Тиль Гаримму

Андрей Евгеньевич Корбут Хроники Ассирии. Син-аххе-риб Книга первая.Тиль Гаримму

Главные действующие лица первой книги*

Син-аххе-риб, царь Ассирии, 54 года

Арад-бел-ит, наследник трона, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирия из Урарту, 32 года

Шумун, начальник охраны царя, 43 года

Мар-Зайя, царский писец, 20 лет

Гульят, туртан, 46 лет

Набу-шур-уцур, начальник внутренней стражи Ассирии и молочный брат Арад-бел-ита, 32 года

Арад-Син, помощник Набу-шур-уцура, 30 лет

Шимшон, глава семьи, сотник царского полка, 56 лет

Варда, старший сын Шимшона, 33 года

Гиваргис, второй сын Шимшона, 30 лет

Арица, третий сын Шимшона, 29 лет

Дияла, дочь Шимшона, 25 лет

Ашшуррисау, ассирийский лазутчик, 33 года

Ариэ, дядя Мар-Зайя, 45 лет

Теушпа, киммерийский царь, 60 лет

Полный список действующих лиц находится в конце книги.

1

Я — Син-аххе-риб, великий царь, могучий царь, царь обитаемого мира, царь Ассирии, царь четырех стран света, премудрый пастырь, послушный великим богам, хранитель истины, любящий справедливость, творящий добро, приходящий на помощь убогому, обращающийся ко благу, совершенный герой, могучий самец, первый из всех правителей, узда, смиряющая строптивых, испепеляющий молнией супостатов. Бог Ашшур, Великая Гора, даровал мне несравненное царствование, и над всеми обитающими в чертогах возвеличивает он свое оружие. От Верхнего моря, где закат солнца, до Нижнего моря, где восход солнца, всех черноголовых склонил я к моим стопам, и враждебные правители устрашились боя со мной, поселения свои они покинули и, подобно совам ущелий, одиноко улетели в места неведомые.

В первом моем походе я в окрестностях Киша нанес поражения Мардук-апла-иддине, царю Кардуниаша, вместе с воинами Элама, приспешника его. Посреди этого сражения он покинул свой лагерь, умчался один и спас свою жизнь. Колесницы, коней, повозки, мулов — все, что в разгаре битвы он бросил, захватили руки мои. В его дворец, что посреди Вавилона, с ликованием я вошел. Я отворил его сокровищницу, золото, серебро, золотую и серебряную утварь, драгоценные камни, все, что только было, добро и имущество бессчетное: тяжелую кладь, его дворцовых женщин, вельмож, придворных, певцов, певиц, всех ремесленников — все, принадлежащее к обиходу его дворца, я повелел вынести и забрал как добычу. Силою бога Ашшура, моего владыки, я осадил и взял 75 могучих городов, крепостей Страны Халди, а также 420 малых городов, что в окрестностях их, и добычу их добыл…

Анналы Син-аххе-риба, 691 год до н. э.

Перевод сделан по изданиям:

DelitzschF. AkkadischeLesestiicke. Leipzig, 1912;

Липин Л. А. Аккадский (вавилоно-ассирийский) язык. Л., 1957, вып. 1.

Перевод Якобсона В. А.

2

Весна 685 г. до н. э.

Передняя Азия. Восточная Каппадокия[1]. К западу от верховий реки Евфрат.

Город Тиль-Гаримму[2]. Население не более 30 тыс. человек

Тиль-Гаримму пал на рассвете.

Осада длилась десять дней. Сделав насыпь до половины высоты крепостных стен, ассирийцы подвели тараны, разрушили ими каменную кладку и через бреши ворвались в город.

Какой долгой была эта ночь! Какой короткой была эта ночь!

Когда смолк лязг мечей, крики, детский плач и стенания матерей, среди омертвевшей тишины стал слышен стрекот цикад да тихие стоны раненых. Санитары отыскивали ассирийцев: легких перевязывали здесь же, на поле боя, тяжелых — отправляли в лагерь к лекарям. Защитников Тиль-Гаримму оставляли умирать под открытым небом, пока кто-нибудь не добивал их ударом копья. Повсюду, словно призраки, падая от усталости, бродили по пепелищу воины, пережившие ночную схватку. Уцелевшие жители прятались в норах, в развалинах, питая слабые надежды спастись из города. А в это время стервятники и вороны, воспользовавшись передышкой, слетались на обильную трапезу, приготовленную им человеком.

К полудню подошли свежие отряды из ассирийского лагеря на противоположном берегу реки Тохма-Су, и солдаты, не участвовавшие в битве, принялись сгонять горожан, будто скот, на городскую площадь, за малейшее неповиновение нанизывая людей на копья. Потом пленным приказали снести убитых за крепостную стену, в глубокий ров, на треть наполненный нефтью. Еще до наступления сумерек он оказался завален сотнями и сотнями обезображенных трупов мужчин, женщин, детей, обезглавленных, со вспоротыми животами, с отрубленными частями тела, в крови, перемешанной с землей. После чего несколько лучников взяли в руки горящие стрелы... Ветер дул с юга, и оттого смрад и густой дым поползли над степью, теряясь в ночи, избавляя древний Тиль-Гаримму от напрасных переживаний и горьких воспоминаний…

Всего месяц назад здесь бурлила жизнь: на рынках торговались за еду, скот и рабов, в лавках продавали оружие, утварь и ткани, в тавернах предлагали пиво, а купцы снаряжали в дальние страны богатые караваны…

Ни к чему портить праздник славным сынам Ашшура [3]…

Царь Ассирии Син-аххе-риб из династии Саргонидов [4], владыка Вавилонии, Сирии, Палестины, Киликии, Мидии, Мелида, Табала [5] и прочее, прочее, еще накануне, не ставя под сомнение исход штурма, повелел найти ради этой победы побольше вина и мяса.

Ближе к ночи, когда спал зной, воины и обозники, раненые и без единой царапины, ассирийцы и их союзники стали пиршествовать, сидя прямо на земле у костров среди разоренных домов или танцуя, горланя дикие песни, радуясь, что одержали верх над неприятелем и остались живы.

Син-аххе-риб наблюдал за праздником с золоченого трона, стоящего на открытой верхней террасе дворца свергнутого владыки Тиль-Гаримму, пил вино из серебряного ритона, изображавшего голову диковинного двухголового быка и беседовал со своим полководцем.

Накануне штурма царю исполнилось пятьдесят четыре года; высокий и худощавый, горбоносый, с большими карими глазами на вытянутом лице, он выглядел еще достаточно молодо, хотя и устало. Нет, он не ходил сегодня в бой, не бился с неприятелем, но боль и человеческие страдания следовали за ним неотступно, и это старило его от битвы до битвы все больше и больше.

В длинную тщательно ухоженную бороду и завитые волосы, ниспадающие до плеч, были вплетены серебряные нити, голову защищал позолоченный шлем конической формы с белым султаном, грудь — бронзовые доспехи, надетые поверх расшитой золотом, украшенной искусным орнаментом долгополой туники, на ногах сидели мягкие сапоги со вставками из кожи носорога. На тонкие длинные пальцы нанизаны золотые и серебряные перстни с рубинами, сапфирами и гранатами, запястья охватывали серебряные браслеты, уши украсили большие серьги из золота, усыпанные мелкими черными алмазами.

Огромный голубой алмаз, ограненный в форме еще не раскрывшегося бутона розы, венчал и навершие царского меча, спрятанного в золотых ножнах. Син-аххе-риб дорожил этим оружием, всегда бережно укладывал рядом с подушкой, когда ложился спать, разговаривая со своими подданными, любил прикоснуться к его теплой рукояти из черной эфиопской кожи и ласково называл «мой Нергал»[6].

Рядом с повелителем Ассирии стоял туртан[7] Гульят. Военачальник был на голову ниже своего господина, однако намного шире в плечах, его доспехи забрызгала кровь, а туника в нескольких местах порвалась. Предыдущая ночь едва не стала для него последней. Он въехал в город, когда на улицах еще шли бои, попал в засаду, с трудом отбился и сам сразил трех врагов.

На почтительном расстоянии от владыки и его полководца расположилась многочисленная свита. В первом ряду стояли военные советники: наследник трона Арад-бел-ит, возглавлявший секретную службу Ассирии, вместе со своим заместителем, начальником внутренней стражи рабсаком [8] Набу-шур-уцуром — молочным братом и другом детства, командующий царским полком [9] рабсак Ашшур-ахи-кар, поставленный царем на высокую должность после взятия Вавилона (где он, еще будучи шестнадцатилетним воином, первым поднялся на стену осажденного города), командир отряда колесниц, опытный рабсарис [10] Шаррукин, а также молодые офицеры Санхиро и Юханна, стоявшие во главе конных эмуку [11] . На ком-то короткая кольчуга, на ком-то — массивный пластинчатый панцирь, из-под доспехов выглядывает льняная туника, доходящая лишь до колен (чтобы не сковывать движения в бою), голову защищал шлем, и все в невысоких сапогах из толстой воловьей кожи.

Наместники Ша-Ашшур-дуббу из провинции Тушхан и Набу-Ли из Хальпу, приведшие под Тиль-Гаримму большую часть войска, держались обособленно, стараясь подчеркнуть свою значимость. Защитного снаряжения на них не было вовсе, но у пояса висели мечи в позолоченных ножнах. Хотя об этом, наверное, говорить излишне: только рабы в Ассирии не носили оружия. Поверх туники пурпурного цвета, которую из-за дороговизны, наверное, лишь они и могли себе позволить, оба наместника надели длинные плащи, дабы понадежнее укрыться от пыли, что нес сюда с юга шарди, обычный для этого времени года ветер. Ша-Ашшур-дуббу был в голубом тюрбане, на голове у Набу-Ли красовался золотой обруч. Не стали они и надевать сапоги, отдав предпочтение куда более легким сандалиям.

Во втором ряду находилось ближайшее окружение царя: два министра [12]— раббилум [13] Саси, в чьем ведении находились царские рудники, и раббилум Мар-Априм, назначенный управлять государственными рабами накануне похода — казначей Нерияху, ревизор царских счетов Палтияху, кравчий Ашшур-дур-пания, колесничий Нимрод, астролог Бэл-ушэзибу, писец Мар-Зайя и лекарь [14]Адад-шум-уцур… Богатые одежды, яркие краски, склоненные головы, смиренные лица, осторожные взгляды.

Дальше прятались сановники рангом поменьше. Но даже самый незначительный из них владел если не тысячей рабов, так богатым имением, и званием, которое в глазах простолюдинов казалось выше неба, и богатством, исчисляемым не одним талантом серебра и золота.

По обе стороны от высокородных сынов Ашшура выстроились шеренги стражников, вооруженных копьями и серповидными мечами-хопшами, каждого защищал бронзовый с замысловатым орнаментом панцирь, остроконечный шлем с полумесяцем, а также начищенный до блеска круглый щит с изображением шеду[15] с львиной головой.

И за всеми, кто находился на террасе, словно пытаясь отыскать среди этих голов кровного врага, зорко присматривал начальник охраны царя, двухметровый Шумун — самый сильный воин Ассирии, не раз доказавший свою доблесть в боях, поединках и игрищах.

— Какие у нас потери? — спросил Син-аххе-риб у Гульята.

— Немалые, мой повелитель, — на правах старого боевого товарища туртан говорил с царем, как с равным. — В царском полку полег один из пяти. Нам пришлось сражаться за каждый дом… Только прикажи предать бунтовщиков казни — и я сделаю это с огромной охотой.

— Сколько мы взяли пленных?

— Около восьми тысяч мужчин. Женщин и детей — вдвое больше.

— Отдели от них кормящих и беременных женщин, — Син-аххе-риб говорил неспешно и равнодушно, словно повторял хорошо заученный урок, — найди их мужей и сыновей и обещай им и их родным жизнь и достаток, если они вступят в мой полк. Остальных женщин и детей бросить в огонь… в ров к трупам. Мужчин обратить в рабов и отправить в Ниневию, надо заканчивать дворец, там потребуется много рук. Раненых посадить на кол…

— Будет исполнено, мой повелитель.

— Царь Гурди?

— Твой пленник. С ним его жена, двое малолетних сыновей и дочь.

— Приведи их.

Гульят оглянулся на своих старших офицеров. Легким наклоном головы отдал приказ.

— Она и в самом деле так прекрасна?

Туртан понял, о ком говорит царь.

— Ее зовут Марганита, мой повелитель.

— Жемчужина? Разве ее родители эллины?

— Ее бабка из Милета.

— Издалека. Но, может быть, настала пора покорить Фригию, за ней Лидию, а затем и Милет, как считаешь, дорогой Гульят?

Эта шутка была сказана с каменным лицом. Ассирийский военачальник также сдержанно улыбнулся, вежливо давая понять, что оценил чувство юмора царя.

Прерывистый женский плач заставил их обернуться. Это привели знатных пленников.

Ни израненный отец в серых лохмотьях, что остались от царских одежд, ни рыдающая полуголая мать, которую, судя по всему, изнасиловали ассирийцы, ни напуганные мальчишки Син-аххе-риба не интересовали. Его взор остановился на девушке.

Ей было всего пятнадцать: стройная, тонконогая газель, с едва выпуклой грудью, по-детски длинной шеей и острыми ключицами. Однако прекрасней этого лица царь раньше не видел. И пусть оно было в пыли, перепачкано сажей и кровью, а в огромных карих глазах стояли слезы… но как же хотелось ему поцеловать их! Она напомнила ему дерзкую и бесстрашную Яффит, его последнюю жену, — юную сирийскую принцессу, умершую этой зимой при родах.

На ней почти не осталось одежд: разорванная во многих местах туника едва прикрывала живот и грудь, ноги кровоточили от разбитых коленок до щиколоток. Он представил, как облачает ее в царское платье и одаривает своей милостью, как нежно обнимает ее и снисходительно прощает ее отца и мать… и даже подумал о том, не пощадить ли ради нее Тиль-Гаримму…

— Подойди ко мне, дитя, — ласково произнес на арамейском[16] саргонид, сопровождая свои слова жестом.

Чего царь не ожидал, так это увидеть в ее взгляде не страх, не растерянность и даже не мольбу, а одну лишь ненависть. И это так покоробило его, что он вздрогнул и изменился в лице — и куда делась его доброта. Впрочем, он тотчас укорил себя за мимолетное малодушие и на этот раз уже холодно сказал:

— Если бы твой отец обладал такой же стойкостью и мужеством, как ты, этот город не лежал бы сейчас в руинах, а его семья не была бы обесчещена… На рассвете вспорите ему живот, — Син-аххе-риб показал на низвергнутого владыку Тиль-Гаримму, — и оставьте умирать на солнцепеке. Его жену отдайте солдатам, но только тем, кто завтра поступит ко мне на службу из числа горожан. Пусть это будет мой подарок для них… Юнцам, как и девчонке, перебить руки и ноги, и бросить на съедение свиньям.

Царь Гурди рухнул на колени, умоляя пощадить его наследников. Несчастная мать, вскрикнула и без чувств упала на каменный пол. Двое суток спустя она умрет, уверенная, что не уберегла своих отпрысков, превращенная бывшими поданными, а ныне новобранцами Син-аххе-риба, в кусок мяса, оставленный после всего на потеху воронам посреди дворцовой площади рядом с мужем. Мальчики, кажется, так и не поняли, на что обрекли их боги и царь Ассирии. И только Марганита восприняла приговор спокойно, прошептав сухими губами, что-то похожее на молитву на языке своей бабки:

«Настанет день и великие боги накажут тебя за твое жестокое сердце. Когда, стоя на коленях, ты примешь смерть, вспомни, как обрек на муки невинных детей…»