Студент: Долгопа

Глава 18

28 ноября 1988 года, г. Долгопрудный. Витя Кисляк

После освобождения Витя Кисляк вернулся в родную Долгопу. Хотя казалось бы, к кому? Семьи у Вити не было. Старые корешки — кто сидел, кто сгинул, зато вырос племянничек Артем, который к тому моменту исполнял роль «верхнего» в новомодной советской забаве — игре в наперстки, работали парни прямо на козырном месте у рынка. Заглянув к местному долгопенскому смотрящему с погремухой Хромой и получив из общака триста рублей на первое время, Витя начал прикидывать, каким образом улучшить свое благосостояние.

И такой вариант был придуман в одной из пьянок с Артемом и его друганом Димой. Троица решила, что неплохо было бы заманивать азартных лохов с наперстков к себе на квартиру на катраны, где под водочку обыгрывать незадачливых игроков и стричь бабло. В водочку порой добавлялся и клофелин, который напрочь стирал воспоминание о вечере, и сумму проигрыша незадачливому игроку можно было объявить практически любую.

Но так как Витек по профилю своему был медвежатником — тонкая уголовная натура тянула на серьезное дело, и случай такой вскоре представился. У какого-то вояки образовалась видеодвойка, которая ему, по мнению Кисляка, была точно не нужна. Получив наводку от одного из проигравшихся лохов и выяснив, что некий Вова Сержант живет тут, в Долгопе, неподалеку, и даже известно в какой квартире, Витя предложил своим компаньонам отправиться на дело. Сказано сделано, и вот они уже этим же днем сидели на стареньком «Москвиче» племянника у дома будущей жертвы.

— Ну чо там? — спросил Витя вернувшегося Артема.

Первым делом уголовник отправил родственника подняться на этаж, поводить жалом на месте и разведать что да как.

— Да ничо. Бабка вышла, докопалась, — залез на заднее сиденье племяш, потирая замерзшие руки. — Прикинь, Витек, оказывается, Сержант у себя уже не живет.

— Чего так? Откуда вызнал?

— Да бабка этим Вовкой мне грозилась и сболтнула, что он на пятый этаж переехал. С младшим братом по ходу, чтоб не жить, — пожал плечами Артем, — богач, блин. Может себе позволить по ходу.

В общем, пришлось ждать возвращение военного домой, чтобы определить, в какой квартире он теперь обитает. Ближе к вечеру, когда на город опускались густые серые сумерки и редкие фонари только начинали разгонять тьму мутными оранжевыми пятнами, ожидаемый объект подкатил к подъезду на белой «девятке». Попрощавшись с водилой, он нырнул внутрь пятиэтажки, а Кисляк отправил Димана за дом — предстояло смотреть во все глаза на предмет, где и с какой стороны дома загорятся окна.

— Ага. С нашей стороны зажглись, — констатировал Кисляк, фиксируя, что хата «клиента» была первой слева на лестничной клетке.

Компания снялась и вернулась на следующий день рано утром. Дождавшись, пока Вова уедет по своим делам на все той же «девятке», Кисляк вышел из припаркованного на изрядном расстоянии «Москвича» и посеменил в сторону нужного дома, кутаясь в не по погоде легком пальтишке.

Поднявшись на этаж, Витек прислушался — тихо ли в других квартирах? За тонкими дверями слышалось лишь далекое бормотание телевизора да звяканье посуды — обычная утренняя суета чужой жизни. Он оценил замок: врезной сувальдный с плоским «однобородочным» ключом, старый знакомый, такие он вскрывал еще малолеткой. Кивнув своим мыслям, уголовник присел на корточки и вставил между дверью и косяком спичку. Нужен был маяк, чтобы убедиться — не ходит ли кто-то в хату, пока хозяина нет дома.

— Ну как там? — ожидающе посмотрел на дядю Артем, когда тот вернулся в машину. В салоне было холодно, стекла запотели от дыхания, и город за ними расплывался мутными разводами.

— Да порожняк замок — две минуты работы! — довольно хмыкнул Витек, доставая пачку папирос, — Сегодня смотрим. Если никто в хату без рожи этой не ходит, то завтра заходим. Он на тачке с водилой уезжает, значит думаю, при любых раскладах час у нас должен быть. А этого нам с запасом.

— А если таки вернется? Забыл, например, чо? — тревожным тоном уточнил Диман. Он нервно крутил в руках брелок от машины, и металлический звон выдавал его напряжение.

— А на этот случай мы машину ближе к подъезду поставим и тебя на руле оставим. Случись вернется хозяин раньше того, как мы выйдем — ты посигналь да покричи, типа зовешь кого-то. Ну, например: «Маня, Маня, выходи!»

— Маня?

— Ну да, Маня. Вроде как бабу ты кличешь, — постучал себе кулаком по голове мужчина. — Врубился? Ну чо, кисляк смондячил? Не ссы — мы как войдем, первым делом форточку откроем — услышим по-любому.

На этом и порешили.

И в понедельник утром, когда Сержант уехал по своим делам, двое мужчин — один постарше, сутулый и цепкий, как хорек, другой помоложе, с круглым лицом, на котором еще не угасло глуповатое любопытство — вошли в подъезд. Ступеньки вели наверх, в полумрак лестничной клетки, где пахло кислой капустой, кошками и давно не проветриваемой тишиной. Витя на ходу достал из кармана куртки завернутые в тряпицу отмычки, отправив племянника «слушать» дверь напротив. Работа началась.

28 ноября 1988 года, г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев

Надо ли говорить, что утро у меня вышло довольно тяжелым? Нет, как такового похмелья, в виду молодости лет, у меня не было, но в голове будто опустело все. Ни одной мысли, точно вату набили. На автомате поднявшись и добредя до ванной, я принялся умываться и чистить зубы, внимательно вглядываясь в свое опухшее лицо.

После приключений в Мытищах Митяй подбросил меня до дома, и я сразу завалился спать — кстати, надеюсь, что Олег последовал моему примеру. И вот в итоге залип до одиннадцати утра. Еще раз глянув на себя в зеркало, я принял душ и решил, что клин надо выбивать клином, а оставшийся в организме алкоголь выгонять с потом. Потому накинул спортивки и майку-безрукавку, сверху куртку, и зашагал по лестничной клетке во двор — на турники.

Хорошенько разогревшись и вспотев, я скинул куртку, повесив её на параллельные брусья, повис на перекладине и, громко кряхтя, подтягивался, выжимал из себя максимум, добиваясь, пока руки банально не разожмутся от бессилья.

— Слава, упахаешься ведь! — раздался громкий весёлый женский голос, и я, не доделав подход, повис на разогнувшихся руках и посмотрел перед собой.

— Здрасте, тёть Люд! — улыбнулся я маме Юльки Орловой, которая с весельем в глазах смотрела на меня, стоя с авоськой со свёртками внутри и в сером тёплом пальто. На голове у неё был одет тёплый вязаный берет, прикрывая аккуратные ушки и светлые волосы. — Да я нормально, уже заканчивал. Вы с рынка? — спросил я, спрыгивая на землю, накидывая куртку и подхватывая лямки ее авоськи. — Давайте помогу.

— Ой, спасибо, Слава. Да вот! Были лишние пару джинс пошитых, сходила продала — кивнула женщина и двинулась передо мной. — Заодно хоть продуктов купила, Юлю покормить домашним. Не всякими гадостями да шоколадками питаться же ей?

— Ну и как, удачно расторговались? — спросил я женщину, пока мы поднимались на третий этаж. Они с дочерью жили прямо надо мной.

— Да! Не поверишь. Раньше как не приду — ходят парни молодые. Вот чуть старше тебя. Лица наглые. Когда десять, когда пятнадцать рублей за то, что торгую, брали, — женщина подошла к двери и стала открывать нехитрый замок. — А сегодня ничего. Стоят у входа на рынок, смотрят недобро, но не подходят. Ни к кому. Аж боязно, прямо вот лучше бы денег брали, — повернулась ко мне женщина и от своих же слов слегка нервно повела плечом.

— Да бросьте! Наоборот, хорошо же, — улыбнулся я женщине, подумав, что скорее всего не брать мзду с людей за пределами рынка — это команда брата.

— Слушай, Слав. Ты так оброс, — женщина подошла ближе и рукой покрутила локоны моих волос на голове. — Может, постричь тебя, а? — предложила она. — Только у меня дома ткани, машинка швейная. В общем, такой бардак. Давай я простынь возьму и, как раньше, на неё стул поставим у тебя в зале — и постригу? Совсем ведь оброс — самому поди неудобно. Волосы в глаза лезут.

— А давайте! — подумав, кивнул я. Я и правда который день думал, когда бы мне успеть добежать до парикмахерской. Но в круговерти дел банально не успевал. А сейчас вроде особо спешить некуда было.

— Тогда иди к себе. Я продукты выложу и через пятнадцать минут приду, — кивнула мама Юли, и я двинул домой.

Успел только принять душ, надеть свободную заношенную белую футболку и спортивки и организовать себе кружку кофе. Видимо, брат заходил, так как на кухонном гарнитуре стоял пакет, в котором лежал мой заказ от моего еврейского компаньона — в том числе несколько банок растворимого бразильского кофе. В общем, сделав пару глотков, пошёл открывать дверь — тётя Люда явилась, сжимая в руках аккуратно сложенную белую простынь, а в другой — нехитрый тканевый чехол с набором для стрижки.

— Ну что, готов? — улыбнулась мне соседка, которая в простом домашнем платье при ближайшем рассмотрении совершенно не показалась мне какой-то старухой. Если убрать с лица усталость, добавить косметики и одеть в красивое — хоть сейчас замуж. Ну сколько ей? Готов поспорить, нет даже сорока.

— Я ж пионером был. Конечно готов, — кивнул я, пропуская женщину в зал. Соседка умело и аккуратно расстелила простынь, посадила меня на стул и приступила к стрижке.

— Эххх! Ну красавец. И чего моей Юльке надо? Ведь нравился ты ей. И она тебе тоже. Помню, как ранец её носил в восьмом классе, — немного расстроенно прикусила тонкую нижнюю губу женщина, заканчивая стрижку.

— Не знаю, что надо. Богатого жениха? — предположил я, пожав плечами.

— Ага, богатого. То-то я смотрю, ты бедный такой, что у тебя импортная видеодвойка стоит и кассет чемодан, — фыркнула женщина, умело орудуя ножницами. — И в кого она такая дурища слепая пошла? Да и главное ли в мужчине деньги? Готово!

— У каждого главное что-то своё, — улыбнулся я женщине, поднимаясь на ноги, и достав двадцатку, протянул соседке.

— Ты что? Это ж много. Да и я ж по-соседски! — испуганно отдёрнула руки женщина.

— Так не годится. Девчата любить не будут, если бесплатно, — покачал я головой и вложил купюру в руку женщины.

— Ой, скажешь тоже! Была бы я молодой, точно бы не упустила такого ковалера, — хохотнула соседка, но деньги таки сжала в кулачке.

— Так вы и не старая совсем, теть Люд. И очень даже красивая. А кто говорит иначе — врёт, — подмигнул я женщине, отчего она смутилась, а на её бледных щеках заалел румянец.

— Ладно. Перестань льстить, а то ещё поверю, — смутилась женщина и принялась собирать простыню с волосами. — Волосы потом схожу сожгу! Чтоб цыганам не досталось, — заключила она, поднимаясь на ноги.

— Спасибо! Цыгане они такие — только и ждут, чтоб добраться до моих волос — хохотнул я.

— Ой, ладно тебе! Такой же, как Юлька, — Фома неверующий! Я такое вон слышала от подруги, а люди врать не будут, — покачала головой соседка, но при этом мило улыбнулась. — Побежала я. Готовить буду. Ты заходи, если проголодаешься. А то один совсем тут, сирота.

— Зайду, конечно — кивнул я, открывая дверь в подъезд. — И обязательно с конфетами и цветами!

— Всё! — снова махнула на меня ладошкой женщина и, красная как варёный рак, двинулась вверх по лестнице.

Я с интересом проводил стройную фигурку дамы глазами и прикрыл дверь. Странно что Слава в своей прошлой жизни относился к тете Люде как к…тете. По мне так она была куда симпатичнее и приятнее своей дочери, у которой красота была уж слишком агрессивно-стервозной. А с другой стороны, что взять с пацана? Это мне на самом деле шестой десяток.

С этой мыслью я и пошел собираться. Надо было доехать до Хромого и решить таки вопрос с «Берёзкой». А то парочка беспокойных мошенников, еще чего доброго, сболтнет об этом кому-то еще, от психологического давления из-за нависшего на них долга.

28 ноября 1988 года, г. Долгопрудный. Владимир Степанович Григорьев

— И чё, Самвел ответил? — спросил Вовка у Ткача. Парни втроём с Рэмбо проезжали мимо дома Вована и решили заехать перекусить. А потому сейчас входили в подъезд Сержанта всей веселой компанией.

— Шо говорит? Готовиться к переезду! Но сам смекаешь — из Твери, с женой и детьми. Неделю займёт точно, — рассеянно посмотрел на измазанный в грязи низ штанины Ткач и добавил: — Но зато хозяйственник он отличный — вот шо важно! И брат его младшОй — бухгалтер, дай боже, с образованием высшим.

— Это чё за херня? — удивлённо протянул брат, заметив, что дверь в его квартиру слегка приоткрыта. Внутри потянуло неприятным холодком.

— Тихо! — шепнул Рэмбо, останавливая друга рукой. Легким, отточенным движением он извлёк метательный ножик из наручной перевязи и аккуратно, бесшумно толкнул дверь. Вошел первым, остальные следом. Прошлись по комнатам — пусто. Лишь перевёрнутые вещи, выдвинутые ящики и общий бардак красноречиво указывали на то, что недавно на хате побывали незваные гости. Воздух ещё хранил чужое, тяжёлое присутствие.

— Видеодвойки и кассетника нет! — с досадой констатировал Вован, стоя в зале с друзьями, а потом лицо его напряглось, дёрнулось, и он, выругавшись сквозь зубы, выбежал в коридор. Поставил табуретку, забрался на неё и лихорадочно зашарил руками по антресолям, смахивая пыль.

— Сука! Сука! Сука! И коробку уперли, — прорычал Вован, спрыгнув вниз. Глаза его налились тяжёлой злобой. — Бабок наших нет, что в коробке хранил. Тридцать три штуки.

— Шо за напасть такая? Кто навёл? — удивлённо и с растущей тревогой Ткач посмотрел на стремительно наливавшееся багровой краской лицо старшего.

— Да походу я знаю кто! Гнида синяя! — прорычал Вова и быстро, широкими шагами двинул на выход, сметая плечом притолоку. — Поехали! В дом к Хромому. — В его голове не было сомнений. Только Черный, по его разумению, мог поступить таким образом. Даром что уголовник. Не свои же в конце концов?

До посёлка долетели быстро. Охранники узнали девятку старшего и быстро открыли калитку, признав Вову Сержанта. Парень чуть не бегом влетел в дом, а затем и по лестнице — вверх, к кабинету. Ткач и Рэмбо едва поспевали за своим другом, их шаги гулко отдавались в тишине особняка.

— Ну чё, козёл синий? Ты на мою хату навёл, сука? — открыв дверь в кабинет, налитыми кровью глазами посмотрел Сержант на сидящего в кресле Пашу. Голос его сорвался на хриплый, звериный рык.

— Ты чё, автоматная рожа, прихирел что ли? Кто еще козёл-то из нас, а? — оскорблённый до глубины души не столько претензией, сколько самим оскорблением, недобро посмотрел на военного урка. В его глазах полыхнуло холодное негодование.

— Я, блядь, тебе ща покажу кто! — Вова сделал несколько быстрых шагов, обходя стол, и резко, без замаха, пробил Черному кулаком в солнечное сплетение. Тот сдавленно хрюкнул и сложился пополам. — Ты навёл на мою хату, урка? Говори, блядь, иначе я из тебя душу вырву! — Военный схватил хрипящего и задыхающегося урку за грудки, приподнял и встряхнул — от этого рывка ткань рубашки жалобно затрещала по швам.

— Кого кхе я навел? Ты чо кхе несешь! — как рыба, хватая между словами ртом воздух и кашляя, прохрипел мужчина.

— Тебе бляха муха виднее кого? Ты же синий знал, что бабки у нас появились. Что, руки синие зачесались? Не утерпел? — тряс мужчину Вова, будто тряпичную куклу.

— Что здесь происходит? — от входа раздался удивлённый, но спокойный голос. В кабинет вошёл Слава и покосился сперва на брата, а потом на безмолвно стоящих у двери Рэмбо и Ткача. Те переглянулись, но промолчали.