Тайны пустоты

Глава 27. Возвращение к жизни

Гордо улыбающийся Хадко выложил на стол десять тысячных купюр и триумфально заявил:

– Влёт ушли твои акварели и рисунки, недаром мы потратились на хорошие рамки для них. Так что зря ты причитала, что мастерство у тебя не то, чтобы художествами подрабатывать: в сувенирной лавке туристы начисто смели все пейзажи с тундрой, чумами и оленями. Сват сказывал, все ещё поразились, насколько дёшево за Полярным кругом живопись продаётся, так что цену смело поднимай. Это в Москве, знать, художников пруд пруди, а у нас такое дело – редкость. Да, к слову, сват просил нарисовать большой портрет твоего чудика на фоне северного сияния и снегов. Так чтоб в красках всё и глаза чудные на пол-листа.

– Портреты Стейза тоже продались? – подивилась Таша. – Ты ж говорил, кому они сдадутся?

Хадко замялся, налил себе вторую кружку чая, хитро прищурился и признался:

– Сват подпись под картинками сделал: «Великий дух тундры» и амулеты на рамки понавешал. Словом, продавал в комплекте, твердя, что такие картины без амулетов никак нельзя на стену вешать. – Охотник помолчал, кинул кусочек сахара в рот и с уважением подытожил: – Умный мужик мой сват, кучу лежалого товара таким манером сбыл.

– А большой портрет Стейза ему зачем? – рассмеялась Таша простодушной хитрости старых ненцев. Парочка дельцов в лице Хадко и его родственника считала себя тёртыми калачами, умеющими извлечь прибыль из самого пропащего предприятия.

– Затем, чтоб на самое видное место большую картину «духа» в лавке повесить. Турист – это ж... турист! Ему антураж важен, чтоб продавец – ненец в оленьих шкурах, чтоб вещицы всякие загадочные кругом, тогда он любую байку за правду примет. И ему будет потом о чём дома рассказать, какой сувенир показать, и нам прямая финансовая выгода выйдет.

Бывалого охотника переполняло самодовольство, что с его подачи провернулось такое мудрёное дело, как продажа предметов изобразительного искусства. «Это тебе не лисьими шкурами торговать!» – казалось, было написано на его морщинистом лбу над кустистыми бровями. Он покосился на лежащего на постели «духа тундры» (Эх, знала бы мама-сенатор, до какого высокого звания её сына на Земле повысили!) и прошептал, двигая бровями и усами:

– Ты, правда, передумала его в Норильск везти? Смотри, другую квоту трудно выбить будет.

– Хеймале отвезёт в центр пациента, который больше нуждается в МРТ-диагностике. Стейз пришёл в себя, он в сознании, тактильная чувствительность понемногу возвращается, так что нет причин рисковать комплексным обследованием. Врачей медицинского центра сказками про случайные врождённые особенности и мифами про духа тундры не обманешь.

– Никак не возьму в толк, в чём ты замечаешь его сознательность, – проворчал Хадко, подходя к кровати и придирчиво рассматривая обмотанного бинтами неподвижного больного. Повязки были сняты с лица и рук, а глубокие ожоги на теле ещё продолжали заживать и их ежедневно обрабатывал Хеймале. – Смотри, я склоняюсь над ним, поднимаю его руку – а он никак не реагирует.

– Ты неправ: он сейчас насторожился, но так как чувствовал моё веселье минуту назад, а сейчас ощущает мою уверенность, что всё в порядке, то не считает нужным беспокоиться. Он пока не владеет своим телом, не чувствует рук и ног, но я прошу тебя впредь не трогать его без надобности, поскольку при движениях усиливается его боль. Только по усилению боли он способен догадаться, что произошло какое-то внешнее воздействие на его тело.

– Ты и боль его чувствуешь? – вздрогнул охотник, бережно опуская руку больного.

– Да, всегда, хоть и не так сильно, как её чувствует он сам. – К концу фразы голос Таши сел и охрип. Затопившее её сочувствие заметили, и от Стейза пришла волна лёгкого умиротворения, говорящая ей: «Со мной всё нормально, не переживай понапрасну».

За три последних дня они привыкли общаться между собой таким странным способом. Посыпаясь утром, Таша бежала к постели Стейза и нежно целовала его, получая в ответ на свои чувства волну душевной симпатии. Каждая, даже самая лёгкая её эмоция улавливалась и обращала на себя внимание Стейза. В ответ на транслируемое им чувство озадаченности (удававшееся стратегу особенно хорошо – видимо, он припоминал теоретические затруднения в научных концепциях современной физики), Таша старалась объяснить, чем именно вызвана данная эмоция.

Почему мне радостно? К нам зашли друзья. (Усиленно акцентируемся на чувстве дружелюбия).

Почему я так безмятежна? Я рисую твой портрет. (Эмоции нежности, художественного вдохновения и проказливого веселья: «Папка твоих портретов неуклонно растёт, не ропщи на неизбежное»). Чувство творческого воодушевления прекрасно распознавалось Стейзом и транслировалось в ответ, подтверждая, что он понял её послание. Видимо, приливы научного вдохновения по своей сути мало отличались от поэтического и прочего.

Вечером после установления их связи Таша совершила ошибку, когда перед сном привычно отправилась бегать по тропинкам в пустоте. Она ещё не теряла надежду наткнуться на кого-нибудь из нуль-физиков или хотя бы попасть в пассажирский туннель и как-то обозначить своё присутствие в нём для многочисленных приборов, контролирующих параметры транспортной артерии. Надежды не оправдывались, но для Таши такие походы были единственным, что она могла сделать для возвращения любимого мужчины в родные миры, и она не прекращала попыток.

В первый вечер по возвращении в физическое тело её накрыло еле сдерживаемой паникой, и не сразу пришло осознание, что она ощущает чувства Стейза. Резкий обрыв их мистической связи наурианец воспринял, как тревожный знак и, в тщетной попытке пробиться в реальный мир и прийти ей на помощь, стратег слетел с кровати и грозно рычал, оскаливая выдвинувшиеся клыки. И никакие бинты не мешали мужчине выглядеть устрашающе грозно, а неработающие органы чувств не препятствовали ему ползком пробираться в сторону Таши – в том направлении, откуда доносились отголоски её чувств перед их исчезновением.

Впредь таких встрясок она своему мужчине не устраивала: после долгих безмолвных объяснений, они выработали систему сигналов, предупреждающих о её отлучке в пустоту. Доходчивым вышло объяснение из цепочки эмоций: чувство долга (неприятного, но необходимого) – чувство страха перед пустотой – самоуспокоение, вновь приправленное чувством долга, – и капелька ностальгии по их встречам в подпространстве. Таше пришлось несколько раз прокрутить этот ряд, пока от Стейза не пришло повторение последнего чувства – ностальгии по прошлому. Такая ретрансляция эмоций являлась знаком, что мысль понятна, и теперь, прежде чем разыграть из себя покойницу, Таша повторяла утверждённую цепочку. Приходя в себя, она ощущала уже не панику, а напряжённое ожидание Стейза и радостное облегчение от её возвращения, счастье, что с ней всё благополучно. Наверное, если бы она могла любить его ещё чуточку сильнее, её сердце разорвалось бы под натиском этой безмерной любви.

...

Стейзу доводилось проводить годы на космических станциях на самом краю исследованных пространств Вселенной и бродить по тверди непригодных для жизни планет. Он вёл многодневные исследования в гуще облаков планет-гигантов, когда во всех иллюминаторах видна только колышущаяся бело-серая муть, рождающая фантасмагорические фигуры неведомых чудовищ. Он долгие часы проводил во мгле подпространства, вне своего физического тела, но никогда его жизнь не казалась ему более фантастической, чем сейчас. Он не знал, на каких физических процессах и законах базируется хрупкая нить его связи с Ташей, но за десятилетия научных исследований убедился, что у всякого явления есть своя причина, даже если физикам она пока неизвестна. И он был благодарен неизученным чудесам природы за эту ниточку, за само существование своих чувств – это великое исключение для наурианца. Стейз не хотел представлять, насколько мучительней было бы сейчас его прозябание внутри собственного замкнутого мирка без ощущения эмоций: Таша выступила для него точкой привязки к реальности, как ранее он сам выступал точкой привязки пустотной полости, созданной на пятом круге ада взорвавшейся звезды.

«И насколько тусклее была бы вся моя жизнь без Таши, – с теплотой думал стратег, – неудивительно, что люди всех других рас придают такое огромное значение чувствам. Начинаю представлять, в какой великой степени мы, наурианцы, кажемся им ненормальными».

Даже время суток он приноровился определять по эмоциям Таши. Если они быстро и хаотически сменяют друг друга, принося то печаль, то обиду, то веселье – в реальном мире ночь и Таша спит. Иногда она чувствовала пронзительную, пробивающую до дрожи нежность и жаркую страсть – Стейз горячо надеялся, что в такие моменты ей снится он. Утро начиналось с сердечной приветливости и радости встречи, день проносился в плавной смене самых разных эмоций, определяемых Стейзом как деловые: настойчивость, сосредоточенность на своём занятии и удовлетворение от сделанного. Любое сознательное «обращение» к нему шло с прологом из нежности и душевной симпатии. Если чувства Таши вдруг наполнялись состраданием, а вслед за тем усиливалась боль – Стейз понимал, что медики пытаются вылечить его тело, проводя свои бесчисленные процедуры. К вечеру появлялось чувство усталости, и сонливость Таши гипнотически влияла на Стейза, погружая и его в глубокий, здоровый сон. Наличие устойчивого якоря, притягивающего к реальности, стабилизировало психологическое состояние стратега, которое, как известно, тесно связано со стоянием физическим. Мало-помалу эта связь проявляла себя...

Однажды утром, когда усилившаяся насыщенность чувства глубокой нежности сообщила о приближении Таши, одновременно пришло полузабытое ощущение прикосновения... Стейз затаил дыхание и отчётливо почувствовал трепетание мягких губ на своём лице. Его затопило восторженным недоверием к собственным ощущениям, и Таша отстранилась, излучая замешательство.

«Ещё! Повтори!» – фраза выразилась в чувстве ожидания и желания продолжения.

Помешкав, Таша поцеловала его ещё раз и верно расценила его бурную радость, ласково и лихорадочно поглаживая открытую кожу его лица дрожащими пальчиками. Стейз на пробу шевельнул рукой и ощутил шероховатость ткани под ладонью: к нему вернулась тактильная чувствительность, а вместе с ней – власть над своим телом. Игнорируя острые приступы боли, Стейз с наслаждением вытянул руки, согнул их в локтях и покрутил кистями. Проделал то же с ногами и наконец-то, после бесконечных часов «невесомости» и неопределённости, смог позиционировать себя в пространстве. Он чувствовал тяжесть своего тела, поддерживающее давление кровати, тугое сдавливание бинтов на торсе. Сглотнул и смог осознанно зарычать и выпустить клыки, напугав Ташу. Попытка обозначить улыбку наверняка провалилась, но чувство счастья и возросшей уверенности в себе ему удалось передать. Тёплые губы вновь коснулись его щёк и невидящих глаз, легкий ветерок, овевающий лицо, поведал, что Таша страстно шепчет ему какие-то слова. Он не мог их слышать, но не сомневался, что это слова надежды и благодарности судьбе.

– Ты моя звезда в бесприютной космической мгле, – постарался прошептать он в ответ, но, не слыша звука собственного голоса, вряд ли смог сделать это.

...

– Должен признать, пациент скорее полужив, чем полумёртв, – констатировал Хеймале после очередного осмотра и перевязки.

Указанный пациент уже не лежал беспомощно на кровати, а сидел, откинувшись на подушки. Таше приходилось кормить его с ложечки, но уход за больным стал намного проще. Стейз уже порывался вставать, но ослабевшие мышцы не держали изнурённое тело, и Таше пришлось грозно накричать на него и окатить волной негодования, чтобы удержать на постельном режиме. Военный хирург, повидавший всякое, помог стратегу изучить комплекс физиотерапевтических упражнений для восстановления мышечного тонуса, и он круглый день повторял их, стиснув зубы от боли: движения по-прежнему тревожили не до конца зажившие раны.

– Что тебе пишут родители? – заметив открытый конверт на столе, спросил Хеймале.

Заняв место врача у постели, Таша принялась подносить к губам Стейза ложки с пюре и кусочками котлеты. Она ощущала, насколько любимого мужчину раздражает его увечность, но ему слишком плохо удавалось координировать движение рук, что в совокупности с полной слепотой создавало сложности с самостоятельным приёмом пищи.

– О, первое их послание сплошь состояло из вопросов о моём детстве и множества тех мелочей, что не могут быть известны постороннему человеку, – с показной бравадой ответила Таша. Признавая полную обоснованность недоверия родителей, она ответила на все вопросы и приложила к письму их совместный портрет и изображение своего нового лица. – Второе письмо сообщало, что они сходили к экспертам и те подтвердили идентичность моего почерка, а также стиля рисунков. Из этого родители сделали несколько странный вывод, что я похитила их дочь и выпытываю у неё, то есть у себя, свои семейные секреты.

– А, так это с подачи твоих родителей в посёлок приезжал наш участковый и беседовал с тобой, мэром и шаманом?

– Да, удостоверился, что тут никого не держат в подпольных казематах. Повезло, что Стейз проспал его визит, но одними справками о прописке в посёлке мы в следующий раз не отделаемся, придётся паспорта оформлять.

– Участковый привык, что местные редко утруждают себе оформлением всяческих документов и хождением по учреждениям. Как говорят мои земляки: «всякую власть лучше лишний раз не беспокоить», так что наличие справки о прописке в посёлке – уже редкость, особенно среди тундровых, кочевых ненцев или полукочевых, как большинство жителей посёлка. Скоро опять вокруг села чумов не останется, все на другие пастбища оленей погонят – поближе к реке, чтоб сезон зимней рыбалки не пропустить. Хадко и другие охотники за песцами отправятся, только мой чум будет среди снега куковать. Один чум да пяток деревянных домиков – вот и всё поселение будет.

– Как же детишкам в школу ходить? Тут же нет интернета и мобильной связи, чтобы учиться дистанционно, один спутниковый телефон для экстренных вызовов на почте!

– Те, кто обеспокоен этим вопросом, как ты, поближе к другому посёлку чум поставят, но большинство считает, что детям хватит мая, чтобы наверстать упущенное. Вернутся сюда весной – и всё доучат. Сама видишь, после девятого класса только дети осёдлых ненцев в школе остаются, да и то не все. Так что в итоге с твоими родителями?

– Мама убедила папу, что им необходимо самолично встретиться со мной. Предлагали мне к ним приехать, даже денег на дорогу выслали почтовым переводом, но мне пришлось разочаровать их, сообщив, что имеются обстоятельства, не позволяющие мне отлучаться с плато Путорана. В последнем письме мама предупреждает об их визите на следующей неделе и намерении папы «вывести меня на чистую воду».

– Иногда я думаю, что абсолютное доверие к духам предков, говорящих с нами через шаманов, более естественно, чем тотальное недоверие ко всем, – задумчиво высказался Хеймале. Он пошёл к двери, и Стейз замер, повернув голову в его сторону. – Интересно, как он определяет моё перемещение? Он же ничего не видит и не слышит, – заинтересовался врач.

– Глухие способны чувствовать движения вблизи себя по легчайшим дуновениям ветерка на коже, им и глаза не нужны.

– Верно, когда не работают одни органы чувств, значительно усиливаются все остальные. Он что-то говорит?

– Да, часто, но его бывает трудно понять: он не слышит своего голоса и не понимает, насколько тихо и слитно произносит слова.

...

Колебания воздуха с той стороны, где сидела Таша, сообщали Стейзу, что она разговаривает с врачом, менявшим ему повязки. С тех пор, как к нему вернулось осязание, у Стейза возникло много вопросов, а сегодня, когда он начал различать запахи, число вопросов лавинообразно возросло. Прежде всего, лечили его явно не в медицинском блоке Стратегического центра и даже не в медкапсуле. Все последние дни рядом с ним постоянно находилась только Таша и ухаживала за ним только она, словно в Альянсе вдруг обнаружилась острая нехватка автоматизированных капсул и андроидов-санитаров.

Далее обескураживали методы лечения: Стейз не был специалистом по медицине, но с каких пор глубокие ожоги лечат мазями и повязками и не могут восстановить зрение и слух пациента? Студенты отделения экспериментальной физики частенько (а студенты астрофизики и того чаще) попадали в медблок в критическом состоянии, а потом щеголяли новым цветом глаз – биологические трансплантаты подбирались по критериям, не связанным с цветом прежней радужки. Более того, учёные, работающие в малообжитых секторах космоса и занимающиеся там научными исследованиями или терраформированием планет, предпочитали искусственные многофункциональные глаза, как у киборгов. Стейз и сам по молодости подумывал о таких: они позволяли различать весь диапазон электромагнитных излучений, работать в пустоте без специальных очков и многое другое. Тогда против высказалась мать, заявив, что наурианцу не следует стремиться сделать себя ещё менее похожим на других людей. Она считала, что резкие отличия от общей массы мешают политической карьере. Стейзу политика была безразлична, но он уважал мнение родителей и данные природой глаза тогда не заменил. Почему же их не сменили теперь по медицинским показаниям?

С возвращением обоняния дилемма понимания происходящего обрела новые грани. В помещении, где жили они с Ташей, пахло горящим деревом! Чтоб ему сгинуть в дебрях квазаров, он узнал этот запах лишь благодаря своей первой встрече с Ташей в её неразвитом мире, где она сидела у костра! До того момента ему никогда не приходилось воочию видеть, как горят дрова. Позже он чувствовал похожий запах в пылающем доме и, ощутив утром запах дыма, Стейз вначале предположил пожар. Только невозмутимое спокойствие Таши уберегло его от экстренных действий: опутать свою девушку плазменными лучами и выкинуть её из двери как можно дальше, на безопасное расстояние, раз он сам не может удержаться на ногах.

Всё утро Стейз принюхивался к запахам в воздухе, удивляясь чуткости своего обоняния, которое раньше как-то не пригождалось. С той стороны, откуда шёл наиболее сильный запах дыма, вскоре потянуло ароматами готовящейся еды, и он был вынужден прийти к невероятному выводу: его Таша не просто сама варит супы и каши, она ещё и делает это на дровяной печке! Стратег лишний раз убедился, сколь велики и неисчислимы невероятные таланты его девушки, но куда подевались биосинтезаторы?! И с каких пор экологи Альянса позволяют рубить деревья на своих планетах для целей топки печей???

Будучи мужчиной умным, стратег по Науке догадался, что находится весьма далеко от родной планеты, столицы галактического сообщества. Отчего же так вышло?

На этот раз прорицатели авгуров посоветовали не дикаря из неразвитого мира в башню Стратегического Центра доставить, а самого стратега в закрытый мир сослать? Для его единения с изначальной природой? Для возвращения к истокам человечества?

Может, в галактиках творится апокалипсис взрывов сверхновых и пострадавших так много, что госпитали развёртывают на всех ближайших планетах с твёрдыми поверхностями и отапливают лазареты по методу предков из-за недостатка мощностей космических энергоблоков? Поэтому он не лежит в медицинской капсуле и за ним ухаживает одна Таша?

Или всё ещё хуже: межгалактическая цивилизация уже рухнула, все спасаются, как могут, на малоосвоенных планетах?

Разлившийся в воздухе морозный запах снега и холодный ветерок по коже сообщили об уходе врача. Что ж, теперь он никого не напугает, если кто-то здесь не осведомлён о его особенностях. Выпустив плазменные шнуры и разбив их на десятки тонких нитей, Стейз принялся исследовать окружающее пространство, оперируя голубыми лучами, как осьминог щупальцами. Встал с кровати, опираясь на более толстые жгуты, как на две трости, и вызвав в Таше шквал негодующих эмоций. Ощутил прикосновение её тонких ручек, обвивших его талию в стремлении поддержать, и сказал: «Я сам», сосредотачиваясь на чувстве уверенности. Девичьи руки сжались сильнее, а потом неохотно разомкнули объятья.

Двигаясь в невидимых волнах неодобрения Таши, стратег обошёл небольшое помещение, запоминая расположение печи (счастье, что его «щупальцам» нипочём высокие температуры), мебели, входной двери. Особо долгих размышлений удостоились пустые вёдра на коромысле: стратегу пришлось встряхнуть весь запас своей небогатой фантазии, чтобы догадаться, для каких целей создано столь причудливое приспособление. Шатаясь от боли и перенапряжения в давно не трудившихся мышцах, он открыл дверь и вышел на крыльцо. На него обрушились холод и ветер, голубые нити нащупали под ногами рыхлую субстанцию, которая шипела и таяла при их прикосновении, превращаясь в воду. Да, за порогом лежал снег, обоняние его не обмануло. Вокруг Стейза закрутились небольшие потоки воздуха, сигнализируя о том, что к нему сбежалось несколько невысоких людей. Дети? Скорее всего. Транслируемое Ташей неодобрение стало сердитым, и её ручка решительно дёрнула его обратно за порог. Прислонясь к захлопнувшейся двери, Стейз притянул к себе Ташу и осторожно обхватил ладонью её шею, касаясь подбородка.

– Качай головой «да» или «нет», – стараясь говорить медленно и громко, попросил он, и подбородок Таши качнулся вниз-вверх. – Мы в мире Альянса?

Молчаливое «нет» и эмоция печали. Сопоставив с этим «нет» неработающий чип и отсутствие визитов к его постели друзей, коллег и родителей, Стейз предположил:

– Мы в закрытом мире?

«Да».

– Нас изгнали из Альянса, сослав к дикарям? – Впервые Стейз заметил за собой склонность к иронии!

Его сарказм оценили весельем, быстро сменившимся прежней печалью. Таша отрицательно качнула головой и осторожно обняла его, стараясь не давить на незажившие раны.

– Никто из Альянса не знает, что мы здесь?

Небольшое колебание и утвердительный ответ. То есть, если кто-то и знает, то это не друг. У стратега осталась последняя гипотеза.

– Ты вытащила меня из пекла звезды через пустоту, и нас случайно закинуло сюда?

Таша вздохнула, кивнула и на его футболку упали мокрые капли слёз. Нежно подняв её личико, Стейз на ощупь отыскал губами все солёные капли и прошептал:

– Я курировал последние обновления системы изоляции закрытых миров, так что я их и взломаю. Не плачь, звезда моя, нас услышат, слово Первого стратега.