Студент: Долгопа

Глава 8

25 ноября 1988 года, г. Лобня. Святослав Степанович Григорьев

После водных процедур мы всей честной компанией поднялись на второй этаж здания. Здесь, в просторной комнате — то ли в бывшем красном уголке, то ли в тренерской, — лобненские бандиты устроили себе удобный притон. Место дышало уютом и запустением одновременно: пахло застарелым табачным дымом, дешевым одеколоном, алкашкой и чуть-чуть — жженой проводкой.

У стены громоздилась прямоугольная тумба, на которой, словно на алтаре, стоял советский телевизор «Рубин Ц-201» в корпусе «под дерево». Рядом с ним примостился видеомагнитофон «Электроника ВМ-12» — скоммунизженная советская копия заграничного «Panasonic», от которой тянулись к розетке путаные провода-змеи. Напротив этих чудес инженерной мысли расположился широкий коричневый диван с продавленными подушками, по бокам — по паре кресел, обитых рыжим велюром. А прямо перед диваном стоял массивный деревянный стол, затертый до блеска локтями и кружками. Ну чисто домашний видеосалон для своих, только без билетов. Вдоль стен теснились шкафы с книгами, зачитанными журналами вроде «За рулем» и стопками видеокассет в коробках. В углу важно гудел советский пузатый холодильник «Саратов», а рядом, в открытом шкафчике, поблескивал стеклом скромный арсенал выпивки.

— Так и живем! — хохотнул Митяй, сверкнув белозубой улыбкой с парой сколов на передних верхних зубах. — Чем богаты, то и хаваем! Так чё там у тебя за подгон? — спросил он меня с интересом, плюхаясь на диван.

На нём уже сидела размалеванная фифа в ядовито-фиолетовых колготках, синей мини-юбке и красном топе, закинув стройные короткие ноги на стол. На голове у нее возвышался немыслимый начес в стиле «я у мамы дурочка» — лак для волос, по ходу, собирали со всей Лобни. Рядом с этой модницей тут же приземлился Жук, по-хозяйски обнял ее за плечи и чмокнул в напудренную щеку. Красавица поморщилась, будто лимон откусила, и ткнула его локтем в бок.

— Ну не мешай зырить, блин! — проворчала она писклявым голоском, не отрывая взгляда от экрана, где, судя по звукам выстрелов и английской речи, шла какая-то криминальная драма или боевик. Она надула огромный розовый пузырь из настоящей иностранной жвачки, может быть «Love is…»? Пузырь лопнул с громким хлопком, прилип к губам. Ну прямо дитя настоящего раннего капитализма, не иначе. Правда, непонятно, сколько этому дитяти лет. В равной степени ей могло быть и тринадцать, и все тридцать три — макияж и прическа надежно скрывали возраст, а паспорт я спрашивать не стал.

— Не вопрос, Олег. Отскочим, где тихо? — я кивнул в сторону двери, обращаясь к Митяю, и оперся руками на спинку кресла. Рядом, на соседнее, грузно рухнул Медвежонок, отчего пружины жалобно скрипнули. А Чиж с Соколом пристроили свои тощие задницы напротив, через стол.

— А чё, при пацанах не можно? — хмыкнул Жук. Вроде бы и с безразличием спросил, но от парня несло недовольством за версту, как перегаром от алкаша. — Чё за секреты?

— Олег? — я проигнорировал Жука и вопросительно посмотрел на светловолосого парня, который замялся в нерешительности.

— Лады, пошли! — кивнул он наконец, приняв решение. — Тут сбоку каморка под барахло.

Мы вышли обратно в холодный коридор, где гуляли сквозняки, и зашли в небольшую темную комнатушку, заваленную старыми боксерскими грушами, покрытыми пылью, и стопками драных матов. Пахло сыростью и кожей. Я порылся в куртке, нащупал тяжелый сверток и достал револьвер, а затем и коробку патронов к нему.

— Держи! Считай, мое тебе алаверды по случаю совместного сотрудничества. А то чё ты всё с наганом старым? Я ж говорил: пора на новый уровень выходить.

— Ого, бля! — Олег взял пистолет в ладони, будто сынишку родного обнял. Глаза его горели в темноте комнаты диким возбуждением, как у ребенка, дорвавшегося до новогоднего подарка. — Это же американец, настоящий, а? А ну-ка! — Он откинул барабан, проверяя патроны, повертел револьвер перед глазами, втянул носом запах оружейной смазки, чуть не облизал. — В смазке! Считай, как нулевой!

Радость парня можно было понять. В это время иностранное оружие ценилось дороже любой машины. А уж для пацана из подмосковного города, где главным аргументом в споре часто служили кулаки, ну максимум дрын или выкидуха, это была теперь самая ценная игрушка в жизни. Игрушка, от которой у любого уважающего себя пацана мгновенно пересыхало во рту и начинали дрожать коленки.

— Пользуйся, Олежа! И помни: работа со мной — дело взаимовыгодное.

— Да я уже сообразил! — Олег одним ловким движением захлопнул барабан и крутанул его ладонью — металл сухо щелкнул. — Главное — на месте Хромого не оказываться! Ха! Слышь, Студент, а чё за тайны-то, в натуре? При пацанах чё не подарил?

— А зачем мне лишнее палево? — пожал я плечами.

— Ну так все всё равно увидят мой новый ствол. Я его прятать не буду! — удивился светловолосый парень и даже висок почесал в задумчивости.

— Ну и пусть видят. И пусть даже знают, что подарил его тебе я. Но если что, вот вопрос: кто-то из них видел, как я тебе его дарил? Нет. А на «нет», брат — и суда нет, — я хлопнул товарища по плечу и подмигнул улыбнувшись. — Учись, студент!

— Хитрожопый ты, это звиздец! — хмыкнул Олег. Глаза его всё ещё горели нетерпением опробовать обновку. Он распахнул дверь и махнул рукой. — Пошли! Ща опробуем!

Мы вернулись в комнату. Олег ворвался туда, как ураган, размахивая револьвером из стороны в сторону.

— Пацаны, гляньте, чё у меня теперь есть! Я бля теперь Чак Норрис в натуре! — он аккуратно поставил коробку с патронами на стол и огляделся, выбирая мишень. — Так! Копейка! Давай бутылку «Столичной»! Вон пустая стоит. Ставь на тумбу у стены!

Тощий пацан по кличке Копейка, суетливо забегал по комнате, смахнул со старой, покоцанной четырёхногой тумбы у противоположной стены какие-то бумажки и водрузил на неё пустую бутылку из-под водки. Бутылка сиротливо белела на фоне облупившейся краски.

— Митяй! Ты про рикошеты слышал? И про ментов? — скептически глядя на происходящее спросил я, отодвигаясь подальше от линии огня. Идея стрелять в помещении, полном людей, мне категорически не нравилась.

— Да не ссы, Студент, Участковый — наш человек! — ехидно улыбнулся Жук, гаденько так, с превосходством.

Этот парень, Женя, честно говоря, уже начинал раздражать. Но реагировать на него я смысла не видел — легко множить врагов на ровном месте. Гораздо больше ума нужно, чтобы сдержаться и не устраивать конфликт. Ну ревнует парень некоего Славу Студента к его другу. Бывает. Может, еще перебесится. А отвечу сейчас, гарантированно станет врагом.

— Мент на то и мент, — спокойно ответил я, накидывая куртку. — Что человек он вроде бы и ваш, а службу, тем временем, продолжает нести. Пойдем, Митяй, проводишь до машины, и заодно один момент перетрём. А уж потом хоть по бутылкам стреляй, хоть на сафари в Таджикистан лети.

— Бля! Какой ты всё-таки скучный человек, Студент! — поморщился Олег. С сожалением посмотрел на пистолет, но всё же сунул его во внутренний карман куртки, предварительно убедившись, не выпадет ли. Коробку с патронами засунул в наружный — вдруг кто прелесть такую упрёт? — и двинул за мной.

На улице моросил холодный ноябрьский дождь. Мы двинули к «копейке» Чижа, что стояла одиноко в сером мареве поздней осени.

— Я чё, собственно, приехал. На счет фуры. Не забыл? — спросил я Олега, когда мы остановились у машины. Чиж уже сидел за рулем, прогревая «ласточку», а Медвежонок как раз протискивался через дверь на заднее сиденье.

— Да забирай, чо? Дам человечка, он тебя в ангар проводит. Тут рядом. Там даже сторож есть, государственный! — хохотнул Олег, довольно потирая куртку в районе карманов, в одном из которых покоился мой подарок.

— Сегодня она мне не в тему. Ещё есть дела, — покачал я головой. — Завтра в десять утра подъеду прямо сюда, и вместе сгоняем в твой ангар. Мне нужен водила, который её потом отгонит на трассу, куда скажу. А ещё — три-четыре крепких пацана.

— Пацаны-то тебе зачем? — не понял Олег, поёжившись от холода, но куртку так и не застегнул — крутым всегда жарко.

— Чтоб товар разгрузить и проверить, что все на месте. Накладные-то не упёрли, надеюсь, у водилы?

— Вообще ничё не брали из кузова, кроме ключей и кошелька, — покачал головой Олег. — Какие-то бумажки в папке, в бардачке, были. Но я не секу ни в химии, ни в бумажках. Там же и оставил.

— Ну тогда договор на счёт завтра? — я протянул руку, и Олег, кивнув, крепко пожал её. Ладонь у него была холодная, но хватка крепкая. — И да, Олег. Последи внимательно за своим этим Жуком. Я ему не друг, не подчинённый. А приехал по делам. А он лезет со своими подколами поперёк тебя. Будет на моём месте кто другой — вгонит тебя и пацанов в такую блуду, замучаетесь разгребать.

— Да ладно тебе, Славян! Я Жука с детства знаю. Нормальный пацан, чё? — пожал плечами Олег.

— Я тебе сказал. Ты меня услышал. Сам понаблюдай за его поведением, а там решай, что делать.

Я хлопнул его по плечу, обошёл машину и сел на переднее пассажирское сиденье. Чиж бросил на меня короткий взгляд, тронул машину с места, и «копейка», чихая и подпрыгивая на ухабах разбитой дороги, растворилась в мокрой серости подмосковного ноябрьского дня.

25 ноября 1988 года, г. Долгопрудный. Василий Васильевич Котов

Вася Котов, по кличке Котя, всю свою сознательную жизнь пытался доказать, что он достоин быть «своим». Парадокс заключался в том, что именно это отчаянное желание и выдавало в нём мальчишку и вкладывало дополнительный смысл в его кличку. Вася и правда как кот ластился к людям, в поисках одобрения и тепла, что кстати делало его преданным и исполнительным помощником в любых вопросах.

Родился он в Мозыре, рос без отца, в стерильной чистоте материнской любви. Мать, инженер на заводе, души не чаяла в своём единственном «дитятке» и опекала его так плотно, что между ними, кажется, и воздух-то проходил с трудом. Так и вышло, что рыжий, голубоглазый, сплошь усыпанный веснушками парень вырос классическим «домашним» мальчиком. Из увлечений — музыкальная школа по классу баяна (настояние матери) и передавшаяся от нее же страсть к технике: он мог часами ковыряться в радиоприёмниках, починить соседский телевизор или заставить работать допотопный проигрыватель. В этом у него был настоящий талант, в ёлочку к таланту шел усидчивый, пытливый характер.

Но мальчишки во дворе ценили другие увлечения и интересы. А потому по мере взросления Вася оказался в отшельниках, превратился в предмет насмешек. Апофеозом стало предательство Саньки Чугайнова, бывшего закадычного друга и однокашки, который при всех разболтал, что мама зовёт Васю «Солнышком». Так за Василием и приклеилось это унизительное прозвище — Солнышко. Отвергнутый, высмеянный коллективом, Вася впервые столкнулся с ледяным одиночеством и принял решение, ставшее установкой на всю дальнейшую жизнь: во что бы то ни стало вернуться в стаю. Доказать, что он достоин быть частью коллектива, быть своим.

Первым делом он записался на бокс. Но с его субтильным телосложением и поздним стартом (в 16 лет там уже не «учились», а всё умели) толку было мало — в основном получал тумаки сам. Учёбу и музыку он, кстати, не бросил — боялся огорчать мать. Не вышло короче со спортом. Получив от ворот поворот от очередного «коллектива», Вася с тем же отчаянным энтузиазмом отправился в армию. А потом, впервые в жизни наперекор материнским слезам и уговорам, согласился на отправку в Афганистан. Да и что те уговоры? Поздно было что-то менять. Поезд ушёл, согласие было дадено.

Учебку он проходил в Туркестанском военном округе. «Отцы-командиры», оказались люди практичные, быстро смекнули: с его технической сметкой и абсолютным слухом (который пригодился не только для баяна, но и для радиодела) в пехоту, под пули, отправлять —расточительно. Поэтому в Афган, в Баграм, рядовой Котов попал в конце 1985 года сразу в роту связи при штабе полка. Задача была ясна: обеспечивать радиосвязь, работать на узлах связи. Два года он просидел на радиорелейных станциях, помогал шифровальщикам настраивать хитрую аппаратуру, чинил линии связи на территории части. За периметр он выходил считаные разы. Но и не сказать, чтобы туда рвался.

Там, в Баграме, Вася наконец-то обрёл друзей. Его приняли. По вечерам он доставал трофейную гармонь (выменял у какого-то прапорщика), и под музыку собирал вокруг парней, уставших от войны и зноя. Тогда он был практически счастлив. Цель, поставленная в юности, была достигнута: он стал частью коллектива. И решил для себя: держаться за это до конца.

Весной 1987 года колонна с водой и провизией, которую сопровождали связисты для настройки ретранслятора, попала под миномётный обстрел недалеко от расположения части. Прямых попаданий не было, но осколок от разорвавшейся рядом мины чиркнул Васю по руке. Ранение — царапина. Но главная беда случилась в момент падения с БТРа: неудачно завалившись, он сильно ударился головой о камень. Медкомиссия в Кабуле решила: «Комиссовать».

Обратно в Союз Вася ехал в одном вагоне с пересылки вместе с дембелями. Там он и познакомился с Максимом Корнеевым. Макс отслужил срочную водителем в Кабуле и возвращался к родителям в Москву. За бутылкой водки и нехитрой закуской (килька в томате, плавленый сырок, чёрствый хлеб) сошлись накоротке. Вася, переполненный чувствами и в силу врождённой доверчивости, как на духу выложил новому знакомому всё: про маму, про Мозырь, который стал ему ненавистен, и про то, что он совершенно не представляет, как жить дальше. Максим слушал, кивал, наливал. А на прощание сунул клочок бумаги с адресом и телефоном, пообещав: «Если что — приезжай. В Москве помогу, может и пристроим куда».

Через пару месяцев, побыв у матери и бесцельно побродив по знакомым, но ставшим вдруг совершенно чужими мозырским дворам, Вася плюнул на всё. Кое-как отмазавшись от матери (сказал, что едет в гости к армейскому другу), он рванул в Москву. Максим встретил, приютил, а потом и перетащил в Долгопрудный, где познакомил с местными — обществом ветеранов, которым заправлял сержант Григорьев.

Владимир Григорьев, или просто Вова Сержант, был улыбчивым, подтянутым парнем чуть за двадцать, в котором, несмотря на возраст, чувствовалось что-то основательное, отеческое. Он умел заботиться о солдатах. Он умел решать вопросы. И, что немаловажно, умел объединять «своих». В Долгопрудном, или просто в Долгопе, как говорили местные, Вася снова обрёл счастье. Счастье быть частью чего-то большего, а не оставаться один на один с собой.

И всё бы ничего, да только неожиданно умерла мать. Сердце. Вася съездил на похороны, вернулся в Подмосковье и словно подменили его. Сначала начал выпивать — хоть не часто, но вдрызг, чего раньше за ним не водилось. А пару недель назад произошло и вовсе страшное: проиграл в напёрстки всю получку. Тогда-то к нему и подошёл спортивного вида парень, что представился Артёмом. «Не дрейфь, — сказал он участливо. — Эти напёрстки — лохотрон чистой воды. Для быдла. А мы с пацанами играем культурно, под коньячок, на квартире. Честно. Приходи, если интересно». И сунул номер телефона.

Вася пришёл. А когда очнулся следующим утром с чугунной головой и полным провалом в памяти, выяснилось, что проиграл не только всю заначку и часы, но и остался должен две тысячи рублей. Он попытался было возразить, но один из игроков, урка с нехорошим, магнетическим взглядом, посмотрел на него так, что у Васи похолодело в кишках и желудке. Взгляд хищника, кобры, гипнотизирующей кролика. Надо ли говорить, что Котов побожился рассчитаться? Срока дали неделю.

И вот, спустя десять дней, Вася Котов возвращался из дома Хромого в свою пятиэтажку, где снимал комнату у пожилой женщины. Он шёл, втянув голову в плечи, ожидая худшего и лихорадочно пытался придумать выход из ситуации. Саша Ткаченко сегодня отпустил его домой «отоспаться», но домой идти не хотелось, там его вполне могли ждать. А из двух тысяч удалось наскрести всего четыреста пятьдесят рублей. Даже не четверть. И что делать со всем этим? Признаться своим? Зачем? Чтобы получить клеймо лопуха, стать изгоем, лишиться коллектива? Для Васи это была не просто социальная смерть, это был крах всего. Гибель того самого смысла, ради которого он жил.

— Эй, пацанчик! Ходь сюды! — раздался сзади знакомый сиплый голос.

Вася вздрогнул, будто током ударили, и обернулся. Точно. Чёрноволосый, коротко стриженный мужик лет сорока пяти, Витя Кисляк, собственной персоной стоял у соседнего подъезда в компании того самого Артёма, который и затащил его на тот злополучный катран.

— Добрый вечер… — Вася мысленно тяжело вздохнул и, как на эшафот, подошёл к парочке.

— Ага, вечер! Деньгу принёс? Два дня как просрочил, пацанчик, — беззлобно, даже как-то буднично, бросил Кисляк.

— Вот! — Вася запустил руку во внутренний карман куртки и достал тощую пачку рублей, перетянутую резинкой. — Тут четыреста пятьдесят. Всё, что смог найти.

— Чё ты лепишь? Я тебе чё, соседка, что на новые лампочки в подъезде собирает? — нахмурился Кисляк, и в оскале блеснули жёлтые зубы с металлическими фиксами. — Чё ещё есть? В хате твоей?

— Да нет у меня больше ничего! У ребят занял, сколько смог собрать! — голос Васи сорвался на нервный, истеричный фальцет. — Ну хочешь, ватник свой отдам? Надо? Нет у меня денег! Честное армейское!

Гнетущее чувство долга, висевшее на нём последние дни, наконец прорвалось наружу. Он был готов к чему угодно — к удару, к ножу в бок, — лишь бы этот давящий ужас наконец закончился.

— Не верещи, как баба! — поморщился Кисляк. — Нет у тебя? А у кого есть? У корешков? Думай! — он поймал взгляд парня, и Вася снова провалился в липкий, животный ужас, исходящий от этих чёрных, немигающих глаз.

— Да ни у кого нет! Сами крутимся, как можем! — выпалил он, не в силах отвести взгляд. — У нас чего того богатства-то? Два видака на весь личный состав, да и те, как зеницу ока бережём, — Он горька вздохнул. — Хотя вру… не два. Три. Недавно Вовке Сержанту видеодвойку в хату ставили. И это всё, на двадцать человек богатства! Ну нет у пацанов денег, нет! Соберу, как смогу. Слово офицера! — в отчаянии выкрикнул он, снова срываясь на крик.

— Тише будь. А Вовка ваш — это типа начальник? — лениво уточнил Кисляк, вычленив из истерики Василия самое для него важное.

— Ага! — вклинился молчавший до этого Артём. — С тридцать седьмого дома. Тут рядом. Сержант Вова. С весны на районе рулит. Борзеет потихоньку.

— Ага… — задумчиво протянул Кисляк, сверля Васю взглядом. Потом вдруг улыбнулся, но улыбка вышла нехорошей, одними губами. — Ну чё, пацан, кисляк смондячил? Гуляй пока. Потом найдемся, — хмыкнул он, переглянулся с Артемом и, развернувшись, неспешно двинулся со двора. Артём, бросив на Васю короткий, ничего не выражающий взгляд, поплёлся следом. А Вася так и остался стоять на месте, еще не веря, что от него неожиданно отстали. Он не совсем понимал почему, но был рад, что хотя бы сегодня беда прошла мимо.

Подписывайтесь на телеграмм канал автора: https://t. me/RodomIz90ih