Степные ястребы

Глава 6

Тишина в моём штабном шатре после ухода вождей была оглушительной. Густой, вязкой, она давила на барабанные перепонки похлеще, чем гул в подземельях Кхарн-Дума. Урсула своим заявлением не разрешила проблему, она её трансформировала. Перевела из плоскости простого математического уравнения с множеством неизвестных в область высшей математики, где фигурируют интегралы и такие материи, о которых я, как инженер, имел лишь смутное представление. Я остался один на один с этим… предложением, от которого, как я нутром чуял, отказаться было нельзя. Это был не вопрос чувств или желаний. Это была чистая, незамутнённая политика, обёрнутая в потрёпанные шкуры и приправленная запахом степных трав и крови.

Победа в Каменном Круге стала детонатором. Она не принесла мира, о нет, просто сменила тип войны. Вместо открытого, честного боя с тёмными эльфами началась другая, куда более грязная и непонятная для меня партизанская война в собственном тылу. Политическая возня, которую я ненавидел всеми фибрами души. Это как в идеально отлаженный механизм насыпать горсть песка, мелкого, противного, который скрипит на зубах и забивается в самые тонкие сочленения, грозя остановить всё к чертям собачьим.

Первыми «песчинками» стали вожди. Они повалили ко мне нескончаемым потоком. Каждый со своей свитой, каждый с подобострастной улыбкой на грубом, обветренном лице и хитрым блеском в глубине глаз. Они несли дары. Ох, эти дары… Я, человек, привыкший к военной утилитарности, к тому, что каждая вещь должна иметь своё чёткое предназначение, смотрел на это с плохо скрываемым раздражением.

Вождь клана Быстрого Ящера притащил мне великолепного степного скакуна, жеребца с огненной гривой и дикими, умными глазами. Прекрасное животное, спору нет. Вот только я не был кавалеристом и передвигался либо пешком, либо на паровом тягаче. Этот жеребец требовал ухода, фуража, отдельного коновода. Лишняя головная боль и обуза для логистики. Я принял дар со сдержанной благодарностью, мысленно прикидывая, сколько тушёнки можно было бы из него сделать.

Вождь клана Дырявого Черепа, старый, высохший орк, похожий на мумию, преподнёс мне огромный бочонок с какой-то мутной, вонючей брагой. Он уверял, что это «Слеза Предков», напиток, который пьют только великие вожди перед битвой, и он дарует ярость и отвагу. Я вежливо пригубил эту бурду, только от запаха которой я готов был унестись в страну розовых единорогов. На вкус она напоминала смесь скипидара с протухшей капустой. Ярости она точно не даровала, разве что ярость к тому, кто её изготовил. Но я кивнул, процедил что-то про «крепкий, истинно мужской напиток» и приказал убрать бочонок с глаз долой и от греха подальше. Надо написать, чтобы применяли сей напиток для особо изощрённых пыток тёмных…

И так каждый день. Церемониальные топоры, инкрустированные драгоценными камнями, абсолютно бесполезные в бою. Шкуры каких-то неведомых зверей, которые уже начали подванивать. Песни и пляски в мою честь, от которых хотелось залезть под стол. Всё это было попыткой купить мою лояльность, втереться в доверие, стать ближе к «источнику силы». Они видели во мне не командира, а некий талисман удачи, золотую антилопу, которая бьёт копытцем и выдаёт победы и трофеи. И каждый хотел урвать себе кусочек этой удачи.

— Что им всем от меня надо? — спросил я как-то вечером у Урсулы, когда мы остались одни после очередного «приёма». Я был вымотан не боем, а этими бесконечными улыбками и рукопожатиями.

Она сидела напротив, чистила свой топор промасленной тряпкой. Движения её были медленными, сосредоточенными.

— То же, что и всегда, — ответила она, не поднимая головы. — Власти, влияния, места поближе к костру. Ты теперь самый большой костёр в этой степи, Железный. Каждый хочет погреть у него свои замёрзшие лапы.

— Но я не костёр, я командир! Мне не нужны подпевалы, мне нужны солдаты! — я в сердцах ударил кулаком по столу.

— Для них это одно и то же, — она наконец подняла на меня глаза. В их жёлтой глубине не было и тени иронии. — Ты принёс победу. Ты принёс добычу. Ты отвоевал святыню. В их глазах ты не просто командир. Ты тот, кого благословили духи. А быть другом того, кого благословили духи, значит получить частичку этого благословения для своего клана. Место в совете, лучшие куски добычи, выгодный брак для дочери…

Она запнулась на последнем слове, и её взгляд на мгновение стал колючим. Я понял, что мы подошли к самому главному. Дары были лишь прелюдией. Настоящая игра только начиналась.

Я вздохнул, провёл рукой по лицу. Чувствовал себя идиотом, попавшим на восточный базар, где каждый пытается всучить тебе свой товар, убеждая, что именно без этого ковра-самолёта твоя жизнь будет неполной. Только вместо ковров мне пытались подсунуть клановые союзы, интриги и обязательства, которые свяжут меня по рукам и ногам. Я был инженером, привыкшим к прямым линиям и точным расчётам. А здесь всё было построено на полунамёках, скрытых смыслах и древних, как дерьмо мамонта, обычаях. И я тонул в этом болоте. Тонул, понимая, что любая попытка выбраться лишь затягивает меня глубже. И Урсула своим недавним заявлением не бросила мне спасательный круг. Она накинула мне на шею ещё один, самый тяжёлый камень.

Попытки вождей подмазаться ко мне с помощью бесполезных, хоть и дорогих по их меркам, подарков всё же сошли на нет. Видимо, до самых тупых из них дошло, что впечатлить меня можно исправной винтовкой, а не шкурой саблезубого хомяка. Но вакуум, образовавшийся после прекращения парада подношений, заполнился новой, куда более изощрённой и опасной игрой. Они перешли ко второму акту этой пьесы абсурда, к попыткам меня женить.

Если раньше они присылали ко мне своих сыновей и лучших воинов, расхваливая их отвагу и силу, то теперь косяком потянулись делегации с дочерьми. Это было даже не смешно. Я, человек из мира, где женщина давно перестала быть разменной монетой, смотрел на этих юных, испуганных орчанок, и мне хотелось выть. Их отцы, суровые, бородатые вожди, толкали их вперёд, расписывая их достоинства, как на невольничьем рынке.

— Посмотри, Железный Вождь! — рычал вождь клана Серого Утёса, выпихивая вперёд свою дочь, тоненькую, как тростинка, девочку лет шестнадцати. — Она молода, здорова, её бёдра широки, она родит тебе десяток сильных сыновей! И она умеет варить похлёбку, которая возвращает к жизни мёртвых!

Девочка стояла, опустив глаза в пол, и теребила край своего платья. В её глазах плескался такой ужас, что мне захотелось пристрелить её папашу прямо на месте. Она смотрела на меня, как кролик на удава. Я для неё был не героем-спасителем, а страшным, чужим монстром, которому её собирались принести в жертву ради блага клана.

И так каждый день. Они были разные, высокие, низенькие, полные, худые. Некоторые пытались кокетничать, неумело стреляя глазками, как их научили матери. Другие стояли столбом, окаменев от страха. Но всех их объединяло одно. Они были обычными девчонками, не воинами.

Именно тогда до меня окончательно дошло: Урсула, это не правило, а знатное исключение. Аномалия и феномен. Я почему-то по своей земной логике думал, что если орки, это раса воинов, то и женщины у них под стать. А оказалось, всё как у людей. Большинство из них обычные хранительницы очага, матери, хозяйки. Воительниц, таких как Урсула, которые с детства предпочитали топор куклам, были единицы. И смотрели на них с такой же смесью восхищения и опаски, как у нас на женщин-спецназовцев.

Я отклонял все предложения. Вежливо, корректно, ссылаясь на то, что война не время для свадеб, что моё сердце и мысли заняты лишь битвой с тёмными. Вожди уходили, хмурясь, в их глазах читалось недовольство и обида, но другого выхода не видел. Взять одну, значит смертельно оскорбить остальных. Взять всех — превратить свой штаб в серпентарий и утонуть в дворцовых интригах, от которых меня тошнило.

Эта ситуация до предела накалила и без того напряжённую атмосферу в лагере. А главным индикатором этого напряжения стала Урсула. Она мрачнела день ото дня, из неё как будто выпустили воздух. Пропала её былая ярость, задор, даже её вечная ирония куда-то испарилась. Она стала молчаливой, замкнутой, большую часть времени проводила на тренировочном плацу, где с каким-то остервенением гоняла своих воинов до седьмого пота. Она не кричала на них, нет. Она просто молча, методично и безжалостно изматывала их, доводя до полного изнеможения. Сама она работала с ними наравне, её топор свистел с утра до ночи, и пот градом катился по её лицу.

Её парни, видя состояние своего лидера, тоже ходили как в воду опущенные. Но их тоска и напряжение выливались не в тренировки, а в пьяные драки. Каждый вечер в общей столовой или у костров вспыхивали потасовки. Воины Урсулы, обычно задиристые, но отходчивые, теперь лезли в драку по любому поводу, с какой-то злой, отчаянной жестокостью. Повод мог быть любым: косой взгляд, неосторожное слово, случайно пролитое пиво. Они дрались не весело, по-орочьи, а зло, до крови, до сломанных носов и выбитых зубов.

В конце концов, мне это надоело. После очередной массовой драки, в которой бойцы Урсулы сцепились с воинами из клана Белого Волка, и пришлось разнимать их силами моих «Ястребов», я вызвал очранку к себе.

Она пришла поздно вечером, всё такая же мрачная, как грозовая туча.

— Твои парни снова устроили побоище, — начал я без предисловий. — Ещё пара таких вечеров, и мне придётся вводить в лагере сухой закон и комендантский час.

— Мои парни просто выпускают пар, — глухо ответила она, не глядя на меня.

— Это не пар, Урсула, — я обошёл стол и встал прямо перед ней, заставив её поднять на меня глаза. — Это прямое следствие того балагана, который устроили ваши вожди. И твоего молчания, они смотрят на тебя и не понимают, что происходит. И их злость и растерянность выливаются в мордобой.

— А что я должна им сказать⁈ — в её голосе впервые за долгое время прорвалась ярость. — Сказать, что их вождь, великий Железный Вождь, которому они доверили свои жизни, боится взять себе жену, как трусливый шакал⁈ Что он кривится от вида наших женщин, как будто ему под нос подсунули дохлую крысу⁈

— Я не боюсь! — рявкнул я в ответ, сам не ожидая от себя такой реакции. — Я не понимаю, зачем это нужно! Брак, это союз. Союз должен укреплять, а не ослаблять. А то, что они мне предлагают, это яблоко раздора, которое расколет нашу армию быстрее, чем любой эльфийский меч! Они тянут одеяло каждый на себя, а в итоге мы останемся голыми перед врагом!

Она смотрела на меня, тяжело дыша, её грудь вздымалась. Ярость в её глазах медленно сменилась чем-то другим. Непониманием, растерянностью… и ещё чем-то, что я не мог определить.

— Ты… ты действительно так думаешь? — спросила она почти шёпотом. — Что это всё… просто… тактика?

— А что же ещё⁈ — воскликнул я. — Мы на войне, Урсула! Каждая женщина, которую они мне приводят, это не невеста. Это политическая декларация, это требование преференций, это будущий скандал и повод для ревности. Это мина, заложенная под фундамент нашего союза. И я, чёрт возьми, не собираюсь на ней подрываться!

Она молчала, просто смотрела на меня, и я видел, как в её голове что-то щёлкнуло. Как шестерёнки её простого, прямолинейного воинского мировоззрения со скрежетом провернулись, пытаясь осознать мою, совершенно чуждую ей, логику. Она думала, что я брезгую или боюсь. А я просто видел на три хода вперёд и пытался предотвратить катастрофу.

— Значит, — она наконец произнесла, и её голос был странно тихим. — Тебе нужна… одна. Одна, которая не будет требовать привилегий. Одна, которая объединит, а не расколет. Одна, которую примут все.

И прежде, чем я успел что-либо ответить, она резко развернулась и вышла из шатра, оставив меня одного в звенящей тишине. И я почему-то с ужасающей ясностью понял, что наш разговор не решил проблему. Он лишь подтолкнул её к какому-то своему, орочьему, и наверняка абсолютно безбашенному решению. И мне это очень, очень не нравилось.

Приглашение на праздник в честь совершеннолетия дочери вождя клана Белого Волка я проигнорировать не мог. Отказ был бы равносилен публичному объявлению войны самому влиятельному, после Урсулы, лидеру в нашем новом орочьем государстве. Гром, вождь Белых Волков, был хитрым, старым лисом в шкуре медведя. Он не лез на рожон, как другие, не таскал ко мне своих дочерей на смотрины. Он выжидал, готовил свой удар, и я понимал, что сегодняшний вечер, это и есть тот самый удар.

Огромный шатёр, раскинутый в центре лагеря Белых Волков, гудел, как растревоженный улей. Сотни орков, самые знатные воины и вожди всех кланов, собрались здесь. Воздух был тяжёлым от запаха жареного мяса, кислого пива, пота и немытых тел. Гомон стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать соседа. Меня усадили на самое почётное место, рядом с Громом, на трон, сооружённый из черепов каких-то гигантских зверей и покрытый белоснежной волчьей шкурой. Я чувствовал себя чучелом на выставке достижений народного хозяйства.

Урсула сидела по другую руку от меня. Она пришла в окружении своей свиты, и была мрачнее самой тёмной ночи. На ней был парадный кожаный костюм, больше похожий на доспех, чем удобную одежду, но даже он не мог скрыть напряжения, которое буквально исходило от неё. Она пила пиво большими, злыми глотками, ни с кем не разговаривала и отвечала на приветствия вождей короткими, едва заметными кивками. Её взгляд был тяжёлым, прикованным к центру шатра, где уже готовилось какое-то представление.

И оно началось. Пиво и вино лились рекой, орки орали свои бесконечные песни о битвах и славе, хвастались подвигами, реальными и вымышленными. А потом, по знаку Грома, в центре шатра освободилось пространство. Музыка стала громче, ритмичнее, и из-за расшитого занавеса выпорхнула группа танцовщиц.

Молодые, красивые орчанки в откровенных нарядах из тонких полосок кожи и меха, увешанные звенящими золотыми украшениями. Они двигались плавно, гипнотически, их тела извивались в такт барабанам. Шатёр затих. Сотни глаз, до этого горевшие пьяным весельем, теперь были прикованы к танцовщицам. Это был не просто танец. Это была демонстрация богатства, здоровья, плодовитости.

В центре танцевала дочь Грома. Имя её я не запомнил, да и не пытался. Она была красива той дикой, первобытной красотой, которая ценилась у орков. Высокая, статная, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в сложную косу, и гордым, уверенным взглядом. Она знала, что все смотрят на неё. И она знала, для кого она танцует.

Урсула, сидевшая рядом, залпом осушила свой огромный рог с вином, с грохотом поставила его на стол и, не глядя на меня, прошептала так, что услышал только я:

— Михаил. — её голос был хриплым и низким. — Тебе нравятся девушки со шрамами?

Я поперхнулся. Кусок жареного мяса, который я как раз собирался проглотить, застрял где-то в горле. Я закашлялся, пытаясь вдохнуть, глаза налились слезами. Эссен, мой верный адъютант, сидевший позади, с силой ударил меня между лопаток. Мясо провалилось куда-то в желудок, оставив после себя саднящее чувство. Я повернулся к Урсуле, но она уже смотрела в сторону. Её уши, обычно стоявшие торчком, были плотно прижаты к голове, а на скулах проступил тёмный румянец.

— У меня… — она пробормотала так тихо, что я едва расслышал, — … ещё ни разу не было мужчины.

И после этого она резко встала и, расталкивая орков, которые удивлённо смотрели ей вслед, вышла из шатра. Я сидел, как громом поражённый, пытаясь осознать услышанное. Мои офицеры, сидевшие за моей спиной, тоже замерли с открытыми ртами.

Праздник, между тем, набирал обороты. Танец закончился под оглушительный рёв одобрения. И Гром, выждав момент, поднялся.

— Вожди! Воины! — его голос перекрыл шум. — Сегодня великий день! Моя дочь стала взрослой! И я, как отец, желаю ей лучшей судьбы! Я желаю ей мужа, который будет достоин её красоты и силы! И я не вижу никого более достойного, чем наш великий Железный Вождь, Михаил!

Он повернулся ко мне, и на его лице была улыбка победителя. Шатёр затих, все взгляды были устремлены на меня. Мышеловка захлопнулась. Прямой отказ сейчас был бы публичным, смертельным оскорблением.

И в этот момент полог шатра снова откинулся. Музыка смолкла. Все разговоры оборвались на полуслове. В проёме стояла Урсула.

Но это была другая Урсула. На ней не было её привычного доспеха. На ней был наряд танцовщицы. Простой, даже аскетичный. Короткая юбка из чёрной кожи, едва прикрывающая бёдра. Кожаный лиф, туго обтягивающий её мускулистую, покрытую сетью тонких белых шрамов грудь. Её волосы были распущены и падали на плечи тяжёлой, тёмной волной. Она выглядела… дико и опасно. И невероятно притягательно.

Одни орки таращились на неё с откровенным вожделением, другие с изумлением. Танцовщицы, включая дочь вождя, увидев её недобрый взгляд, торопливо ретировались со сцены.

Урсула медленно прошла в центр круга. В руках у неё были две длинные, алые шёлковые ленты. По шатру пробежал удивлённый, почти испуганный шёпот.

Сидевший рядом со мной старый орк, один из ветеранов Урсулы, которого звали Хрящ, наклонился ко мне.

— Вождь, это… Танец Алой Крови, — прошептал он, и в его голосе звучало благоговение. — Его не танцевали уже очень давно. Это не просто танец. Это вызов. И клятва.

Он кивнул на ленты.

— Цвет лент говорит о том, что орчанка танцует лишь для одного. Остальные для неё просто тени. Она отдаёт ему свою жизнь, свою честь, свою ярость. Она становится его клинком и его щитом. После такого танца, — Хрящ сглотнул, — она либо станет его женой, либо умрёт сама.

Он многозначительно похлопал меня по плечу.

— Так что, вождь, у тебя теперь выбор простой, — тихо добавил он. — Либо делить постель с целым гаремом девиц и всю жизнь разгребать их ссоры и интриги их папаш. Либо одна Урсула, которая, если что, всех этих девиц вместе с их папашами размажет тонким слоем по камням. В прямом смысле…

Урсула, тем временем, вскинула руки. Ленты взметнулись в воздух, как два языка пламени. И она начала танцевать. Это не было похоже на плавные, соблазнительные движения предыдущих танцовщиц. Это был бой. Каждый шаг, каждый поворот, каждое движение её тела было отточенным, смертоносным приёмом. Ленты в её руках превратились в оружие. Они свистели в воздухе, обвивались вокруг её тела, как змеи, то превращаясь в щит, то в разящие клинки. Она не танцевала, она сражалась с невидимыми врагами. Это был танец войны, танец ярости, танец преданности. В каждом её движении я видел отголоски наших битв. Вот она уворачивается от удара «Жнеца». Вот наносит удар по Левиафану. Вот прикрывает меня от стрелы.

Я смотрел, как заворожённый, и понимал, что она танцует нашу историю. Историю нашей войны. И это был самый честный, самый прямой и самый страшный разговор, который у нас когда-либо был. Она не просила, она требовала. Любви, может быть, но это не главное. Признания… Признания того, что мы одно целое. Два оружия, выкованные в одном огне. И я, чёрт возьми, не знал, что ей ответить.

Танец закончился так же внезапно, как и начался. Последний удар барабана совпал с последним взмахом алых лент. Урсула замерла в центре круга, её грудь тяжело вздымалась. Ленты бессильно повисли в её руках. Она стояла, гордо вскинув голову, и смотрела прямо на меня. И в этом взгляде было всё: вызов, отчаяние, надежда и ультиматум.

Шатёр погрузился в мёртвую, звенящую тишину. Сотни орков, затаив дыхание, переводили взгляды с неё на меня, потом снова на неё. Даже пьяный угар, казалось, испарился. Все понимали, что стали свидетелями чего не было очень давно. Это был поворотный момент в истории их народа. И я, чужак, волей случая оказался в самом его эпицентре.

Гром, вождь Белых Волков, стоял с побагровевшим от ярости лицом. Его прекрасно срежиссированный спектакль был разрушен. Его дочь, его политический капитал, была отодвинутa в сторону, униженa, и не кем-нибудь, а Урсулой, выскочкой, которая посмела бросить вызов устоям. Он открыл было рот, чтобы что-то заорать, изрыгнуть проклятия, но Урсула опередила его.

Она сделала шаг вперёд. Не ко мне, к огню, горевшему в центре шатра. Её голос, когда она заговорила, был негромким, но он разнёсся по всему огромному шатру, и каждый услышал её слова.

— Вожди! Воины! — начала она, и в её голосе не было ни капли той нежности или уязвимости, что я слышал в её танце. Только холодная, закалённая в боях сталь. — Вы ищете мужа для своих дочерей. Вы предлагаете союзы, основанные на богатстве и количестве скота. Вы торгуете кровью, как последняя шлюха на базаре!

По шатру прошёл возмущённый ропот. Несколько вождей вскочили со своих мест. Но Урсула даже не посмотрела в их сторону.

— Вы забыли, что такое настоящий союз! — продолжала она, и её голос набирал силу. — Союз, это не шкуры и золото! Союз, это кровь и сталь, пролитые вместе на поле боя! Союз, это спина товарища, которую ты прикрываешь, и его спина, которая прикрывает твою!

Она повернулась ко мне. Её взгляд был прямым и тяжёлым, как удар молота.

— Я сражалась рядом с ним, когда вы прятались в своих норах! Я проливала свою кровь, когда вы делили добычу! Мои воины умирали, защищая его спину, когда ваши пасли овец! — она обвела взглядом притихших вождей, и в её глазах плескалось чистое, незамутнённое презрение. — Вы хотите отдать своих дочерей вождю? Но вождя делаете не вы. Его делает война. И эта война сделала его нашим вождём! Объединяющим Вождём!

Все, кто хотел громко возмутиться, резко заткнулись.

— По праву воительницы, которая делила с тобой последний глоток воды и последнюю гранату, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — По праву крови, пролитой вместе на земле наших предков. По праву Танца Алой Крови, я, Урсула, дочь клана Кровавого Клыка, заявляю свои права. Я требую стать твоей женой.

И снова тишина, густая, как дёготь. Я смотрел на неё, стоящую на одном колене, на эту невероятную, неистовую женщину-воина, которая только что на глазах у всей орочьей знати поставила на кон всё: свою честь, свою репутацию, свою жизнь. И я понял, что она дала мне идеальный выход. Она требовала, как равная, не предлагая себя, как товар.

Этот брак не был бы уступкой кому-то из вождей. Он не был бы союзом с одним из кланов против других. Это был бы союз с ней, с Урсулой, с живым символом сопротивления, с самой уважаемой и самой опасной воительницей орков. Приняв её, я принимал в её лице весь орочий народ. Отказав ей после такого… я бы не просто оскорбил её. Я бы растоптал надежду всех тех, кто видел в ней своего лидера. Я бы плюнул в душу каждому её воину, который верил в меня только потому, что в меня верила она.

Это был гениальный, безрассудный и абсолютно орочий ход. И я должен был на него ответить.

Я медленно поднялся со своего «трона». Прошёл мимо ошарашенного Грома, который так и застыл с открытым ртом. Подошёл к Урсуле.

— Я слышу тебя, Урсула, дочь клана Кровавого Клыка, — сказал я громко и чётко, чтобы слышал каждый. — Я принимаю твой вызов. И твою клятву.

Я не сказал «да». Я не сказал, что беру её в жёны. Принимаю её вызов, это была тонкая, но важная грань. Я не подчинился, я ответил на равных. Взял контроль над ситуацией в свои руки.

— Но решение о таком союзе, — продолжил я, обводя взглядом притихших вождей, — не принимается на пьяном пиру. Это решение, которое касается всего нашего народа. И оно будет принято на совете вождей. Завтра. На восходе солнца.

Я намеренно не посмотрел на Урсулу. Развернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл к выходу из шатра. Мои «Ястребы» и адъютант Эссен, как тени, двинулись за мной.

Я шёл сквозь расступающуюся толпу орков и чувствовал на своей спине сотни взглядов. Я вырвался из ловушки Грома, но угодил в другую, расставленную Урсулой. Только эта ловушка… она не казалась мне такой уж страшной. Наоборот, я впервые за последние недели почувствовал что-то похожее на облегчение. Проблема, которая казалась неразрешимой, обрела чёткие, понятные очертания. Вместо десятков мелких, грызущихся между собой шакалов, мне теперь противостоял один, предсказуемый в своей ярости, тигр. И я, кажется, знал, как этого тигра приручить. Или, по крайней мере, как идти с ним в одной упряжке. Битва на политическом поле перешла в решающую стадию. И завтра мне предстоял мой собственный бой. Без винтовок и гранат, только слова и воля. И я не собирался его проигрывать.