Средство от Алкивиада

ГЛАВА XVI

Ранним утром, когда я еще лежал в постели, ко мне пришел Засемпа.

— Я хотел тебе что-то сказать, — начал он неуверенно, — я думал, что ты уже встал.

— Нет, пока еще лежу.

— Как тебе спалось?

— Отлично. Мне приснился приятный сон.

— Приятный? — Засемпа поглядел на меня с изумлением.

— О, да. Мне приснился танец. Бал выпускников школы. По этому поводу Венцковская зажарила всю свою птицу и подала ее на стол. Вонтлуш Первый играл танцевальные мелодии на контрабасе. Было очень весело. Дир танцевал со Жвачеком, Рончка — с вице-министром.

— А Алкивиад?

— Перестань ты меня мучить своим Алкивиадом.

— А ты разве не думал о том деле?

— О каком?

— Об Алкивиаде? Я рассмеялся.

— Я? Пусть конь Цицерон думает — у него голова большая. Я не могу брать на себя ответственность за халатность гога. Наше дело вытворять разные штуки, а задача гогов — нам не верить и мешать.

Засемпа был потрясен.

— Я не знал, что ты такой, Чамча.

— Какой?

— Черствый.

— Я не вижу причин, чтобы раскисать. Что, собственно, произошло? Мы просто вернулись к исходному пункту. Сыграем в макао?

Засемпу даже передернуло.

— Что-то у меня нет охоты.

— Засемпа, ты разложился. Я не думал, что на тебя это так скверно подействует. Ты наверняка плохо спал. У тебя красные веки.

Засемпа смутился:

— У меня всю ночь болел зуб.

— Это очень огорчительно, — сказал я.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — пробормотал Засемпа.

— Иди, — сказал я. — Нет, погоди! Я не могу отпускать тебя в таком состоянии. Что ты намерен сегодня делать? Мне кажется, что тебе следовало бы поразвлечься. Небольшой гигиенический нагоняй пошел бы тебе на пользу. Может, пойдешь к тем, из Элка?

— Ты что — с ума сошел? Зачем?

— Разыграешь этих пентюхов. Скажешь им, что тебя прислали, чтобы ты проводил их в музей. Отправишь всю компанию в музей, и нас оставят в покое. А еще лучше — погрузи их на пароход и пусти вниз по течению до самого Плоцка. Или вверх до Черска. Посетишь заодно еще раз крестьянина-археолога — посмотришь, а вдруг этот добрый дяденька выпахал что-нибудь новенькое… Можно, правда, еще похитить Алкивиада. Как ты полагаешь?

— Что у тебя за мысли, Чамча? — Засемпа испуганно попятился к двери. — Я тебя не узнаю! Ты, наверное, тронулся от переживаний.

— Подожди, ты ведь хотел мне что-то сказать.

— Нет, теперь уже не хочу.

— Я вижу, у тебя все еще болит зуб.

— Привет!

— Привет, и советую сходить к зубному!

Как только двери за ним захлопнулись, я вскочил с постели, торопливо оделся и, оглядываясь по сторонам, чтобы не наткнуться на кого-нибудь, помчался в школу.

Алкивиада я застал в маленьком кабинетике рядом с учительской. Увидев, что он один, я с облегчением перевел дух. Уроки только что начались, и все преподаватели уже разошлись по классам.

— Добрый день, пан учитель.

— Кто это? — Он даже не поднял головы, склоненной над кипой тетрадей.

— Чамчара из восьмого «А».

— Что? Уже? Экскурсия ведь только в десять.

— Да, пан учитель, но я… я… — Я замялся.

— У тебя какое-нибудь дело?

— Вроде этого… — Я переминался с ноги на ногу. — Я как раз пришел…

— По поводу эпидиаскопа? Завтра у нас будет небольшой материал по Помпее.

— Дело не в эпидиаскопе…

— Я знаю, вы предпочли бы фильм, но на этой неделе не получится. Зато в понедельник…

— Я не по поводу фильма, а по поводу…

— По поводу кружка? Не волнуйся, мой мальчик. В кружках поначалу всегда бывают трудности, но потом все как-то утрясается.

— Конечно, пан учитель, но не в этом дело… это скорее касается вас, пан учитель.

— Вопрос касается нашего договора? — спросил он, перекладывая тетради.

— В некотором смысле.

— У вас какие-нибудь претензии? — Он говорил, все еще не глядя на меня. — Возможно, я что-нибудь упустил, в чем-то отклонился, забыл о чем-нибудь или чего-нибудь не заметил? Заранее прошу прощения, мой друг. Я, Чамчара, превратился в титана труда. Видишь ли, я заключил дуумвират с восьмым «Б» и наверняка заключу его также и с классом «В». По нашей школе разгуливает ветер истории, как выразился наш дорогой директор. К сожалению, ветер — это мука для мельниц. Погляди-ка на эти исторические работы. В каждой из них по меньшей мере десять страниц, а есть и по двадцать. И я являюсь той мельницей, которая должна перемолоть весь этот урожай…

Я смотрел на него с сочувствием. Его разговорчивость и оживление свидетельствовали о том, что он сегодня в великолепнейшем настроении. «Как же мне ему признаться», — подумал я с тревогой.

А он тем временем продолжал:

— Да, мой дорогой Чамчара, а тут еще приближается конец четверти, и у нас каждый день собрания, но окончательно прикончат меня экскурсии. Все легионы позавидовали Восьмому. Ими овладел дух странствий, что отнюдь не удивительно, поскольку сейчас весна. Однако то, что происходит этой весной, совершенно немыслимо. Не думается ли тебе, что такая весна достойна того, чтобы быть воспетой в эпопее, подобной «Пану Тадеушу»? К сожалению, мой дорогой мальчик, я подозреваю, что мне суждено увидеть лишь одну такую весну по той простой причине, что я, пожалуй, ее не переживу…

Я содрогнулся.

— Пан учитель…

— Ты вздрогнул, Чамчара. Ты чем-то взволнован, мой мальчик. Возможно, ты вообразил, будто я сейчас намекнул на Пуническую войну, которую я веду с пани Калино за зал на втором этаже, аннексированный жалкими географами. О нет, не бойся! Ганнибал в юбке не сможет победить! Если я чего и опасаюсь, то только того, что паду жертвой «supplicium rotae» сиречь — колесования. Как тебе известно, во времена средневековья это была самая распространенная пытка. Несчастную жертву привязывали к колесу… Пытка эта, правда, в более утонченном виде сохранилась и до наших дней. Я предчувствую, что меня ожидает именно такой конец. С той только разницей, что меня будут привязывать ко многим колесам и кружкам одновременно, поскольку в старших классах организованы два новых кружка историков. Юноши эти настроены весьма агрессивно. Они решили пересмотреть некоторые традиционные взгляды. И, видишь ли, Чамчара, я трепещу от страха. Пересмотр традиций, перелицовка их — вещь опасная, не все можно перелицовывать. Но разве можно гасить научный огонь в молодых сердцах? Это было бы очень жестоко. Это все равно что ломать ветви на цветущей яблоне.

Алкивиад наконец поднял голову от тетрадей и с пером в руке, так и застывшим в воздухе, загляделся на цветущий сад.

Я смотрел на него с сочувствием. Несчастный даже не подозревал, что через минуту все его спокойствие будет уничтожено более основательно, чем Карфаген.

— Я очень сожалею, — сказал я, — но дело здесь вовсе не в каком-нибудь нарушении или отклонении с вашей стороны, пан учитель.

— А в чем же дело?

— Просто в связи с сегодняшней экскурсией я хотел бы…

— Понимаю. Ты хотел бы предложить свой маршрут.

— Нет, я, скорее, хотел бы кое-что объяснить… — Я опять запнулся…

— Какие-нибудь неясности?

— Здесь, скорее, ошибка.

— Что-нибудь не получается? Какие-то трудности?

— Назовем это беспокойством..

— Беспокойство перед экскурсией?

— Да.

— Научное беспокойство — это процесс творческий, — спокойно заметил Алкивиад.

— Я боюсь, что наше беспокойство не носит научного характера.

— Следовательно, беспокойная совесть?

— Это можно назвать и так. Дело в том… — Я откашлялся. — Я не хотел бы, чтобы вы, пан учитель, меня неправильно поняли и подумали о нас плохо… Дело в том, что мы в самом начале учебного года предприняли некоторые тактические маневры.

— Тактику очень высоко ценили уже в древности.

— Совершенно верно, пан учитель, так вот мы как раз и исходили из тактических соображений.

Кто-то постучал в двери учительской.

— Посмотри, кто там, и скажи, чтобы мне не мешали, — сказал Алкивиад.

Я пошел в учительскую, открыл двери и оказался лицом к лицу с Засемпой, Пендзелькевичем и Слабым.

Мне сделалось плохо. Все они смотрели на меня враждебно.

— Вот он! — проворчал Пендзель. — Значит, он все-таки здесь!

— Я подозревал, что он способен это сделать! — Слабый даже засопел от возмущения. — Все на нас сваливает!

— Хочешь за наш счет выйти чистеньким перед Алкивиадом? — прошипел Засемпа. — Значит, так? Когда я был у тебя, ты всячески выкручивался!… А сам потихоньку… Ты же предатель! Жулик!

— Чамча всегда был двуличным, — сказал Слабый.

— Я вам все объясню, — простонал я, — только дайте мне хоть слово сказать! Я решил пожертвовать собой. Мне не хотелось вас впутывать, и я решил, что сам все утрясу.

— Ты подло врешь, Чамча! Сегодня утром ты проявил полное отсутствие человеческих чувств, показал свой отвратительный моральный облик!

Не обращая внимания на мои протесты, они ворвались в кабинет.

— Пан учитель, — вопили они, — что здесь делал Чамча?

— Чамчара пришел сюда донимать меня.

— Он… он уже сказал вам?

— Кое-что.

— Вы ему не верьте, пан учитель! Мы не имели в виду ничего плохого. Мы исходили исключительно из тактических соображений, — брякнул Засемпа, поглядывая на меня исподлобья.

— Дипломатических, — добавил Пендзель.

— Гигиенических, — добавил Слабый.

— То же самое говорил и Чамчара, — растроганно вздохнул Алкивиад, возвращаясь к своим тетрадям. — Но я так толком и не пойму, что вам нужно.

— Дело в том… собственно говоря, дело в том, что… — начал было Засемпа и запнулся.

— Видишь, пижон, ты уже заткнулся, — прошептал я, оттаскивая Засемпу за рукав назад. — Нечего вам было и соваться сюда, я бы все сам утряс.

— Все рассказал бы? По-честному? — Он все еще колебался, глядя на меня.

— В таком положении Алкивиада может спасти только наше признание. Иначе он, как несмышленый младенец, шагнет в пропасть.

— А когда я хотел сегодня утром с тобой как раз об этом потолковать, ты вообще не хотел разговаривать, валял дурака и проявлял моральное разложение.

— Это правда. Я проявил моральную слабость потому, что не хотел, чтобы вы приперлись сюда и морочили голову Алкивиаду. Это претит моему взыскательному слуху. К тому же необходимо обладать хоть небольшими политическими способностями и дипломатическим тактом, на которые боженька для вас поскупился.

— Это что еще за диспуты? — встревожился наконец Алкивиад.

— Мы как раз разрабатываем линию поведения, пан учитель, — ответил я.

— И долго это будет продолжаться?

— Мы уже готовы. Так вот, дело в том, что мы действовали умышленно.

— Да, вполне умышленно, — крякнул Засемпа.

— И планомерно, — добавил я.

— Преднамеренное или умышленное действие, — спросил Алкивиад, не отрывая пера от бумаги, — это означает заранее обдуманное действие.

— Можно это и так назвать, — согласился я неуверенно.

— Итак, преднамеренная учеба? Это мне нравится! — воскликнул Алкивиад.

— Не совсем учеба, — кашлянул я, — скорее, совсем наоборот. Нам нужно было средство.

— Средство, способ или модус, — растроганно повторил Алкивиад. — Но какое средство?

— Средство, или иначе — СОТА.

— СОТА, или иначе — дрейф.

— Дрейф — иначе беззаботное плаванье по глубинам истории.

— И отклонение от курса.

— Нам это показалось полезным.

— Занимательным.

— Продуктивным.

— Но у нас все же имеются некоторые опасения, что наши знания, так сказать…

— Это значит, что они не…

— Не упорядочены?

— Вот именно, это я и хотел сказать, пан учитель. Они неупорядочены и недостаточны. Одним словом, эта экскурсия…

— Эта прогулка с нашими гостями из Элка…

— Она не может состояться в нашем обществе.

— А-а-а… — указал Алкивиад и наконец положил ручку.

Это было очень длинное «А». Наступила минута тревожной тишины. Первым заговорил Алкивиад:

— Ваши сомнения показывают вас в наилучшем свете.

Мы удрученно переглянулись. Он все еще не осознал опасности положения.

— Пан учитель, — простонал я, — я буду краток. Мы не учились. Мы дрейфовали. Это все было дрейфом.

Алкивиад некоторое время помолчал.

— Конечно, мы можем назвать это и дрейфом, — сказал он. — Это очень удачная формулировка. Но кто же осмелится утверждать, что дрейф не является научным методом и что он не приносит пользы науке? Многие открыватели, особенно Амундсен и Нансен и другие исследователи Севера намеренно клали свои суда в дрейф — и это с научными целями. Когда я совершаю дрейф по просторам истории, влекомый течениями вопросов, то не только знакомлюсь по пути с фактами и историческими событиями, но и увязываю их в причинную цепь, начинаю понимать направление и смысл изменений. А ведь это и есть самое главное. Мы прикусили языки.

— Дрейф — вещь опасная. Можно напороться на мели и скалы, потерять много времени, заблудиться и все перепутать.

— Правильно, но ведь я все время стоял на мостике, — сказал Алкивиад, — и, можно сказать, мой друг, что я не спускал взора с компаса и все время справлялся о положении судна. Но все шло нормально. Течения влекли нас в полезных, с научной точки зрения, направлениях. Ведь это и входило в условия нашего договора. Я ведь откровенно сказал, что буду рассматривать вас, как свободных искателей истины. Поэтому я и не мог отказываться от вашей инициативы. Это было бы и вредно и бессмысленно. Ваш моральный уровень, ваш живой интерес и, осмелюсь сказать, ваша любовь к истории, гарантировали удачный исход эксперимента. В конце концов, — Алкивиад нескромно хмыкнул, — можно было предвидеть, что в этом триумвирате я в любом случае сохраняю за собой место Цезаря. Нет, я решительно не вижу, чтобы мы в чем-нибудь отошли от условий договора,

Засемпа горестно усмехнулся.

— Все это, конечно, так… но… если бы вы знали… Ведь все дело в том, что вы заключили с нами соглашение, потому что вы думали, что мы знали, иначе вы не решились бы… Вы ни за что не решились бы…

— Но ведь вы же знали.

— Ничего мы не знали. Катон свидетель — ничего.

— На самом деле? И ты, Чамчара, тоже?

— Чтобы узнать, что такое ахиллесова пята, мне пришлось лазить в энциклопедию.

— А вы, Пендзелькевич и Слабинский?

— Мы знали только о первых Пястах, потому что нас заставили их вызубрить для дрейфа.

Алкивиад застыл в неподвижности. Я подумал, что нам хоть на этот раз удалось сломить его, но оказалось, что он застыл совсем по другой причине. Неожиданно он встал и приблизился к нам с таким видом, с каким подходят к ценным и очень редким экспонатам.

— Но ведь в таком случае это сверхъестественно! — воскликнул он. — Вы совершили поступок неслыханный в истории нашей знаменитой школы. Вы достойны восхищения!

— Восхищения? — Мы остолбенели. — Почему мы?

— Потому что, ничего не зная, вы впитывали знания в рекордно короткий срок и без какого-либо принуждения.

— Но мы ведь ничего не выучили, — заволновался Засемпа.

Но Алкивиад только снисходительно усмехнулся.

— Я уже сказал, что ваша скромность достойна всяческих похвал. Между нами говоря, директор тоже считает, что вы ничего не знаете, и именно поэтому мне так хочется публично продемонстрировать ваши познания.

У нас опустились руки. Все идет прахом. Слепой человек! Упивается успехом в гордыне своей. Тут уж ничего не поделаешь.

— Пан учитель, не делайте этого, — заговорили мы все, как по команде, — мы и в са-мом де-ле ни-че-го не зна-ем.

— Такая самоуверенность, друзья мои, обманчива! — воскликнул Алкивиад. — В глубине веков только один философ отважился заявить «я знаю только то, что ничего не знаю», но вы не имеете никакого права повторять это вслед за ним, поскольку вы все же не философы. Больше скромности, друзья мои! Вы не хотели учить? Согласен. Но утверждать, что вы ничему не научились — это уже излишняя самоуверенность! Вы ведь не непромокаемые. Знания просачивались в вас незаметно, как яд. Вы дышали наукой, купались в океане знаний, не говоря уже о том, что вы подвергались облучению! Когда вы находитесь на солнцепеке, вы загораете, хотите вы этого или нет, думаете об этом или нет. Что же говорить о том из вас, кто умышленно подвергает себя действию солнечных лучей, если вы к тому же любите солнце! А мне показалось, что, в конце концов, историю вы все-таки любите.

— Вы в этом уверены, пан учитель? — зашмыгали мы носами.

— Уверен, как уверен был Галилей, когда он утверждал, что Земля вертится.

Мы вздохнули и, окончательно растерянные, уже не предпринимали попыток продолжать борьбу. Вера этого человека могла сдвинуть с места горы.

— Хорошо, — сказал Засемпа, — мы можем пойти на эту…

— Прогулку с обследованием, — подсказал ему Алкивиад.

— Прогулку с обследованием, — повторил почти что со слезами в голосе Засемпа, — но если мы влипнем, то мы не виноваты. Мы вас честно предупреждали… Мы умываем руки.

— Это как раз будет очень кстати, — сказал Алкивиад, бросив взгляд на черные ногти Засемпы.

Засемпа торопливо спрятал руки в карманы.