения и без невыносимого нервного напряжения, которые так портят любой урок. Да это, собственно, и не было уроком! Это был самый великолепный дрейф из всех, которые случалось видеть нашей знаменитой школе. Сам Шекспир остолбенел бы от изумления. Алкивиад говорил один и только иногда спрашивал, что мы думаем по тому или иному поводу. Он говорил о вещах, которых не было в учебнике. Никогда еще он так с нами не разговаривал! Весьма возможно, что в результате БАБа он считал нас более умными, чем мы были на самом деле, но нам нисколько не мешало то, что мы порой не все понимали, ибо это было похоже на блуждание в лабиринте с проводником, в руках у которого волшебная лампа. Время от времени лампа эта разгоралась ярким светом, и тогда из темноты выплывала красочная картина. Иногда лампа пригасала, и мы ничего не видели, но чувствовали, что стоим подле незнакомой двери, достаточно только протянуть руку, мы отворим ее, и перед нами откроется великолепное зрелище… Я чувствовал вкус тайны. А это было приятное чувство. Я давал себе клятву, что когда-нибудь я еще вернусь сюда и разгадаю тайну окончательно.

Голос Алкивиада доносился ко мне откуда-то издалека. Собственно говоря, я и не слушал его. Я только смотрел на те картины, которые открывались передо мной в глубине лабиринта, а голос его, приглушенный и неназойливый, доносился ко мне как будто бы из-за стены или из невидимого репродуктора. Ведь Алкивиада там со мною не было. Я блуждал один по лабиринтам того времени, когда жили ОНИ. Мне казалось, что я — тоже один из НИХ, и ИХ поступки уже не казались мне странными.

Я видел их, резких и несдержанных, хватающих пищу с блюд просто руками, держащих руки над огнем, сжимающих раскаленное железо, кающихся, молящихся, постящихся, преданных до последнего вздоха, неистовых, боящихся духов, колдовства, заклятий, лешего Боруты и дьявола болот — Рокиты, идущих с топором на медведя, выступающих втроем против трех сотен врагов… Чрезвычайно просто вершащих добро и зло. Похожих на больших детей. Взрослых людей, но верящих в гномов, великанов, драконов и колдуний, во все дива дивные, которые теперь живут только в сказках…

Внезапно свет погас, и лабиринт со звоном разлетелся на мелкие осколки. Засемпа больно толкнул меня в бок.

— Ты что? Уснул, что ли?

— Откуда ты взял?

Из коридора до меня донесся топот и гомон учеников, выбегающих на перемену. Пендзель сворачивал карты Месопотамии и Ассирии. Слабый снимал таблицу с образцами клинописи, фотографии вавилонских статуй и портрет Хаммурапи. Опять все было, как обычно… Хотя не совсем обычно. Шла осада кафедры. Алкивиад тщетно пытался прорвать кольцо окружавших его ребят. А когда ему наконец удалось пробиться в коридор, тут же организовалось стихийное шествие.

Впереди несли карты, потом — портрет Хаммурапи, потом — таблицы со скульптурами и клинописью, потом — портфель Алкивиада, а в конце над морем светлых и темных чубов с достоинством раскачивалась лысина Алкивиада. Осмелюсь заявить, что шествие это было триумфальным.

Только один Засемпа оставался на месте с непонятным выражением на лице.

— Чего это ты такой кислый? — спросил я. Он пожал плечами и горько усмехнулся.

— Чем ты недоволен? Ведь Алкивиад дрейфовал.

— А что толку? Он-то дрейфовал, но и вы — тоже. А разве мы ради этого старались?

— Я не совсем тебя понимаю. Ведь все было разыграно по плану. Говорили только дежурные — Пендзель и Слабый. Если память мне не изменяет, никто, кроме них, особенно не старался.

— Да, но все слушали. И ты видел, как слушали?! Все. А мы ведь использовали СОТА как раз для того, чтобы не слушать, чтобы мы были свободны именно от обязанности слушать.

— Это-то правда, — пробормотал я. — Но согласись сам, что это все-таки не было уроком. Разница есть… Слушали просто потому, что нам этого хотелось. Нас ведь никто не заставлял. Могли бы и не слушать.

— Конечно, могли, — вздохнул он, — но, видишь ли… здесь что-то не так… Это было не то, о чем я думал, — добавил он, явно разочарованный.