Степные ястребы

Глава 8

Я не дал им опомниться, не позволил разойтись по своим шатрам, зализывать раны, шушукаться по углам и плести новые интриги. Рёв толпы ещё не успел затихнуть над площадью, мои лекари ещё не успели унести Урсулу в лазарет, а я уже отдал приказ Эссену: «Всех вождей ко мне. Немедленно».

Они пришли, все до единого, понурые, злые, униженные. Как стая волков, которая только что получила знатную взбучку от вожака, но ещё не решила, стоит ли поджать хвост или попробовать огрызнуться. Гром, вождь Белого Волка, выглядел так, будто прожевал гнилой лимон. Его хитроумный план, его политическая многоходовка, в которой его дочь должна была стать ферзём, рассыпался в прах. И рассыпала его не моя сила или винтовки, а дикий, первобытный порыв одной-единственной орчанки, которая поставила на кон всё и выиграла. Это было для него обиднее вдвойне.

Я не стал усаживать их за стол переговоров. Просто остался стоять посреди своего штабного шатра, заложив руки за спину. За моей спиной, как два гранитных истукана, замерли Эссен и Хрящ, старый вояка Урсулы, который, как оказалось, после всех этих событий проникся ко мне безграничным уважением и теперь исполнял роль неофициального телохранителя и советника по орочьим делам.

— Самое время поговорить о традициях и будущем нашего народа, — начал я, и мой голос в наступившей тишине звучал ровно и холодно.

Я смотрел на них, на этих суровых, бородатых вождей, которые ещё вчера пытались загнать меня в угол, как степного быка. Их глаза бегали, они не знали, чего от меня ждать.

— Победа Урсулы, это не просто победа в поединке. Это знак, что старые счёты должны быть забыты. Знак, что время междоусобиц прошло. Перед нами враг, который не будет разбираться, из какого вы клана, Белого Волка или Кривого Рога. Он просто придёт и убьёт всех. И единственное, что мы можем ему противопоставить, это не разрозненные кланы, а единый, стальной кулак.

Я сделал паузу, давая им переварить сказанное.

— Я не просил власти, не стремился стать вашим вождём. Но раз уж так вышло, что вы сами вложили мне в руки эту ношу, я буду нести её так, как считаю нужным. И первое моё решение в качестве Объединяющего Вождя будет таким.

Я подошёл к столу, на котором была разложена карта наших земель, и решительно ткнул в неё пальцем.

— Больше нет кланов, есть единая армия. Каждый клан отныне становится боевым подразделением в составе этой армии. У каждого подразделения будет свой командир, но все командиры подчиняются мне и моему первому военачальнику, Урсуле.

По шатру прошёл возмущённый ропот. Лишить их клановой самостоятельности? Это было страшнее любого поражения в бою.

— Каждый клан, — я повысил голос, перекрывая их гул, — обязан выставить определённое количество воинов. Полностью экипированных и готовых к бою. Количество я определю для каждого, исходя из вашей численности. Это не просьба, а приказ!

Я посмотрел на Грома.

— Твой клан, вождь, самый многочисленный. С тебя тысяча воинов к следующей луне. Они будут костяком нашей новой армии.

Он поперхнулся, его лицо приобрело цвет перезрелой сливы. Тысяча лучших воинов? Это было почти половина его боеспособных мужчин. Это не просто приказ, натуральная кастрация его власти.

— Клану Кривого Рога, — я повернулся к Кабану, — выставить триста воинов. Вы хорошие рубаки, но дисциплина у вас хромает. Будете в авангарде, под командованием одного из моих офицеров. Он научит вас воевать не только яростью, но и головой.

Кабан захрипел, как будто его душили, но промолчал.

И так я прошёлся по каждому. Каждому определил его место, его задачу, его норму. Я не давал им опомниться, не давал времени сговориться, объединиться против меня. Я бил наотмашь, используя тот шок и растерянность, в которых они пребывали после дуэли Урсулы. Они проиграли и теперь должны были платить. Я не был политиком, скорее кризисным менеджером на поле боя, и действовал соответствующе: быстро, жёстко, без сантиментов.

— Все ваши запасы продовольствия, фуража, оружия, — продолжил я, когда первоначальный шок у них немного прошёл, — отныне становятся общими. Будет создан единый склад, за который будут отвечать мои люди. Каждый будет получать столько, сколько ему необходимо. Ни больше, ни меньше, эпоха, когда один клан голодал, а другой пировал, закончилась.

Это был контрольный выстрел. Я лишал их не только военной, но и экономической самостоятельности, ломал саму основу их клановой системы.

— Есть возражения? — спросил я, обводя их тяжёлым взглядом.

Молчание. Они сидели, опустив головы, вековая гордость была растоптана. Но в их глазах я не видел ненависть, скорее страх потери положения. И ещё видел понимание того, что я прав. Они сами загнали себя в эту ситуацию, и теперь у них не было другого выбора, кроме как подчиниться.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, договорились. А теперь идите, у нас очень мало времени.

Они поднялись и, не глядя ни на меня, ни друг на друга, понуро побрели к выходу, как побитые псы. Я смотрел им вслед и не чувствовал ни триумфа, ни радости. Я выиграл этот раунд, укрепил свою власть, централизовал армию, создал единую систему снабжения. С точки зрения военной стратегии, всё сделал правильно. Но я понимал, что за моей спиной очередные недовольные вожди, ждущие моей ошибки…

Мой союз с Урсулой решил одну проблему, но породил десяток новых. Она была идеальной боевой подругой, идеальным первым военачальником. Но она всё ещё была «неправильной» женой в их понимании. И вожди, потеряв почти все рычаги влияния, уцепились за это, как утопающий за соломинку.

Они не могли больше требовать, поэтому они начали предлагать с удвоенным энтузиазмом. И эти предложения были ещё унизительнее и для них, и для меня. Они перестали сватать своих дочерей мне в жёны, теперь они предлагали их в наложницы.

Это был тонкий, ядовитый ход, статус наложницы был куда ниже статуса жены, неравноправный союз. Это была услуга, дар, знак лояльности вассала своему сюзерену. Принимая их дочерей в наложницы, я как бы признавал их самих своими верными слугами, а их кланы получали крошечную, но всё же долю моего «божественного» покровительства. Для них это был способ сохранить лицо. Для меня же погрузиться в трясину, от которой меня тошнило.

Первым пришёл всё тот же Гром. Без своей обычной спеси, тихий, почти подобострастный. Он привёл с собой свою дочь, ту самую, что танцевала на пиру. Она стояла рядом с отцом, опустив глаза, и я видел, как дрожат её руки.

— Великий Железный Вождь, — начал он вкрадчивым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Мой клан отныне твой самый верный слуга. Мои воины готовы умереть по твоему приказу. И в знак нашей вечной преданности… прими этот скромный от нашего клана. Мою дочь! Пусть она служит тебе, пусть ухаживает за твоим очагом, пусть будет усладой для твоих глаз после ратных подвигов.

Я смотрел на эту девочку, на её испуганное лицо, и чувствовал, как внутри закипает глухая, холодная ярость. Но пришлось проглотить этот ком и засунуть своё желание вырвать этому страпёру кадык куда поглубже. С трудом промолчав, просто кивнул, и Эссен, поняв мой знак, подозвал одну из пожилых орчанок, которая заведовала моим походным хозяйством, и велел увести девушку. Гром расплылся в благодарной улыбке и, пятясь, покинул мой шатёр.

А за ним потянулись другие. Каждый вождь, чья власть и влияние хоть что-то значили, счёл своим долгом привести ко мне свою дочь, сестру, племянницу. При этом Эссен и Хрящ многих разворачивали на подходе. Если Эссен ссылался на мою занятость и это не прокатило, тогда Хрящ силком отводил очередного «гостя» и что-то рычал на гортанном орочьем языке. Как же я им благодарен!

Штабной лагерь начал превращаться в какой-то передвижной гарем. Пять юных, испуганных созданий, которые смотрели на меня с одинаковой смесью страха и надежды. И это был далеко не предел… Я избегал их, зарылся в карты, чертежи, отчёты. Я проводил дни на полигоне, обучая рекрутов, или в мастерских, где Брунгильда и её гномы разбирали на запчасти Левиафана. Я делал всё, чтобы не пересекаться с ними, чтобы не видеть их глаза. Потому что в их глазах я видел своё собственное уродство. Я, который пришёл сюда, чтобы нести прогресс и порядок, превращался в обычного восточного деспота, коллекционирующего живые игрушки.

Вечером, когда вымотанный и злой, вернулся в свой шатёр, застал там Урсулу. Она уже почти оправилась от ран, хотя всё ещё двигалась немного скованно. Орчанка сидела за моим столом и с невозмутимым видом изучала схему нового миномётного запала.

— Ты выглядишь так, будто проглотил жабу, — сказала она, не поднимая головы.

— Я чувствую себя так, будто сожрал целое болото этих жаб, — рыкнул в ответ, сбрасывая на скамью перевязь с оружием. — Что это за средневековый балаган? Они продают своих дочерей, как скот на ярмарке!

— Они покупают себе будущее, — спокойно ответила она, перевернув чертёж. — Или, по крайней мере, его иллюзию. Ты сломал их, Железный, отнял у них всё, что составляло смысл их жизни: независимость, право самим решать свою судьбу. И теперь они цепляются за единственное, что у них осталось. За возможность породниться с тобой. Пусть даже так, унизительно.

Она подняла на меня свои жёлтые, как у волчицы, глаза.

— Это не о похоти, Михаил и не о любви. Это о власти! Каждая из этих девчонок, это заложница. Пока она здесь, её отец будет десять раз думать, прежде чем вонзить тебе нож в спину. Потому что его нож ударит и по его собственной дочери.

Я молча слушал её. Её циничная, но абсолютно верная логика обезоруживала.

— Ты должен принять их, — продолжила она. — Всех! И не просто принять. Ты должен дать каждой из них… работу.

— Какую ещё работу⁈ — я не верил своим ушам.

— Любую, — она пожала плечами. — Ты же сам говорил, что тебе не нужны поварихи. Так сделай из них то, что тебе нужно. Дочь Грома умна и наблюдательна. Сделай её своей личной помощницей, пусть следит за порядком в лагере. Дочь Скального Клыка быстра и бесшумна, как рысь. Отдай её Лире, когда та вернётся, пусть научит её быть разведчицей. Ты же любишь всё превращать в механизм. Ну так вот, они не жёны, винтики в твоём новом механизме. Используй их, покажи этим девочкам, что они полезны. Похвали при большом скоплении народа, это даст их отцам ещё большую иллюзию своей победы в бою за твоё внимание.

Я смотрел на неё, на эту дикую воительницу, и поражался прагматизму. Она не ревновала, не видела в этих девушках соперниц. Она видела в них политический инструмент и предлагала мне использовать его с максимальной эффективностью.

— Я купил их лояльность ценой своего собственного омерзения, — тихо сказал я.

— Ты купил нам время, — так же тихо ответила она. — А на войне время, это единственный ресурс, который стоит дороже любой крови. И любого омерзения.

Она была чертовски права, от этого было ещё гаже. Я подошёл к выходу из шатра и посмотрел на свой лагерь. На костры, на часовых, на шатры, в которых сейчас сидели пять юных, испуганных орчанок, чьи судьбы я только что вписал в свои тактические схемы. Я чувствовал себя не вождём и не героем, только конченной мразью. Но я понимал, что у меня нет другого выбора. Эта война требовала жертв. И сегодня я принёс в жертву остатки своих принципов.

Политическая трясина, в которую я погружался всё глубже, была вязкой и тошнотворной. Советы вождей, разбор клановых дрязг, организация быта многотысячного лагеря, всё это высасывало силы похлеще любого боя. Я начал понимать, почему в моём мире политики так быстро седеют. Постоянное напряжение, необходимость просчитывать ходы, улыбаться тем, кого хочется придушить, и принимать решения, от которых зависит не только твоя, но и тысячи других жизней, это изматывает. Оказывается, в герцогстве моя жизнь была прекрасна! Только сейчас я понял, как много на себя берёт Элизабет и её отец.

В один из таких серых, унылых вечеров, когда я, уткнувшись в карту, пытался разработать план по организации регулярных разведывательных рейдов, в моём шатре, как всегда, из ниоткуда материализовалась Лира. Обычно её появление было похоже на приход праздника. Она вносила с собой запах дорогих духов, шелест шёлка, звон украшений и атмосферу лёгкого, ни к чему не обязывающего флирта. Но не сегодня.

Она вошла без стука, бесшумно откинув полог. На ней был её дорожный, тёмно-серый костюм из плотной кожи, идеально облегающий фигуру. Никаких украшений, волосы собраны в тугой узел на затылке. Её лицо, обычно живое, игривое, было похоже на застывшую маску. А в её лисьих, обычно хитрых глазах плескался холодный, зимний сумрак. Улыбка, которая всегда играла на её губах, на этот раз даже не попыталась появиться.

— Лира, — я поднял голову от карты. — Ты рано, я ждал тебя не раньше, чем через неделю.

— Обстоятельства изменились, — её голос был таким же холодным и отстранённым, как и её взгляд. Она не стала, как обычно, садиться напротив, а осталась стоять у входа, готовая в любой момент снова исчезнуть. — В герцогстве всё плохо.

Я отложил циркуль, моё чутьё выживальщика завопило благим матом. Если уж Лира говорит, что всё плохо, значит, дела обстоят хуже некуда.

— Насколько плохо? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

— Переворот, — отчеканила она. — Тихий, почти бескровный. Герцог Ульрих жив, но он под домашним арестом в собственном замке. Вся власть в руках «партии войны», графа Райхенбаха и епископа Теобальда.

Вот дерьмо. Я ожидал интриг, саботажа, попыток сместить меня с должности. Но не ожидал полноценного государственного переворота. Мой тыл, который я считал хоть и проблемным, но надёжным, только что перестал существовать.

— Как им это удалось? — я поднялся, нервно заходив по шатру. — У Ульриха была гвардия, были верные люди!

— Были, — кивнула Лира. — Но основные силы, включая твоих «Ястребов» и большую часть гвардии, здесь, с тобой или в форте глотки Грифона. В столице остался лишь гарнизон, который Райхенбах и Теобальд загодя наводнили своими людьми. Они просто заблокировали герцога в замке и объявили о создании Регентского совета «для более эффективного ведения войны». Большинство аристократов, которые тебя ненавидели, их поддержали. Народ безмолвствует, как всегда.

Она говорила сухо, бесстрастно, как будто зачитывала отчёт. Но я видел, как напряжены её плечи, как тонкие пальцы сжимаются в кулаки.

— Что с Элизабет? — это был главный вопрос.

— В безопасности. Пока, — уточнила Лира. — Она в своём родовом замке Вальдемар, с отцом. Райхенбах не посмел её тронуть, слишком влиятельная фигура. Но её замок, по сути, в осаде. И это не всё.

Она сделала паузу, и я понял, что сейчас будет самое худшее.

— Регентский совет объявил тебя предателем.

— Что⁈ — я замер.

— Официальная версия, — продолжила Лира всё тем же ледяным тоном, — звучит так: барон Михаил Родионов, вместо того, чтобы вести войну с тёмными, заключил союз с дикими орками, узурпировал власть в степях и создаёт собственное варварское королевство, угрожающее землям герцогства. Все твои титулы и земли аннулированы. Любой, кто будет поддерживать с тобой связь, объявляется государственным изменником.

Я сел, воздуха не хватало. Это был идеально рассчитанный, сокрушительный удар, который отрезал меня от всего. От ресурсов, от снабжения, от политической поддержки. Я из героя, спасителя Каменного Щита, в одночасье превратился во врага государства, мятежника, стоящего в одном ряду с тёмными эльфами. Эти ублюдки не просто предали, они перевернули доску, объявив чёрное белым.

— Но и это ещё не всё, — Лира подошла ближе и положила на стол небольшой, туго свёрнутый свиток. — Это от моих «девочек» с восточной границы. Две недели назад тёмные эльфы начали новое наступление. Не здесь, в степях, а на северо-востоке, в предгорьях Серых Пиков, это не просто рейд.

Я развернул свиток, это была карта, испещрённая пометками.

— Они действуют иначе, — пояснила Лира, указывая тонким пальцем на красные стрелки. — Не лезут напролом. Они обходят крепости, разрушают мосты, уничтожают склады с продовольствием, глобально парализуют логистику. Работают малыми, мобильными группами, быстро, точно, эффективно. Мои разведчики говорят, что их ведут новые командиры. И эти командиры… они мыслят, как ты.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Они учатся, Михаил, копируют твои методы, анализируют твои победы и делают выводы. Они перестали быть просто армией фанатиков, которые воюют по заветам предков. Они становятся умным, расчётливым врагом, наносят удар там, где мы меньше всего этого ожидали.

Я смотрел на карту, на эти красные стрелки, которые, как раковая опухоль, расползались по землям герцогства. Переворот и предательство. Новый, умный враг. Я оказался в ловушке, зажат между молотом и наковальней. С одной стороны, новая власть в герцогстве, которая жаждет моей крови. С другой, тёмные эльфы, которые стали умнее и опаснее. А у меня за спиной многотысячная, плохо организованная орда, которую нужно кормить, одевать и вести в бой.

Я понял, что короткая передышка, которую мы вырвали кровью в Каменном Круге, закончилась. Закончилась, так и не успев начаться. Начинался новый, самый страшный этап этой войны. Война на два фронта и шансов выжить в ней у нас было катастрофически мало.

Новость о перевороте и новом наступлении эльфов легла на плечи тяжёлым, свинцовым грузом. Но времени на рефлексию не было. Нужно было действовать, принимать решения, перестраивать все планы. Я собрал экстренный совет — Урсула, Эссен, вожди самых крупных кланов. Лира коротко, но ёмко изложила им ситуацию.

Орки слушали молча. Для них новости из герцогства были чем-то далёким, абстрактным. Их мир ограничивался степью. Но слова Лиры о новом, умном враге, который бьёт по тылам, они поняли. Это была угроза, прямая и осязаемая.

Атмосфера в лагере стала напряжённой. Чувство эйфории от победы сменилось тревогой. И эта тревога, как кислота, начала разъедать и без того хрупкое единство. Особенно остро это проявилось в моём «гареме».

Пять юных орчанок, которых мне навязали вожди, до этого дня вели себя тихо, как мыши. Они боялись меня, боялись Урсулу, боялись даже друг друга. Но теперь, когда я официально признал Урсулу своей «боевой подругой», а их оставил в подвешенном статусе наложниц, в их поведении что-то изменилось. Страх сменился плохо скрываемой обидой и ревностью. Они сбились в маленькую стайку, возглавляемую дочерью Грома, и начали свою тихую, бабскую войну.

Я заметил это не сразу. То моя еда оказывалась пересоленной, то в шатре «случайно» пропадала важная карта, которая потом находилась в самом неподходящем месте. То две из них устраивали показательную ссору прямо у входа в мой штаб, мешая мне работать. Это были мелкие, глупые уколы, но они действовали на нервы. Урсула на это не обращала никакого внимания, для неё они были просто мошкарой. Но меня это бесило.

А потом вернулась Лира… После нашего военного совета она немного оттаяла. Видимо, сказалось напряжение долгой дороги и плохих новостей. Она снова стала той самой Лирой, которую я знал: насмешливой, игривой, с хитринкой в глазах. И в отличие от меня, лисица не собиралась игнорировать этот женский балаган. Она решила в нём поучаствовать и стать главной героиней.

Это случилось в общей столовой. Я сидел за отдельным столом с Урсулой и Эссеном, обсуждая план по укреплению обороны. Мои «наложницы» крутились неподалёку, изображая бурную деятельность: подливали нам пиво, подкладывали лучшие куски мяса, всячески демонстрируя свою заботу.

И тут появилась Лира. Она не вошла, она вплыла, на ней было лёгкое шёлковое платье, которое она, видимо, привезла с собой, вызывающе дорогое и совершенно неуместное в нашем пропахшем потом и дымом лагере. Она подошла к нашему столу, и все разговоры вокруг стихли.

— Ах, какая идиллия, — промурлыкала она, обводя взглядом стол и задержав его на орчанках. — Наш великий вождь в окружении заботливых… помощниц. Я смотрю, ты не терял времени даром, Михаил.

Дочь Грома, звали её, кажется, Артемисия, дерзко вскинула голову.

— Мы заботимся о нашем вожде, это честь для любой орчанки!

— Забота, — протянула Лира, изящно присаживаясь на скамью рядом со мной, так близко, что я почувствовал аромат её духов. — Это очень трогательно. Скажи, милочка, а кроме как подносить пиво, ты ещё что-нибудь умеешь? Ну, например, бесшумно перерезать часовому глотку? Или извлечь нужные сведения из пленного, используя всего лишь одну иголку и знание анатомии?

Артемисия побагровела.

— Мы не убийцы! Мы…

— Ах, да, — перебила её Лира, скучающим тоном осматривая свои идеальные ногти. — Вы же «хранительницы очага». Очень полезная функция на войне. Особенно когда враг уже стоит у твоего очага с занесённым мечом.

Её слова были как тонкие, отравленные иглы. Она не оскорбляла их напрямую, просто демонстрировала их полную бесполезность в той реальности, в которой мы жили. Орчанки, привыкшие к прямой, как палка, ругани, не понимали этой игры. Они видели только насмешку, унижение.

— Ты… лисья шлюха! — не выдержала одна из девушек, самая молодая и глупая. — Ты просто завидуешь!

Лира медленно повернула к ней голову. Её улыбка стала хищной.

— Завидую? Чему, деточка? Твоей способности различать сорта пива? Или твоему умению так грациозно ронять поднос? О, это, несомненно, великий талант.

Это стало последней каплей. Артемисия, подзуживаемая своими подругами, с криком: «Ах ты!..» бросилась на Лиру. Она, видимо, рассчитывала вцепиться ей в волосы, расцарапать лицо, как это было принято в стойбищах.

То, что произошло дальше, заняло не больше трёх секунд. Лира даже не встала, просто чуть отклонилась в сторону, пропуская несущуюся на неё тело Артемисии. Одновременно её рука метнулась вперёд. Я даже не разглядел движения, просто услышал короткий, сухой щелчок. Пальцы Лиры ткнули во что-то у основания шеи. Орчанка замерла на полушаге, её глаза остекленели, и она мешком рухнула на пол, без сознания.

Две её подруги, видевшие, что произошло, с воплями бросились на помощь. Лира встретила их так же лениво, одной она просто подставила ногу, и та, споткнувшись, полетела носом в пол. Второй, которая попыталась ударить её кулаком, она лёгким движением перехватила руку, провернула, и девчонка с визгом боли упала на колени, держась за вывернутый сустав.

В столовой повисла мёртвая тишина. Все орки, наблюдавшие за этой сценой, замерли с открытыми ртами. Они увидели не женскую драку. Они увидели молниеносную, безжалостную работу профессионала. Лира не дралась, она… выключала. Одним точным, выверенным движением. Без лишней суеты, без злобы, с лёгкой брезгливостью, как будто убирала с дороги надоедливых насекомых.

Лира обвела взглядом оставшихся двух наложниц, которые в ужасе прижались к стене.

— Ещё желающие продемонстрировать свои боевые навыки? — спросила она сладким голосом.

Они испуганно замотали головами. Лисица повернулась ко мне, её улыбка снова стала беззаботной.

— Прости, дорогой, кажется, я немного намусорила. Надеюсь, я не испортила тебе аппетит?

Я молча смотрел на эту картину: три поверженные орчанки, перепуганные до смерти две другие, и Лира, сидящая рядом со мной, как будто ничего не произошло. Урсула, наблюдавшая за всем этим с непроницаемым лицом, хмыкнула в свой рог с пивом. Кажется, эта сцена доставила ей определённое удовольствие.

А я чувствовал глухое, тяжёлое раздражение. Это было не просто столкновение миров. Столкновение грубой, прямолинейной силы орков и изощрённой, смертоносной хитрости кицуне. И я оказался прямо на линии этого разлома.

Лира одним коротким, жестоким уроком расставила все точки над «i». Она показала, кто здесь настоящий хищник, а кто просто домашний скот. Она утвердила свой статус. Но она же вбила ещё один клин в и без того шаткое единство моего лагеря.

«Пока мы тут меряемся, кто в доме хозяин, — с тоской подумал я, глядя на этот балаган, — тёмные эльфы готовятся нас всех вырезать». И эта мысль была хуже самой кислой орочьей браги. Война в моём собственном доме начиналась, и я не был уверен, что смогу её выиграть.