Тайны пустоты

Глава 25. Чувство боли

Первым чувством стала боль. Боль была везде и не было ничего, кроме боли. Всё сущее являлось лишь комком боли, без мыслей и способностей ощутить что-то иное. Боль накатывала волнами и периодически сменялась тёмным забытьём, в которое отправляла слишком сильная боль и из которого вызывала обратно она же.

Время в реальности вездесущей боли отсутствовало как категория, но постепенно Стейз научился различать длительность болевых спазмов: одни были заметно короче, другие – заметно длиннее среднего по выборке. Сумев выделить один факт, он сумел вычленить и другой: помимо страданий есть ещё и осознание этих страданий.

«Я чувствую муки, следовательно, я существую», – такой была первая оформившаяся мысль, оборвавшаяся очередным приливом боли.

Постепенно продолжительность периодов, когда боль была терпимой, становилась больше. Рой обрывочных незаконченных мыслей теперь удавалось хоть иногда выстроить в связную цепочку. Эти цепочки были короткими и независящими друг от друга, поскольку чередовались с мучительными спазмами, стиравшими всякую память о прошлых размышлениях. Однако постепенно пробуждались способности помнить и думать связно.

«Я мыслю, следовательно, существую», – сформулировался второй постулат, не вызывающий особых сомнений.

Зависнув на этом выводе, Стейз нашёл в нём уязвимое звено: какой смысл вкладывается в термин «я»? Кто я? Имелся простой ответ: я – тот, кто чувствует боль, но Стейзу казалось, что этим его «я» не ограничивается. Что было до боли? Откуда ему известно само слово «боль»?

«Чтобы выделить понятие в отдельную категорию, надо сравнить его с другими», – всплыла в сознании удивительно длинная мысль. Значит, до боли было что-то ещё. Значит, помимо осознаваемого настоящего где-то есть сведения о забытом прошлом. Где?

«В памяти», – всплыла ещё одна подсказка, и Стейз постарался отыскать эту память, ныряя в волнах боли, захлёбываясь в ней, но не отпуская от себя важную мысль: что-то было раньше, это надо вспомнить!

И когда очередная волна боли оставляла его в относительно тихом омуте менее мучительных страданий, в мыслях хаотически мелькали кадры прежней жизни: зелёная трава, солнце, планеты, море чьих-то лиц. Картинки прошлого не желали укладываться в полотно единого пазла, и Стейз просто смотрел на них, как в калейдоскоп, веря, что в конце концов он вспомнит о себе всё.

...

Боль утихала, и всё чаще её отсутствие не означало потерю сознания. К Стейзу вернулась способность выстраивать из отдельных мыслей стройные ряды, и он погрузился в этот процесс с упоением ребёнка, которому вернули любимую игрушку. Раз в его памяти сохранились яркие картинки – значит, раньше он мог видеть? Он помнит звуки – значит, раньше он мог различать их.

«Раньше у меня было тело! Тело, подчинявшееся моим указаниям и сообщавшее мне множество сведений об окружающем мире». – Стейз с огромным облегчением вспомнил, как идёт по каменному полу, видит блики света на его плитах, слышит стук своих шагов, вдыхает влажный, пахнущий мятой воздух, ощущает ветерок на лице.

Он попробовал открыть глаза – и ничего не увидел. Попробовал услышать хоть какой-то звук, но остался в той же глухой тишине. Вдохнул – и даже не смог понять, получилось ли у него сделать это, поскольку единственное, что он ощутил – усиление боли. Стейз начинал ненавидеть боль. Она мешала ему вернуть память о прошлом и понять настоящее. Злость на боль стала вторым его чувством.

Время текло, как и прежде отмеряемое по промежуткам приливов и отливов боли. Иногда боль утихала настолько, что память выдавала связные картины далёкого-далёкого прошлого, в котором его водил за руку отец, а мать учила его правильно держать ложку. Понемногу Стейз вспоминал себя. И эти воспоминания создавали надёжную опору, за которую мог ухватиться его подвешенный в пустоте разум, лишённый связи с внешним миром.

Отчётливым физическим ощущением, давшим представление о пространстве, стало разделение боли. Если раньше болело всё, создавая иллюзию вездесущности боли, как таковой, то теперь она разбилась на отдельные участки. К Стейзу вернулось ощущение своего тела: он чувствовал руки, в которых боль была меньше, и ноги, горевшие огнём. Он чувствовал приступы боли в теле от своих движений, от глубоких вдохов-выдохов, но был рад, что ощущает что-то помимо осточертевшей боли. Настораживало, что все ощущения по-прежнему являлись внутренними, никак не соотносясь с внешними источниками. Он не ощущал трения одежды, дуновения ветра, вообще ничего не чувствовал кожей! Он утратил не только зрение и слух, он лишился и обоняния с осязанием. Вопрос «из-за чего так произошло» долго терзал Стейза, заставляя его с остервенением понукать свою память, проталкивать её от детства к юности и дальше. Что с ним произошло? Откуда пришла боль?!

И в памяти разорвалась ослепительная вспышка. Вспомнилась наливающаяся багрянцем распухающая звезда, прорывающаяся через выставленные заслоны, и он на командирском мостике пятого круга. Затем затопивший всё вокруг нестерпимый свет и немыслимый жар, прожигающий комбинезон, который позволял плавать в расплавленном металле. Каким чудом его успели выдернуть из недр раздувшейся звезды в самый последний момент, до того, как он сам превратился в газовое облачко? Когда-нибудь он узнает это, а пока...

«Я – Первый стратег Альянса. Я вспомнил весь смысл слова «я». Меня спасли из огненного ада и я выжил, но это вторично. Первостепенно другое: удалось ли остановить вхождение в резонанс ближайших звёзд или серия коллапсов продолжилась? Рванёт ли следующая звезда из списка, если эту удалось законсервировать? Какова причина взрыва, ничем не обоснованного с точки зрения современной астрофизики? И что с Ташей? Где она, что с ней происходит сейчас, не задело ли её серией взрывов?!»

У него было много-много времени для поиска ответов и ни единого способа узнать их из внешних источников информации. Встроенный чип молчал и не реагировал на телепатические приказы активировать для связи находящееся рядом оборудование, рассчитанное на приём мыслеобразов. Вероятно, чип повредило огнём или его демонтировали на время выздоровления, поскольку Стейз не мог представить себе медицинскую капсулу, не оснащённую функцией телепатического контакта с тяжелобольным пациентом. Как бы то ни было, связь с миром была обрезана. Первый стратег галактик отныне существовал только в глубинах собственного сознания, в ещё одном подпространстве реальной вселенной. Оставалась надежда, что когда-нибудь он вынырнет из безмолвной слепой пустоты.

...

Хирург осматривал беспокойно мечущегося пациента, сноровисто меняя его повязки и вслух восхищаясь запасом прочности тела иномирянина. Беспокоило Хеймале полное отсутствие тактильной чувствительности у больного.

– Он никак не реагирует на мои действия. Похоже, он попросту не замечает их, не чувствует прикосновений к себе, – озабоченно сказал врач охотнику Хадко, стоявшему поблизости на случай, если пациента придётся срочно обездвиживать.

Прислонившийся к дверному косяку охотник бросил беглый взгляд на временную хозяйку комнаты, нервно комкающую в руках чистое полотенце, и заговорил, как и врач, на ненецком наречии:

– Ты ей не сказал об этом?

– К чему тревожить раньше времени? Онемение – частое явление при сильных ожогах. Нервные окончания ещё могут восстановиться, кожа-то затягивает поверхность ран. Но опасность, что осязание к пострадавшему не вернётся, есть. Честно говоря, я впервые сталкиваюсь с тем, что человек выжил после столь глубоких сплошных ожогов, и не берусь делать прогнозы. Темпы регенерации потрясают воображение, но насколько всеобъемлющи процессы восстановления? Реакция зрачков на свет до сих пор отсутствует, в том числе – на монохроматический синий свет, что заставляет предполагать нарушение передачи импульса по зрительному нерву или, что хуже, по участкам головного мозга. Его бы на МРТ отвезти...

В этот момент пациент на постели зарычал, выпуская мощные острые клыки, особенно сильно дёрнулся и кисти его рук окутались голубоватым свечением. Охотник выпрямился и сделал шаг к кровати, Таша вскрикнула, врач шустро отскочил, дожидаясь, когда пациент затихнет. Вопрос о поездке на обследование отпал сам собой.

– Он живёт в себе и неизвестно, насколько он вообще осознаёт себя. Возможно, такова реакция его психики на чрезмерно сильную боль – неизвестно, насколько земные обезболивающие препараты помогают уроженцу другой планеты. Если проблема имеет психологические корни, то всё наладится, когда раны окончательно заживут, – задумчиво сказал Хеймале, возвращаясь к замершему мужчине, заканчивая перевязку и подключая капельницу с питательным раствором. Больного приходилось кормить внутривенно, поскольку он не чувствовал попыток его накормить, не глотал еду, и любое кормление с ложки было связано для него с риском подавиться.

Таша подошла, присела на край кровати и взялась держать руку больного, чтобы тот при случайном повороте не выдернул из вены спасительные иголки.

– Если после полного восстановления кожного покрова ситуация не изменится, то повезём его на МРТ и всё выясним, – твёрдо сказала она мужчинам на ненецком. Те изумлённо вскрикнули, Хадко покраснел, а Таша объяснила: – Мне встроен универсальный переводчик, позволяющий самым разным народам Альянса общаться друг с другом, так что я теперь – абсолютный полиглот. Я и сама обратила внимание, что Стейз не замечает моих прикосновений, не реагирует на сильный свет и резкие звуки, но он выздоровеет. Хадко, ты отправил моё письмо по почте?

– Да, но почтовый грузовик приезжает к нам раз в неделю, так что до твоих родителей послание доберётся не скоро. Они знают, что ты жива и... изменилась?

– Я сообщала им об этом, но не в курсе, насколько они поверили моим письмам – раньше у них не было возможности написать мне ответ.

– Они поверят твоим рисункам, – заверил Хадко, подходя к стене и рассматривая новый, появившийся на ней лист. – Ты никогда не устанешь рисовать своего инопланетянина, да? Всего три пейзажа посёлка, на остальных картинах только он. Эй, почему слёзы заблестели? Что такого я сказал?

– Ничего, просто нервы. Если мне удастся связаться с согражданами Стейза, то его вылечат полностью и ни единого шрама не останется, но я пока не придумала, как дать им знать о нашем спасении. Наша Земля – закрытый мир, здесь нет никого с других планет, и все сигналы гасятся...

– Насчёт шрамов от ожогов и так волноваться нечего: подкожные слои восстанавливаются идеально ровными и гладкими, страшно жаль, что у людей не так, – утешающе сказал Хеймале, прекрасно понимая, что проблема вовсе не в шрамах.

– По поводу людей и не случившихся ожогов: Таша, ты слышала, что некий Пыряев арестован за организацию пожара на базе экологов, в котором ты чуть не сгорела летом? – вспомнил Хадко старые вести. – Толкуют, он подкупил местную шваль, чтоб маленько тебя огоньком пугнуть, но доводить до беды не планировал: все полагали, ты покинула дом со всей группой.

– Интересно... «У каждого своя миссия» – верно было сказано. Если бы не Артём Пыряев, моя жизнь сложилась бы совсем иначе.

– У судьбы извилистые тропки, – согласился старый охотник, и они замолчали, прислушиваясь к натужному дыханию больного.

– В средствах массовой информации не сообщали, что участились взрывы сверхновых? – встряхнулась Таша, не давая себе погрузиться в пучину бездеятельного уныния.

– Нет. Я специально просматриваю вечером репортажи Роскосмос ТВ, и пока ни о чём подобном не говорят.

...

В пустоте нематерии тоже было без перемен. Таша каждый день бегала по туннелям подпространства, давно позабыв про страх перед чёрной, холодной мглой, как забыла страх перед глазами Стейза на фоне безумной боязни потерять его. И сама мгла вела себя более дружелюбно, чем прежде, рождая предположение, что причина нагнетавшегося прежде ужаса заключалась в самой Таше. Если человек в пустоте ощущает страх – мгла агрессивно ощетинивается, как колючий ёжик, а когда испуг проходит – доверчиво раскрывается.

«Страх искажает восприятие – это универсальный закон», – приходила Таша к очевидному выводу.

Ощущение мертвенных взоров со всех сторон больше не вызывало дрожи ужаса, а напротив, побуждало кричать, поворачиваясь и всматриваясь в пульсирующую мглу: «Где вы?! Кто вы?! Есть тут хоть кто-нибудь?!! Отзовитесь!!!»

Как и говорил старик-авгур, пустота реагировала на эмоции: меняла оттенки серого, колыхалась, высвечивала какие-то слоистые структуры, похожие на стелющиеся пласты тумана. Таша пробовала всмотреться в них, замирала на месте и приглядывалась до рези в глазах: между слоями «тумана» проскакивали искорки, их вспышки будто бы сливались в единую согласованную картину, но ей не удавалось уловить её смысл. Если пустота и давала ей какие-то подсказки, Таша была не в состоянии прочитать и понять их. Стейз наверняка назвал бы эти всполохи каким-нибудь многоумным термином и объяснил их причины, он бы наверняка увидел смысл в тех абстракциях, что «рисовала» пустота, но... сейчас Стейз не мог увидеть даже луч света в темноте.

Она мечтала выйти к рифам космических кораллов, вокруг которых всегда были люди – но не могла открыть к ним пути. Она даже попросила шамана – отца Хеймале – ввести её в транс на ритуале призыва духов, но и сказочные духи ненцев не смогли провести её к сияющим цветам космоса: ей открылся лишь тёмный туннель, такой как всегда.

Однажды на неё надвинулись знакомые антрацитовые волны, поблёскивающие металлическим отливом на гребнях. Тёмно-серая мгла вокруг резко потемнела, но на фоне угольно-чёрной ряби всё равно выглядела более светлой. Вот тогда к беспокойной «покойнице» вернулось чувство дикой паники, выбившее её прочь из подпространства: самосохранение сработало в автономном режиме. Но даже страх исчезнуть навсегда не побудил Ташу прекратить попытки дозваться до нуль-физиков далёких миров. Попытки бесплодные и бесконечные.

Без конца Таша вспоминала и все речи Брилса, только теперь видела их совершенно в другом свете. Его поучение, что к самым сильным человеческим чувствам относят вину, любовь и ненависть, она повторяла даже во сне, соотнося эти слова со знанием, что именно на чувства реагирует пустота. Анализ всех событий приводил её к выводу, что Брилс намеренно создавал условия для зарождения всех этих чувств! Стейзу привил вину перед ней, а ей помог увидеть в безэмоциональном наурианце героя-спасителя: похищение с Ирилана было затеяно только для этого. Для всех миров старик-авгур начал играть роль злодея, коварно хранящего в молчании тайны своих преступных замыслов, а Таша прониклась восхищением к своему некроманту и горячим желанием помочь ему справиться со злом в лице авгура.

Так, постепенно, возникло второе чувство в опоре из трёх оснований – её любовь к Стейзу, оставалось раздуть лишь огонь ненависти, и для этой цели Брилс выбрал себя. Он умышленно насмехался над ней и издевательски сообщал о скорой гибели любимого мужчины, с тонким расчётом доводил её ненависть к нему до высшей точки кипения – ведь только так он мог спасти их со Стейзом в последний миг! Направить энергию лютой Ташиной ненависти на их перемещение в реальный мир и вызвать подмогу. Когда Таша спросила у шамана, почему он отправил к ней Хадко на нартах и откуда узнал, где она находится, тот флегматично повторил слова охотника:

– Духи сообщили, что ты вернулась и нуждаешься в помощи. Голос сказал, куда ехать – я туда Хадко и направил.

– Каким был голос? Мужским, женским?

– Обычным он был, бесплотным, как сам дух.

Больше никаких подробностей о разговорчивом «духе» выведать не удалось, и просьбы связаться с ним эффекта не возымели. Шаман упорно твердил, что духи сами решают, когда общаться со смертными, и он не вправе самовольно тревожить их покой. Все горячие убеждения Таши разбивались вдребезги о непробиваемые верования старого шамана.

Самой в шаманки податься? Таша всё чаще останавливалась на этой идее.

Вина, любовь, ненависть. Эмоциональная привязка, за которую можно дёрнуть в оба конца – та самая, что помогла ей вытащить Стейза из раскалённого жерла взорвавшейся звезды. Ненависть, что помогла выскочить из ловушки нематериального мира. Если бы Брилс честно рассказал о своём намерении помочь ей спасти Стейза, эта цепочка не сработала бы: дружеская признательность к товарищу по своей силе тысячекратно уступает яростной ненависти к врагу. Теперь Таша ясно видела все истинные мотивы старика-авгура, который умело, как опытный кукловод, провёл их со Стейзом мимо всех смертельных опасностей и дал шанс на спасение, вынудив ненавидеть его самого. Он действительно от и до рассчитал их поступки и абсолютно верно предугадал развитие их чувств. Гениальный актёр, как по нотам разыгравший срежиссированную им пьесу. Где он сейчас? Почему не пытается связаться с ней через пустоту или земного шамана?! Он пожелал ей успеха, и она всё отчётливей осознавала, что успеха придётся достигать самой, без чьей-либо поддержки со стороны.

Дождутся ли галактики возвращения своего стратега? Или канут в небытиё согласно тревожному предсказанию Брилса: слабое звено рванёт и всё развалит: туннели, звёзды, живые миры. Авгур недаром с самого начала делал ставку на Стейза – похоже, только он способен отыскать это слабое звено и укрепить его.

В центре посёлка ненцев стояло всего пять непропорционально длинных деревянных одноэтажных домиков: медпункт, школа с детским садом, универсальный магазинчик, торгующим всем от хлеба до гвоздей, дом культуры с библиотекой и почтой, и то здание, в котором поселили Ташу. В этом вытянутом доме было четыре небольших квартирки, в которых проживали представители некоренного населения: учительницы, приехавшие на плато Путорана издалека, и директор клуба, числившийся заодно то ли главой администрации, то ли мэром посёлка. Последняя квартира тоже была служебной и выделялась работнику медпункта, но поскольку Хеймале с семьёй предпочитал жить в чуме, то она длительное время пустовала. Помимо муниципального жилья имелось и частное – ещё полтора десятка кособоких деревянных домов. Основная часть населения жила в чумах, разбросанных по равнине, в паре километров от центра поселения.

Отопление во всех зданиях было печное, водопровод тут заменялся колодцем во дворе, оставалось радоваться, что в посёлке есть электричество, поставляемое в дома общим генератором. Звонко раскалывая поленья, Таша раз за разом, как драгоценные жемчужины, перебирала в памяти хитросплетённые изречения Брилса, произносившиеся им с явным расчётом на будущее: будущее, в котором она перестанет видеть в нём врага, но его уже не будет рядом.

«Вред или польза любого действия должны оцениваться по совокупности всех обстоятельств», – говорил авгур, и теперь она прекрасно понимала подоплёку этих слов. Не возникни эмоциональная связь между ней и Стейзом, она не смогла бы выдернуть его из пятого круга звёздного ада, а не возненавидь она авгура – они погибли бы в туннеле. Все действия Брилса были направлены на реализацию спасительного варианта возможного будущего, а то, что ей не нравились его методы – так это мелочь.

«Как ты уже поняла, сила Первого стратега в приверженности логике. Теперь ты должна понять, что его слабость – в ней же». Как расшифровать это послание? Он несколько раз произносил его, специально акцентировался на нём! Решение накопившихся проблем лежит вне поля логических рассуждений? А где тогда?

«Колонии вирусов вернутся. Более того, будут учтены прежние ошибки. Кем учтены? Это правильный вопрос». Из рассуждений Брилса выходит, что все катастрофы Альянса связаны между собой? Схлопывание туннелей, взрывы стабильных звёзд, появление мутантов – звенья одной цепи? Очень разные звенья, но их радикальные отличия – лишь видимость, а основание одно и то же? И раз уж под давлением очевидных фактов пришлось снять Брилса с пьедестала главного злодея, то где прячется настоящий злодей? Есть ли он вообще???

И последнее: почему Брилс не спас их сам? Не вызвал нуль-физиков? Почему не зовёт их сейчас, прекрасно зная, куда он отправил Первого стратега? Зачем дожидался в подпространстве вспышки Ташиной ярости, рискуя их жизнями? А если бы её силы не хватило, чтобы выдернуть их с изнанки реальности? Ради чего он всё поставил тогда на карту эмоций? В чём именно пожелал ей удачи?!

«Кряк-кряк», – хрустнуло полено под топором. Набрав охапку дров, Таша направилась домой к печке: на улице за прошедшие дни похолодало. Природа прозрачно намекала, что юг Таймыра – не юг Краснодарского края. Если Стейз в ближайшее время не придёт в себя и они не покинут Землю, ей придётся задуматься о документах и работе: не хотелось бы злоупотреблять гостеприимством ненцев. На электронном кошельке, которым без всяких дополнительных устройств позволял пользоваться чип, у неё скопилось довольно много денег, принятых в Альянсе. Особых трат у неё не было, а за консультации по вопросам экологии её очень хорошо вознаграждали. На любой планете Альянса она могла расплатиться за товары и услуги просто мысленно дав согласие на оплату, но на Земле все её галактические накопления недоступны, так же как и прежние счета Натальи Грибнёвой.

Однако финансовая независимость волновала куда меньше состояния Стейза. Сложив дрова на железный лист перед печкой для просушки и подкормив уже сухим поленом прожорливое пламя в печи, Таша прислушалась к чувствам, излучаемым мужчиной. Его боль казалась ей приглушённой, но как она ощущается им на самом деле? Вечером первого дня она чуть не потеряла сознание, когда её накрыло ощущением его боли. Она еле нашла силы добраться до двери и попросить случайного прохожего позвать к ней Хеймале. Опытный врач без объяснений принёс обезболивающее, и Стейз перестал метаться по постели. Ощущаемая Ташей боль стала слабее, сильные её приступы не повторялись, но ей казалось, что причина такого ослабления в ней: её организм бессознательно включил защитные механизмы, уменьшая интенсивность стороннего влияния.

Боль Стейза притаилась на краю её сознания, больше не мешая носить воду, топить печь, держать его руку с капельницей и ухаживать за ним. Порой ей казалось, что кроме боли она чувствует и его раздражение на свою беспомощность, но скорее всего, ей просто хотелось отыскать в его чувствах хоть какой-то намёк, что он пришёл в сознание, что он не потерял себя, что его мозг функционирует исправно.