Средство от Алкивиада

ГЛАВА XV

Период БАБа длился непрерывно всю зиму и неожиданно закончился в ту памятную апрельскую пятницу, когда страшная весть поразила всех нас. Несмотря на предупреждение Засемпы, мы пренебрежительно отнеслись к надвигающейся на нас беде. Слишком уж хорошо все складывалось, и наша бдительность притупилась. А ведь можно было предвидеть, как все это кончится…

В тот трагический день урок прошел нормально, если вообще можно называть уроком тот дрейф, посвященный Цезарю. Пока ничто не предвещало близкой катастрофы. Стоики вывели Алкивиада на путь яростной дискуссии о государственных устройствах. Помнится, мы сравнивали строй римской и шляхетской республик.

Когда прозвучал звонок и стоики бросились к доске, чтобы свернуть карту империи Цезаря, Алкивиад остановил их движением руки и сказал:

— У меня есть для вас сюрприз. Завтра у нас не будет урока.

Конечно, сразу же поднялся радостный крик. Алкивиад опять поднял руку. Он уже выработал у себя этот жест Цезаря, после которого обычно воцарялась мертвая тишина.

— Дело в том, что нам представилась редкая возможность совершить увлекательную прогулку. Сегодня в Варшаву приезжает экскурсия исторического кружка школы имени Коллонтай в Элке, над которой, как вам известно, мы шефствуем. Пан директор решил, что один из наших классов в качестве проводника будет сопровождать гостей во время осмотра исторических мест и сделает необходимые пояснения из области истории. Вполне естественно, что такие объяснения может давать тот, кто отлично знает предмет, поскольку мы имеем дело не с простой экскурсией, а с экскурсией молодых историков. В создавшемся положении я и предложил… Восьмой Легион. Все это у вас еще свежо в памяти, а один день отдыха пойдет вам только на пользу.

В классе воцарилась та идеальная и ледяная тишина, которая бывает разве только в космических просторах. Впечатление действительно было космическим, и я лишний раз убедился, что в столь часто употребляемом писателями выражении относительно «вставания волос дыбом» нет ни капельки преувеличения. Я это испытал на собственной шкуре.

Алкивиад, видно, ничего не заметил и, внося запись об уроке в классный журнал, бодро продолжал:

— К сожалению, пан директор и пан Жвачек резко выступили против моего предложения. По-видимому, они все еще не прониклись доверием к вашему поведению, к вашим историческим познаниям и опасаются, что вы можете скомпрометировать школу.

Я облегченно перевел дух. Я почувствовал, как сердце мое опять начинает биться.

Стоики с радостным криком «Ура!» бросились к картам, но рука Алкивиада опять вернула их на места. Историк захлопнул журнал, снял очки и протер усталые глаза.

— Итак, директор считает, что вы недостаточно компетентны и можете скомпрометировать школу, но ведь недаром я выставил вам хорошие отметки и, пожалуй, лучше других знаю, на что вы способны… Поэтому я не снял своего предложения. Я полагал, что это хороший повод показать всем окружающим, что вы можете. Я особенно заинтересован в этом. Поэтому я и попросил директора, чтобы он лично сопровождал нас во время этой экскурсии и собственными глазами убедился в ваших возможностях. Пан директор в конце концов уступил, поставив только одно условие, чтобы с нами отправился ваш коллега Юлиуш Лепкий из десятого класса, который, как вы, наверное, слышали, является первым учеником. Пан директор доверяет ему и берет его с собой в качестве спасательного круга, на тот случай, если вы подведете. Его можно понять, потому что он заботится о поддержании авторитета школы перед лицом гостей из Элка, но ведь мы с вами знаем, что меры предосторожности здесь излишни. Катон свидетель этому. Итак, я напоминаю. Завтра приходите без портфелей. Выступаем в десять.

В первую минуту мы все были настолько напуганы, что хотели сразу же во всем признаться. Просто встать и крикнуть: «Не делайте этого! Этого нельзя делать!» Но крик застрял у нас в горле.

Алкивиад вышел из класса, а мы были так ошеломлены, что впервые за столько месяцев он вышел один.

Я смотрел ему вслед, как смотрят на безумца, который в неведении идет навстречу гибели и радостно шагает прямо в пропасть.

Я даже не знал, кого больше жалеть — нас или Алкивиада.

Первым пришел в себя Засемпа.

— Господа, вы все слышали собственными ушами. Гог, по имени Алкивиад, обезумел. Кто-нибудь из вас чувствует в себе достаточно сил, чтобы принять участие в этом роковом мероприятии? — И он обвел взглядом класс.

Все испуганно смотрели на него.

— Нет… я не могу…

— Я не помню… С чего бы!

— Ничего не помню, не зубрил.

Никто не чувствовал себя в силах это сделать, да и что тут удивительного. На этот раз средство не окажет своего действия. Дир примется спрашивать по очереди, подряд или на выбор. Если даже у кого-то и остались какие-то обрывки сведений, то какая гарантия в том, что Дир спросит именно его? Потому что мы ведь не знали всей истории — в этом никто не сомневался, даже и тени сомнений в этом не было, да и откуда бы этой Тени появиться?

Засемпа прикусил губу и подошел к Пендзелькевичу с миной, не предвещавшей ничего хорошего.

— А ты, Пендзель? — спросил он.

— Что я? — испугался Пендзелькевич.

— Ты ведь любил историю, разве не так? Все время лез со своими ответами… напрашивался…

— Я? Да что ты… Это ведь был просто БАБ, — покраснел Пендзель.

— А мне казалось, что ты просто распухаешь от избытка знаний.

— Честное слово, ничего не помню. Туман и сплошные потемки. Я ни за что не рискну. Да отвяжись ты от меня.

— А ты, Бабинич? — спросил Засемпа.

— Что ты ко мне пристал! Я сразу говорил, что средство никуда не годится и только принесет нам уйму хлопот.

— А сам зубрил!

— Я зубрил только с самого начала и только древнюю историю. Но когда Алкивиад заключил с нами триумвират, я тут же перестал зубрить. И я не участвовал в дрейфе. Спрашивай тех, которые участвовали. Может, у них что-нибудь и осталось в голове. — Он злобно усмехнулся.

Взгляд Засемпы остановился на Слабинском.

— Вот ты, Слабый, дрейфовал когда-то на тему о Зигмунде. Может, ты что-нибудь скажешь… ну, хотя бы о колонне Зигмунда…

Слабый испуганно посмотрел на нас.

— Попытайся, старик, — ободрил его Засемпа.

— Зигмунд был королем, — заикаясь, объявил Слабый и тут же простонал: — Черт возьми, но который же из них стоит на колонне? Этих Зигмундов целая куча. Нет… нет… Я ничего не знаю! У меня в голове все смешалось.

— Бем?

— Ничего не помню.

— Кох?

— Я это делал вовсе не для того, чтобы запомнить. Я делал только для дрейфа, а это не учеба.

— Бучек?

— Я о Зигмундах ни бум-бум… Я в них не участвовал.

— А в чем ты участвовал?

— В Пястах.

— Валяй тогда о Пястах. Помнишь хоть что-нибудь?

— Нет, оставь меня в покое, сделай милость!

Засемпа яростно засопел.

— Значит, как получается, гады! Ведь вы же сами лезли на рожон. Добровольцев всегда было навалом, правда? А теперь не помните?!

— Чудак человек, так ведь мы же не учили! Ведь это же была игра.

— Игра! Да ведь вы же, разиня рты, слушали Алкивиада! Наперегонки выступали на дискуссиях, спрашивали вас или нет, просиживали штаны в кружках, сидели над книгами, кисли в музеях, вдыхали аромат веков — и что же? Что, я вас спрашиваю? Ничего не знаете? Тогда зачем же вы все это делали?

Воцарилась полная драматического напряжения тишина. Засемпа продолжал говорить сдавленным от волнения голосом:

— Если бы вы проводили спокойный дрейф, Алкивиад не набрался бы такой самоуверенности. Он просто не отважился бы… Но вы… Неумеренное, пристрастное, я бы даже сказал — аморальное применение средства завело нас в тупик, а я предупреждал. Но вы не обращали на мои слова никакого внимания. Вот это нас и погубило.

— Прежде всего, его, — заметил я.

— Да, это будет удар для Алкивиада. После такого удара ему уже не оправиться.

— Нужно найти какой-нибудь выход!

— Пока я знаю только один! Нам нельзя идти на эту экскурсию. Нужно придумать какую-нибудь причину.

— А какую?

— Заболеть! Всем!

— Никто этому не поверит.

— Заболеть по-настоящему. Я знаю такое средство.

— Нет, это не поможет. Все равно все догадаются, почему мы заболели.

— Что же тогда?

— Ничего. Но идти мы все равно не можем, так будет еще хуже.

— Значит, не пойдем. А что потом?

— Потом? — хрипло спросил Засемпа. — Не будет никаких «потом». Это конец. Конец всему. Теперь уже нам ничто не поможет. Мы убили Алкивиада, — добавил он тихо.

— Да что ты болтаешь?!

— Мы его прикончили. Но я не виноват, что все это зашло так далеко, я не хотел, все это должно было выглядеть совершенно иначе… Ну, чего стоите? — внезапно выкрикнул он. Глаза у него были страшные. — Проваливайте отсюда!

Мы испуганно отошли. Засемпа еще с минуту смотрел на нас с ненавистью и выбежал из класса.

Никто из нас не пошевелился. Долгое время все хранили молчание. Слышалось только ржание Цицерона за окном.

— Говори, что нам делать, Чамча, — отозвались наконец Пендзель и Слабый, — почему ты молчишь? Нужно же что-то делать, потому что это действительно может его убить!

— Не знаю — я совершенно не знаю, что делать, — прошептал я.

Неподвижный Катон приглядывался к нам сверху. И мне показалось, что он смотрит на нас с издевкой.

Из школы я выходил крадучись, боясь, что встречу где-нибудь Алкивиада…

Остаток дня я провел как в полусне. Старался вдолбить себе, что ничего страшного не произойдет. Просто будет еще одна взбучка. Но я понимал, что это не будет просто обычная взбучка. И чем больше я об этом думал, тем яснее понимал это. Вся история с самого начала проходила у меня перед глазами как кинофильм: циничное приобретение средства, первая встреча с Алкивиадом на улице, первый урок и первое жульничество, жульнические процессии, фальшивые дрейфы, триумвират — подлый договор.

Почему я тогда не вмешался? Ведь это уже не имело отношения к средству.

Нет! Потом это уже не было жульничеством! Ведь мы и на самом деле любили Алкивиада. И процессии наши не были жульническими, и дрейфы не были фальшивыми. Мы были искателями правды…

Но тут мне пришло в голову, что если бы мы в самом деле любили Алкивиада, то обязаны были вывести его из заблуждения относительно наших знаний. И самое подлое свинство как раз и заключалось в том, что мы только делали вид, будто что-то знаем. Если бы мы не любили по-настоящему Алкивиада, то тогда это было бы просто шуткой, маленьким розыгрышем, а так — это было свинство. Засемпа не виноват. Он предупреждал, он не хотел, чтобы мы перегибали палку с этой любовью… предостерегал нас… Но я-то никому не мешал, сам слушал Алкивиада на уроках, любил его и все же не набрался смелости, чтобы сказать ему всю правду!

Дома я боялся, как бы старики чего-нибудь не заметили и не стали допытываться, что со мной происходит. Мне сейчас ни с кем не хотелось разговаривать. Поэтому я сказал, что сам возьму себе ужин и чтобы никто мне не мешал, потому что я готовлюсь к контрольной. Я думал, что не смогу заснуть, что вообще не смогу спать, но, должно быть, я был слишком измотан, потому что под конец все-таки заснул…

… Утром я принял решение. Я пойду к Алкивиаду и все ему расскажу. Предупрежу его. Пускай отменит экскурсию. Или пускай ему дадут кого-нибудь другого сопровождать малышей. Это будет большим ударом для старика, но все же лучше, если я ему скажу. Так будет честнее…

День выдался солнечный… За ночь на деревьях распустились все почки и зацвели примулы в сквере. В школе я обнаружил, что пришел не только я один.

Явились также Засемпа, Пендзель и Слабый. Алкивиад сразу позвал нас к себе. Он был весь какой-то праздничный и улыбался. Надел рубашку в оптимистическую горошину и — совершенно необычайная вещь! — выгладил брюки. Он уже совершенно не горбился.

— А почему вас только четверо? — спросил он.

— Остальные заболели, пан учитель. Он не очень удивился.

— Вашей удалой четверки для меня вполне достаточно, — сказал он. — Вы знаете предмет лучше всех. Мне известно, что все началось с вас. Вы первыми полюбили меня. Помните, как вы провожали меня в тот дождливый октябрьский день…

Итак, наступил решающий момент. Теперь я должен был ему во всем признаться, но голос почему-то меня не слушался. Я подтолкнул локтем Засемпу, но тот только усмехнулся в ответ.

— Ничего, не бойся, — прошептал он.

— Он, видишь ли, знает историю, — тихо добавил Пендзель. — Это он только делал вид.

— Засемпа, в самом деле?

— Да. Я все знаю и только делаю вид. Слабый тоже знает.

— Нет! Не разыгрывайте меня! — крикнул я. — Вы ничего не можете знать.

— Правильно, — признались они, — мы ничего не знаем, мы просто пошутили. Но зато у нас есть средство.

— Средство?

— Да, новое средство. Шекспир продал нам средство от экскурсий.

Я совершенно обалдел. Хотел было получить у них более подробные объяснения, но как раз в этот самый момент к нам с издевательской усмешечкой подошел Шекспир:

— Не бойтесь. Я вам все подскажу.

Нас вывели во двор. Там уже стояла целая группка этих щенков из Элка. Рядом с ними — Дир. По другую сторону — Жвачек. Значит, и он тоже. Кицкий злобно усмехнулся из окна. И не только он. Вся школа приглядывалась к нам из окон.

Шекспир многозначительно подмигнул десяти классникам.

Я это заметил.

— Он нас разыгрывает, — испуганно шепнул я Засемпе. — Это его месть! Не верь ему. Он сейчас подмигивал своим.

— Не бойся, — отозвался Засемпа. — Это у него просто нервный тик.

Я испуганно огляделся по сторонам. Любой ценой я хотел выиграть время.

— Может, мы сначала сыграем «Пробуждение Африки»? — предложил я Диру. — Ребята из Элка еще не видели этой пьесы.

Но в ту же самую минуту Шекспир шепнул что-то по секрету Диру на ухо, и Дир грозно глянул в мою сторону. Наверное, Шекспир рассказал, как мы его похищали… Теперь я уже точно знал, что он против нас. Я опять стал уговаривать Засемпу, что нам лучше было бы предупредить Алкивиада, но Засемпа не слушал моих уговоров. Он верил Шекспиру. Я обратился с тем же предложением к Пендзелю и Слабому, но и они только отшучивались и не хотели меня слушать. Тут я заметил, что они выносят Катона.

— Зачем вы его берете?

— Подарим эту рухлядь ребятам из Элка.

— Но ведь это же память.

— Лучше не иметь таких памятных вещей, — шепнули они. — Нужно убирать свидетелей преступления.

— Ты слишком много знаешь, старик, не правда ли? — И Пендзель щелкнул римлянина по облупленному носу.

— Но что на это скажет Алкивиад? — Я со страхом наблюдал за ними.

Но они вовсе не считались с этим.

Я понял, что могу рассчитывать только на собственные силы. Всю дорогу до автобусной остановки я раздумывал, что бы предпринять. Когда подъехал автобус, я сделал вид, что не могу в него влезть.

— У меня приступ, наверное, аппендицит! Колет в боку!

— Оставьте его, — сказал Жвачек. — Попросим милиционера вызвать к нему «скорую помощь». Мы не можем опаздывать из-за того, что у Чамчары аппендицит.

Как и следовало ожидать, Жвачека мне провести не удалось. Видя, что они готовы уехать без меня, я в последний момент все-таки вскочил на подножку.

Мы вышли на Медовой и отправились на Замковую площадь. Там уже было множество туристов с гидом.

— Что это за колонна? — спросил Дир, указывая на памятник Зигмунду. — Может быть, ты, Засемпа, объяснишь коллегам из Элка?

— Это Колонна Зигмунда, — ответил Засемпа.

— Которого Зигмунда?

Засемпа оглянулся на Шекспира. Шекспир приложил ладони ко рту и прошипел:

— Старого.

— Зигмунда Старого, — сказал Засемпа.

— То есть как это Старого? — усмехнулся Жвачек. — Почему ты говоришь Старого?

— Так ведь он же старый.

Я посмотрел на Алкивиада. Он еще ничего не понимал. Глядел широко раскрытыми глазами на Засемпу. Все вокруг принялись смеяться. Громче всех смеялись туристы с гидом. А ученики из Элка уже хватались за животы.

— А о Вазе ты слышал? — спросил директор.

— Да.

— И что ты можешь сказать?

— Она служит для фруктов, — услышал я предательский шепот Шекспира.

— Она служит для фруктов, — громко повторил Засемпа.

Алкивиад тяжело оперся о колонну. Дир со Жвачеком обменялись многозначительными взглядами.

— Может быть, тогда ты расскажешь коллегам из Элка, — Дир указал на Пендзелькевича, — что это за памятник виднеется там слева?

— Это Килинский.

— А за что ему поставили этот памятник?

— Потому что он сшил хорошие сапоги, — услышал я шепот Шекспира.

— Потому что он сшил хорошие сапоги, пан директор, — сказал Пендзель.

— Нет, мой дорогой, — процедил директор, — за хорошие сапоги у нас еще никому не поставили памятника. Хотя я и не пойму почему, а ведь стоило бы…

В таком случае, может быть, ты расскажешь о патроне наших друзей из Элка, о Коллонтае.

— Коллонтай? — Это, кажется, такой сорт мыла.

— Ну, а тот, Гуго…

— Да, Виктор Гюго, — пробормотал Пендзель. Видимо, у него окончательно все перемешалось в голове.

Преподаватели огорченно умолкли. Алкивиад вытирал платком пот со лба.

— Вы, пан директор, спросите у Пендзелькевича что-нибудь о Болеславе Храбром, — сказал я, чтобы хоть как-нибудь спасти положение. — Пендзелькевич отлично знает период первых Пястов.

— Ну, расскажи, мой мальчик, — сказал директор.

— Болеслав Храбрый приказал выбить зубы… — пробормотал Пендзель и замолчал. Ему как будто рот заткнули.

Я почувствовал, что дела наши из рук вон плохи.

Шекспир опять хотел что-то подсказать, но мне в последний момент удалось заткнуть ему рот. А Пендзелькевич по-прежнему молчал.

— Неужели ты только это и запомнил из истории первых Пястов? — спросил прерывающимся голосом Алкивиад. — Ведь ты же все знал.

— Я позабыл. Все это было так давно.

— Может, тогда Слабинский? — предложил Жвачек.

Но Слабинский только широко, по-рыбьи, раскрыл рот. И так и застыл с открытым ртом. Выглядел он при этом очень глупо.

— Ладно, попробуем с другого конца, — сказал Дир, — видите, какой я терпеливый. Наш первый ученик, Юлиуш Лепкий, сказал нам, что ты, Чамчара, — директор обратился ко мне, — интересуешься театром. Не мог ли бы ты нам, в таком случае, сказать, где помещался первый театр в Варшаве?

— В зоологическом саду, — услышал я шипение Шекспира, но не стал его слушать, потому что знал, что он подсказывает неверно.

Убитый, я посмотрел на Алкивиада. А он все еще ждал с надеждой. Он верил в меня. Нет, это было не только ожидание. Я видел его глаза. В них была просьба… мольба…

Но я ничего не мог поделать. Отвечать я не мог. Как из-за стены доносились до меня очередные вопросы:

— Кто такой был Малаховский?

— Почему площадь назвали его именем?

— А Понинский?

— А Ясинский?

— А Красицкий?

— А Декерт?

Я не мог вымолвить ни слова, хотя, пожалуй, где-то мне уже доводилось слышать об этих личностях.

— Значит, это и есть те пресловутые лучшие ученики, коллега Мисяк? — сурово произнес директор. — Вы солгали нам.

Алкивиад стоял под колонной короля, несчастный и беспомощный, в своей смешной рубашке в оптимистический горошек.

— За что же вы им ставили такие сказочно высокие отметки?! — ехидно усмехнулся Жвачек. — Вам следует немедленно уйти с работы, вы слишком доверчивы и не годитесь в педагоги.

— Да, вам придется уйти, — повторил директор, — вы человек немолодой и слишком устали. Нашей знаменитой школе необходимы сильные и энергичные педагоги.

Я думал, что Алкивиад хоть что-нибудь скажет в свое оправдание, но он только глядел на нас печальными глазами. Я вспомнил, что это должно обозначать. Это было записано в картотеке средства.

— Пан учитель… — пробормотал я.

Я хотел все объяснить, но он уже отвернулся и ушел.

В отчаянии я следил, как он, печальный и сгорбленный, исчезает в просторах площади… Потом я побежал за ним. Я увидел, что он спускается по эскалатору. Задыхаясь, я погнался за ним, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. И догнал его в самом низу.

— Пан учитель, мы вас на самом деле любили!

— Не верьте ученику Чамчаре, коллега Мисяк, — услышал я голос рядом с собой и с ужасом увидал Жвачека. — Это лгун. Они применили по отношению к вам СОТА в соединении с методом БАБ. Вы когда-нибудь слышали о методе БАБ? Это Большой Блеф, жертвой которого вы и пали. Педагогический коллектив предупреждал вас, но вы больше доверяли своим притупившимся чувствам. Вы поддались Блефу, и в результате на вас оказало действие СОТА. Вы разве еще не знаете, что они купили средство от вас? Вот оно-то и называется СОТА. И купили-то по дешевке. Всего за сорок семь злотых и десять грошей.

Алкивиад отвернулся от меня.

Я хотел опять броситься за ним, но Жвачек своей костлявой рукой ухватил меня за плечо и удержал.

— Перестань мучить старого человека. Дай ему спокойно уйти. Разве ты не слыхал, что говорил директор? Пан Мисяк должен уйти.

— Нет! — выкрикнул я.

— Должен. СОТА подтвердило его беспомощность.

— Да нет же, вы ничего не понимаете. Он вовсе не беспомощный, и мы все его уважали. Мы уважали его больше всех остальных учителей.

— И поэтому применили к нему Большой Блеф? — усмехнулся Жвачек.

Я пытался вырваться, но он меня не пускал.

— Не убегай! Я же сказал тебе, что ты никуда не пойдешь. Мы возвращаемся в школу. Теперь уже я возьмусь за вас. От меня у вас средства нет. Сегодня вы будете писать в классе сочинение на тему: «Как мы купили средство».

— Я не могу, пан учитель, я пообещал хранить тайну.

— Нет уже никакой тайны. Лепкий признался нам во всем.

Собравшись с силами, я наконец вырвался и удрал. Я искал Алкивиада повсюду — на Мариенштадте, на Сольце… Потом, окончательно отчаявшись, я двинулся в сторону школы. На углу мне встретились Засемпа, Пендзель и Слабый.

— Вы чего здесь дожидаетесь?

— Мы ждем Алкивиада. Ведь у нас сегодня собрание кружка.

— Идиоты! — задыхаясь, крикнул я. — Неужто вы не понимаете, что Алкивиад уже никогда не вернется в школу? Разве вы не знаете, что это было за средство! Это было отличное средство, чтобы уничтожить Алкивиада!

— Не может быть и речи об уничтожении Алкивиада! Он должен сюда прийти.

— Он не придет.

— Придет. Мы будем ждать. Я засмеялся.

— Не смейся так, у тебя страшный смех, — задрожал Пендзель. — Я не могу слышать такой смех. Скажи ему, Слабый, чтобы он не смеялся.

— Не смейся так, — толкнул меня Слабый. — Ты же сам видишь, как это действует на Пендзеля.

— Я имею право смеяться таким смехом, — ответил я, — ибо это смех отчаяния. Когда не остается никаких надежд, люди смеются именно таким смехом.

— Не отчаивайся! Он должен сюда прийти!

Итак, мы продолжали ждать, переругиваясь и бросая друг другу в лицо обвинения. Так мы прождали до самого вечера, но напрасно. Он не пришел. И вот когда наступил вечер, мы набрались смелости и решили явиться к нему прямо домой.

Я помню скрипящие деревянные ступеньки старого дома на заброшенной улице… Ветер раскачивал лампу, и тень, падавшая крестом от оконного переплета, качалась на лестничной клетке, будто вот-вот упадет…

Сверху доносился говор. Мы посмотрели вверх. На площадке третьего этажа стояла кучка людей в черных костюмах. Среди них мы разглядели нашего Дира и Жвачека. Они сидели на лестничных перилах и курили папиросы, выпуская большие кольца дыма, которые лениво расплывались в воздухе, а нам казалось, что они складываются в неуклюжие буквы:

С О Т А…

Оба они были в черных цилиндрах и белых перчатках.

Мы в испуге отступили и столкнулись внизу с двумя почтальонами, которые тащили какие-то большие пакеты.

— Что это у вас в этих пакетах? — встревожено спросили мы.

— Сто два килограмма траурных объявлений. Но мы все еще не могли понять, в чем дело.

— Разве здесь кто-нибудь умер?

— Да, — ответили почтальоны. — Помогли бы лучше нам нести. — Взяли бы хотя бы килограммов двадцать.

— У нас нет времени. Мы здесь по делу, не терпящему отлагательств.

Мы постучали в какие-то двери. Из них выглянул человек в черном цилиндре.

— Простите, нам нужен учитель, пан Мисяк.

— Вот его как раз выносят, — ответил человек в черном цилиндре.

И действительно, двери соседней квартиры были открыты настежь, и шесть одетых в траур мужчин выносили оттуда черный гроб.

— Нет! Нет! Я не согласен! Это неправда! — крикнул я. — Он не мог… Он же знал, что мы его по-настоящему любим…

Но никто не обращал на этот крик внимания. Люди в трауре шли за гробом прямо на меня, и в первой паре я узнал Дира и Жвачека. Рядом шагали с зажженными свечами в руках Венцковская, Дядя, Фарфаля, пани Калино, пан Дедронь, пан Неруха.

Испуганные, мы отступили на улицу.

Вскоре из дому вынесли гроб. За гробом устремились провожающие в трауре. Мы дожидались, пока все выйдут, чтобы присоединиться к концу процессии. Но они все выходили и выходили, молчаливые, с опущенными головами, выходили парами, нескончаемым хороводом, и у всех были удивительно молодые лица. Процессия растянулась во всю длину улицы, а они все еще выходили попарно, как с урока. Мы узнали среди них магистра Рончку, он держал за руку вице-министра. А за ними важно вышагивали в парадных мундирах генерал и член правительства.

Не было только ребят из нашего класса. Но вот мы заметили их. Они, запыхавшись, бежали с картами, с таблицами, со схемами и кассетами диапозитивов… Хотели было втиснуться в процессию, но не смогли.

Мы направились к ним.

— Подождите, пока все пройдут, — посоветовали мы, — присоединимся к процессии в конце.

— Хорошо, — согласились мы.

— А зачем вы взяли с собой все эти вещи?

— Мы ведь всегда провожали его с картами.

Долго ждали мы, но никак не могли дождаться конца этой траурной процессии. Поэтому мы двинулись вперед рядом с процессией. К счастью, улица была пустая, и никто не мог заглянуть нам в лица.

Рядом с нами шагали двое мужчин в трауре. У одного из них из-под плаща выглядывал докторский халат и из кармана торчал стетоскоп. На втором была мантия прокурора. Они тихо переговаривались.

— Значит, ты его обследовал? — услыхали мы.

— Я присутствовал при его смерти.

— Стало быть, ты уверен?

— Да, он умер не естественной смертью.

— И что ты об этом думаешь?

— Это убийство.

— А их поймают?

— Вполне возможно. Убийцы часто приходят на похороны своих жертв. Милиция уже ждет…

Мы испуганно огляделись по сторонам. И действительно, за каждым деревом притаились милиционеры, они внимательно всматривались в участников процессии, а лица некоторых даже освещали фонариком.

Сердце, как молот, билось у меня в груди, но идти с каждым шагом становилось все труднее, ноги были словно ватные. Внезапно меня ослепил яркий свет.

— Вот один из них, — закричал кто-то. — Хватайте убийцу!

— Нет! Нет! — крикнул я в испуге. — Я не убийца! Я хотел броситься бежать, но бесчисленная толпа прежних учеников Алкивиада бросилась за мной с палками и зонтиками в руках…

— Что случилось? — услышал я голос отца. Он стоял надо мной в длинной ночной рубашке и пытался поднять меня с пола. Горел свет.

— Алкивиад умер, — прошептал я.

— Какой Алкивиад? — Отец смотрел на меня с беспокойством.

Только теперь я окончательно пришел в себя и смутился. Я обозлился на отца за то, что он застал меня в таком положении.

— Что это тебе приснилось? — спросил отец.

— Ничего… просто… я разучивал роль… роль убийцы. Ты разве не знаешь, что я сейчас играю в нашем театре… спроси у Шекспира.

— У Шекспира? Да ты что — бредишь?

— Я хотел сказать у Юлиуша Лепкого из десятого… Мама всегда хотела, чтобы я стал актером, вот я и учу…

— В темноте? На полу? Ночью?

— Ночью? А который сейчас час?

— Четыре.

— Я теперь всегда буду вставать в четыре… Жизнь слишком коротка, чтобы так долго спать.

— Хватит с меня твоих штучек! — обозлился отец. — Сейчас же марш в постель! А матери я скажу, чтобы она сходила с тобой к невропатологу.

Я снова улегся в постель, но больше не заснул.