Средство от Алкивиада

ГЛАВА III

Весь урок химии я обдумывал создавшееся положение. С какой стороны ни глянь — все плохо. Наше будущее представало предо мною в самых черных красках. И что бы мы ни пытались предпринять, даже если бы и засели за зубрежку, не было никакой возможности за месяц подтянуть «вековечные» хвосты и задолженности.

Из этих горестных раздумий меня вырвал здоровый тумак под ребро.

— Чамча, Фарфаля тебя вызывает, — услышал я шепот Засемпы.

Я вскочил со скамьи.

— Ты что, не слышишь, что я с тобой разговариваю? — Фарфаля глядел на меня с укоризной.

Химик Фарфаля никогда не кричал, он только смотрел с укоризной.

— Слышу, пан учитель!

— Тогда иди к аппарату и продемонстрируй опыт!

К кафедре я подошел в полубессознательном состоянии. У аппарата Киппа стояли уже двое ребят: Бабинич заливал кислотой цинк, а Врубель специальной пробиркой улавливал выходящий из трубочки водород.

— Чамчара, — проговорил преподаватель, — повтори, пожалуйста, что мы собираемся продемонстрировать.

Я тупо уставился на два стеклянных шара аппарата, как будто они могли подсказать мне, что именно я должен продемонстрировать. Но стеклянные шары молчали. Молчал и я.

Фарфаля вздохнул и кивнул Засемпе. Засемпа поднялся с места, но тоже хранил молчание. Фарфаля указал на Пендзелькевича. Пендзелькевич встал, но не проронил ни слова.

Фарфаля покачал головой:

— Я спрашиваю, что нужно сделать, чтобы получить воду?

Я переступил с ноги на ногу.

— Открыть кран, — пискнул кто-то с задней парты. Фарфаля окинул смельчака испепеляющим взором.

— Итак, Чамчара. — Фарфаля приближался ко мне, глядя на меня с таким глубоким укором, что я совсем растерялся. Помню только, что в отчаянии я повернул какой-то краник. Ослепляющий блеск ударил мне в глаза. Раздался грохот и звон стекла. Из разбитой бутылки выбивался едкий газ.

Весь класс начал чихать и кашлять. В желтых клубах едкого дыма я разглядел побагровевшее лицо Фарфали.

Тяжело опираясь на кафедру и задыхаясь от кашля, он прохрипел:

— Безобразие! Кто тебе позволил… вертеть… кран! Вредитель! Окна! Откройте окна!

В класс влетела перепуганная Венцковская.

— Езус Мария, взорвали!

Она взмахнула половой тряпкой и отступила в коридор с криком:

— В восьмом «А» газы!

Минуту спустя прибежали Дир и пан Жвачек. К счастью, с бедой уже справились. Мы распахнули все окна, и газ почти выветрился. Фарфаля, закопченный как черт в аду, метался в компании более мелких бесенят, подбирая осколки аппарата Киппа.

— Что случилось? — испуганно спросил директор.

— Ничего особенного, пан директор, — отвечал ему вспотевший Фарфаля. — Самый обыкновенный урок в восьмом «А».

— Понимаю, — сочувственно протянул директор. — А что это за взрыв?

— Так, мелочь. Маленькая лабораторная ошибка. У этого бездельника вместо воды получился гремучий газ.

— Жив? — встревожился директор.

Тут меня вытолкнули на середину класса и показали директору. Дир, как бы не доверяя собственным глазам, потрогал меня пальцем.

— Это опять один из тех… — произнес он.

— Да, один из тех… — кивнул Фарфаля.

— Зачем ты это сделал? — сурово спросил Дир. Я решил, что будет лучше не объяснять ему настоящей причины.

— Я… я нечаянно, — пробормотал я.

— Зачем ты вертел этот кран. Нарочно?

— Нет, что вы, мне только было интересно.

— Что — интересно?

— Что будет, если я поверну его в другую сторону.

— Видно, в этом классе придется воздержаться от каких бы то ни было опытов, — обратился Дир к Фарфале. — Это кретины. Мне кажется, что сначала придется с ними как следует подзаняться теорией.

— Вполне с вами согласен, — отозвался химик.

— Надо за них взяться всерьез. Вам придется мобилизовать всю свою энергию.

— Конечно, пан директор, я мобилизую, — сказал Фарфаля, и черные его глаза загорелись каким-то странным блеском.

Нас проняла дрожь. По школе, правда, давно кружили слухи, что Фарфаля обладает талантом гипнотизера, но нам еще ни разу не пришлось убедиться в этом на собственной шкуре. И сейчас мы почувствовали, что конец наш приближается семимильными шагами.

Как только нас оставили в покое, мы, как слоны, что в предчувствии близкой смерти, уходят на не доступные никому слоновьи кладбища, всем скопом побрели в Коптильню. Запыхавшиеся и подавленные, мы просидели там несколько минут молча. Потом Засемпа звучно высморкался и сказал:

— Только одно может нас еще спасти.

— Что — одно? — спросил я.

— Средство.

— Средство? — поразились мы. — Какое такое средство?

Засемпа, нахмурив брови, еще с минуту хранил молчание, как будто сосредоточенно обдумывая что-то, а затем задал чисто риторический вопрос:

— Вы согласны, что учителя — тоже люди? Мы с тревогой уставились на него.

— Ну, пожалуй, да, — ответили мы без особой уверенности.

Засемпа кивнул.

— А если учителя тоже люди, такие же, как любой из нас, то у каждого из них есть пята.

— Пята? — Брови у нас поползли на лоб. Неужели в результате последних тяжелых испытаний Засемпа так повредился в уме?

— Ахиллесова пята, — пояснил Засемпа. — Так это называют, братишки.

— Ахиллесова?

— А кто это такой — Ахиллес? — спросил Слабый.

— Не знаю, — пробормотал Засемпа, — кажется, какой-то греческий бандит.

— Да, это был греческий бандит, — поддержал его Пендзель с миной знатока. — Он был ударостойкий. Все ему было нипочем. У него было только одно слабое место. Если кто хотел его доконать, должен был вдарить этому типу в пятку.

— Интересно, — буркнул Слабый.

— Ну это совсем не с руки, — заметил я.

— А почему именно в пятку? — допытывался явно заинтригованный Слабый.

— Да отстань ты, Слабый, — обозлился Засемпа, — ведь не об этом сейчас речь, это я просто так… чтобы знали, что у каждого есть свое слабое место.

— Ага.

— Даже у педагогов есть слабое место, иначе говоря пята!

— У каждого?

— У каждого, — уверенно ответил Засемпа.

— У Дяди тоже есть пята? — спросил я недоверчиво. У меня все это просто в голове не укладывалось — никак не мог себе представить грозного математика, пана Эйдзятовича, с пятой.

— Даже у Дяди, — ответил Засемпа.

— И у пана Жвачека? — спросил Слабый.

— И у пана Жвачека.

— И у пана Фарфали?

— Конечно.

— А у Дира?

— Даже у Дира.

— И у пани Калино?

— И у пани Калино тоже.

— Какая же у нее пята? — спросил Слабый, который больше всех преподавателей боялся нашей географички, пани Калино.

— В том-то и дело… если бы мы знали, — вздохнул Засемпа. — Вся трудность в том и заключается, что нужно сначала нащупать эту пяту, а потом уже подыскивать средство. А как только найдешь, заживешь спокойно, без всякой нервотрепки, беззаботно, как ленивый вареник в сметане. Даже самый строгий гог ничего не сможет с тобой поделать.

В воздухе витал приятный залах подгоревшего варенья. Сонные мухи жужжали пианиссимо, паутинки бабьего лета залетали в окно Коптильни. Мы удобно разлеглись на соломенных матах и слушали Засемпу с полузакрытыми глазами. Да, это было бы великолепно — чувствовать себя эдаким ленивым вареником и спокойно дожидаться, что принесет тебе завтрашний день.

Но как только Засемпа замолчал, очарование исчезло, и мы сразу протрезвели. Все это было слишком прекрасно, чтобы походить на правду. Нет такого средства, которое спасло бы нас от недобрых педагогических сил. Кто в силах обуздать энергию пана Жвачека, спастись из силков Дяди, обмануть зоркий глаз пани Калино, ускользнуть от анализов Фарфали, не говоря уже о Дире? Скорее, мы могли бы поверить,

что сможем гипнотизировать тигров или заговаривать молнии.

— Ты что это — всерьез? — усмехнулся я.

— А как же?! Ты слышал, что говорил Али-Баба?

— Он уж больно хитро что-то завернул, — сказал я. — Я так ничего и не понял.

— А я кое-что засек, — заявил Засемпа.

— А что именно?

— А то, что они знают средство. Люди всегда находили средства от гогов. Ведь еще капитан Пуц…

— Теперь не те времена.

— Что ты! В таких делах ничего не меняется. Я уверен, что сейчас действует какая-нибудь система. Кицкий мне даже говорил…

— Ты что — веришь Кицкому? Это же такой фрукт!

— Да, — вмешался Пендзель, — меня тоже брат предупреждал. Оба Кицкие — фрукты. И младший и старший.

— А откуда Тадек знает про Кицкого? — спросил Засемпа.

— Он учится с Кицким-старшим в одном классе. Старший Кицкий остался в восьмом, и Тадек его догнал. Увидел он как-то меня с Кицким-младшим и сказал, чтобы я его остерегался, потому что он страшный фрукт и непременно меня обжулит.

— Что ж, пускай фрукт, но он знает средство, — стоял на своем Засемпа. — Подумайте сами, как мог бы младший Кицкий добраться до самого девятого класса, если бы он не знал средства?

Мы растерянно переглянулись. Это действительно был вопрос.

Засемпа едва заметно улыбнулся и принялся разглядывать свои ногти.

— Я же не говорю, что за этим непременно надо обращаться именно к Кицкому, — добавил он. — Я согласен, что Кицкий — фрукт и наверняка потребует платы за средство. Нет, это должен нам устроить ты, — сказал он, повернувшись к Пендзелькевичу.

— Почему я?

— Да это же ясно, как апельсин. У тебя ведь брат в одиннадцатом? А уж ему-то должны быть известны средства.

— Он мне никогда о них ничего не говорил, — проворчал Пендзелькевич.

— Ах, такие вещи обыкновенно держат в тайне. Сам должен понять, если бы вдруг узнали гоги… все пошло бы прахом. Ты должен убедить Тадека в том, что мы уже почти взрослые и что нам вполне можно доверить тайну. Скажи ему, что нам грозит беда. Что у нас нет иного выхода, что мы должны узнать это средство. Это наш последний шанс. Понимаешь? — Засемпа пристально поглядел Пендзелькевичу в глаза.

— Ну да ладно, я поговорю с ним. Только дома, в школе он не любит со мною разговаривать, — без особого энтузиазма согласился Пендзелькевич.

На этом наше заседание закончилось. К тому же и звонок призывал всех в класс.

На следующее утро мы с нетерпением дожидались прибытия Пендзеля. Пришел он, как всегда, в самую последнюю минуту. Это потому, что живет он у самой школы. Ведь опаздывают именно те, что живут рядом.

Мы тут же гурьбой окружили его.

— Ну как? Узнал?

Он отрицательно покачал головой.

— То есть как это? Тадек тебе ничего не сказал? Пендзель тяжело вздохнул и швырнул портфель на скамью.

— Отстаньте от меня. Из-за вас он меня высмеял, как шута горохового.

— Высмеял? — удивился Засемпа.

— А что я тебе говорил! — иронически рассмеялся я. Потому что я никогда не упускал случая утереть нос Засемпе. — Нет у них никакого средства!

— То же самое сказал мне Тадек, — мрачно поддержал меня Пендзель.

Это немного сбило Засемпу с толку, но он все же не сдался.

— То, что брат не захотел тебе рассказать, — проворчал он, — вовсе не означает, что они сами не знают средства. Это свидетельствует только о том, что он все еще считает тебя сосунком, которому ничего нельзя доверить.

— Но… но… ты полегче, — напыжился Пендзель, но Засемпа уже не обращал на него внимания.

— Ничего не поделаешь, — сказал он, — придется узнать это средство у самого Али-Бабы.

— У Али-Бабы?! Думаешь, он тебе скажет? — недоверчиво спросил Слабый.

— Должен сказать! — стиснул зубы Засемпа. — Он столько трепался о традициях школы и вообще… Если он выдвигает требования… должен помочь. В конце концов они тоже в этом заинтересованы…

На первой же перемене мы отправились на поиски Али-Бабы и застали его на солнечной стороне площадки. Он сидел на скамейке с книжкой в руках и загорал.

— Чего вам? — недовольно поморщился он при виде нас.

— Мы к вам по вопросу успокоения гогов, — несколько запыхавшись, промолвил Засемпа.

Али-Баба тяжело вздохнул, лениво развалился на скамье и отложил книжку. Книжка называлась: «Теория информации». Мы многозначительно подтолкнули друг друга. Это звучало довольно интригующе.

— Так что же вам нужно? — нетерпеливо спросил он. — Только выкладывайте поживее, мне некогда.

Засемпа откашлялся и забормотал:

— Дело в том, что мы… правда, того… конечно, с удовольствием, но какая польза от добрых намерений, если… видите ли, коллега, нехватка, так сказать, практики и опыта… вот бы вы… вот мы к вам… чтобы вы, так сказать, как старший коллега… и опытный… оказали помощь и указали, я хотел сказать, проинструктировали… как нам с этими… сами знаете… с гогами…

Али-Баба слушал его, все более хмурясь, и, наконец, не дав закончить, резко прервал:

— Что это вы там бормочете, коллега? Помощь? Инструкция? Да вы что? Как вы смеете обращаться ко мне с подобной ерундой?

Мы смущенно переглянулись и отступили на шаг.

— Я не понимаю, — перепуганно пробормотал Засемпа, — я полагал… я думал…

— Плохо вы думали, коллега. Все это только подтверждает наши самые худшие предположения. — Али-Баба глядел на нас с явным отвращением. — Полюбуйтесь только! Парень из школы имени Линде молит о помощи! На протяжении двух веков ни одному из уважающих себя линдистов и в голову не могло прийти обратиться к старшему коллеге с чем-нибудь подобным. Теперь для меня ясно, что вы пали ниже, чем можно было предполагать! Стыд и позор, коллега! Запомните наш девиз: «Справляйся сам как можешь», а вам бы хотелось, чтобы вас за ручку водили! Стыд и позор, коллеги!

Засемпа подтолкнул меня локтем, чтобы я хоть как-нибудь пришел на выручку. Я начал с другого конца:

— Коллега… да разве тут речь идет о том, чтобы кого-то за ручку водили… нам вовсе не такая требуется помощь… здесь речь идет о небольшой уступке, так сказать, лицензии… нам нужен всего лишь патент.

— Какой еще патент?

— Патент на средство.

— На средство?

— Да, совсем маленький патентик на средство. Ведь у коллег есть разработанные способы, и если бы они поделились с нами этими способами, передали из рук в руки патент, чтобы не погибла традиция, это было бы только хорошо.

В ответ на мои речи Али-Баба сначала только вытаращил глаза, а потом нахмурил брови и странно поглядел на меня.

— Что же это за средство?

— Средство от гогов.

— Не знаю я никаких средств, дружок, — сказал Али-Баба, внимательно приглядываясь ко мне; так в точности смотрел на меня врач, когда мне было не по себе. — Иди-ка и попей водички, — добавил он озабоченно.

И, снова растянувшись на скамье, принялся за чтение «Теории информации».

Мы отошли от него, униженные и злые.

— Теперь ты наконец удостоверился, что нет никакого средства, — обратился я к Засемпе.

Однако неудачи, с которыми мы столкнулись, только укрепили его дух.

— Скрывают, прохвосты, но меня им не удастся провести. Я стреляный воробей. Видел, что он читал?

— Это учебник разведки, — сказал Пендзель.

— Или контрразведки, — добавил Слабый.

— А ты считаешь, что такие вещи применяются в школе? — спросил я у Засемпы, но он не понял моей иронии.

— Безусловно, — ответил он, — и это имеет самое прямое отношение к средству.

Я глянул на него с сочувствием. Бедняга явно помешался на этом средстве.

Я был уверен, что весь урок он только о нем и думал. Поэтому я ничуть не удивился, когда на следующей перемене он подошел к нам и сказал:

— Другого выхода я не вижу. Придется все-таки завтра найти Кицкого. Не знаете, где он сейчас кочует?

— Он иногда заходил в Коптильню, — сказал я.

— Теперь уже не заходит, — проворчал Пендзель. — Венцковская его выгнала. Он дразнил ее кур и уничтожал подсолнухи.

— Я часто вижу его в буфете, — заметил Слабый. — Он там на переменах играет в пинг-понг и торгуется с коллекционерами. Если вам нужно толкнуть этикетки, открытки или добыть что-нибудь из филателистики…

— Хорошо, что ты мне напомнил, — прервал его Засемпа. — Пендзель, назавтра заготовишь семечек, а ты, Чамча, — обратился он ко мне, — добудь немного этой почтовой дряни.

Засемпа презирал филателистику.

Кицкий и в самом деле обосновался теперь в школьном буфете.

Когда на следующий день на первой перемене мы заглянули туда, он сидел на столе с «палитрой» для пинг-понга в руке и, окруженный со всех сторон толпой малышей из младших классов, рассматривал альбом с марками.

— Привет, Кицкий, — сказал Засемпа, — иди-ка сюда, у нас к тебе разговор.

Кицкий спрыгнул со стола. Мы отошли в угол, спрятавшись за фикус и филодендрон.

Засемпа вытащил из кармана бумажный кулек и жестяную коробочку из-под чая.

— Будешь жевать или щелкать?

— А что у тебя есть жевать?

— Бетель.

— Мята?

— Нет, лимон.

— Тогда щелкать.

Засемпа подсунул Кицкому кулек с семечками.

— Нам нужно средство, — приступил он прямо к делу.

— А кому оно в наши дни не нужно? — сказал Кицкий, щелкая семечки.

— Мы бы немножко купили.

— Я бы тоже купил.

— Мы платим наличными.

— Это здорово. Но только кому?

— Тебе, если ты нам достанешь средство. Могут даже быть два средства или три.

— Здорово, — сказал Кицкий.

— Если здорово, то выкладывай!

— Но у меня нет средства, — сказал Кицкий.

— Как это — нет? — заволновался Засемпа. — Ведь ты сказал…

— Я говорил, что имеется средство, но я не говорил, что оно есть у меня. — Кицкий рассмеялся.

— Должно же быть у вас средство, ведь ты не станешь уверять меня, что вы зубрите! — заорал на него Засемпа.

— Может быть, у нас и есть. Но только не на продажу, — сказал Кицкий и потянулся за новой порцией семечек.

— То есть как это не на продажу?

— Нам нельзя продавать средство, — отрезал Кицкий, щелкая семечки с проворством хомяка.

— Ты слишком быстро ешь, — заметил Засемпа.

— Это от волнения, — пояснил Кицкий и потянулся опять за семечками, — в последнее время я стал очень нервным.

— У тебя будет семечек сколько твоей душе угодно, но ты должен продать нам средство.

— Я уже сказал, что нам нельзя его продавать.

— А кто же тогда продает?

— Только десятый и одиннадцатый. Но вам они не продадут.

— Почему это нам не продадут?

— Потому что вы еще малолетки.

— А может быть, ты знаешь, как купить средство по секрету?

— Вот на что вы меня подбиваете! — неискренне вздохнул Кицкий. — Если об этом узнали бы, то с меня шкуру бы спустили! — Он опять потянулся к кульку, но там семечек уже не было.

Засемпа поспешно вытащил из кармана второй пакетик и пододвинул его Кицкому.

— Никто ничего не узнает, — тихо сказал он, — а ты заработаешь два круга на моторе Пендзеля.

— Три круга, — сказал Кицкий.

— Ладно, — согласился Засемпа.

— Ну, тогда слушайте. Я вам ничего не могу сказать, но вы идите к Лепкому из десятого, к Шекспиру, значит, и поговорите с ним. Только ни слова о том, что это я вас к нему направил, — сказал Кицкий.

— А где его можно поймать? — спросил Засемпа.

— В гимнастическом зале. У них там репетиция пьесы «Пробуждение Африки». — Кицкий сгреб остатки семечек и вернулся к малышам с альбомами марок.