Турция старая и новая

КОЕ-ЧТО О ТЕАТРЕ

«В этом году Анатолия впервые увидела настоящий театр», — писала газета «Джумхуриет» в конце 1966 года. Речь шла о совершенно новом явлении для Турции — гастролях передвижного театра профсоюза учителей, который создал талантливый режиссер, актер и драматург Сермет Чаган[33]. (Такое совмещение в одном лице нескольких театральных профессий наблюдается в Турции довольно часто). Без государственных дотаций, имея лишь незначительные средства от взносов учителей — членов профсоюза и двухсот семидесяти отделений вилайетских организаций профсоюза учителей, Сермет Чаган решил познакомить с театром анатолийских крестьян и жителей провинциальных городков, которые до этого и слыхом не слыхали о слове «театр». Он не только организует там представления, но и читает лекции о пьесе; он преодолевает огромные трудности финансового порядка. Он ставит лишь пьесы значительные, имеющие художественные и воспитательные достоинства. Первая пьеса, с которой он объехал провинцию, была блестящая политическая сатира самого Сермета Чагана — «Фабрика ног». По форме и методу художественного воплощения (например, перебивка эпизодов пьесы хором) она напоминает пьесы Бертольда Брехта. Как писала газета «Хабер», пьеса Чагана — это «Турция, просвеченная рентгеновскими лучами». Она до мозга костей является турецкой пьесой и останется непонятной для тех, кто не знает жизненных реалий этой страны.

В основе ее лежит действительный факт: в одном из районов Восточной Анатолии богатые землевладельцы, дабы поднять цены на хлеб, травили пшеницу, чтобы ее нельзя было употреблять в еду, а можно только пустить на засев. Голодные крестьяне собирали и ели растение (оно называется «кара тохум»), после которого наступает страшная болезнь — паралич ног. Этот факт и послужил для Сермета Чагана фоном для горькой сатиры на политическую жизнь Турции во всех ее проявлениях.

А вот вкратце содержание пьесы: чтобы поднять цены на пшеницу, три Помещика вместе с духовным лицом (он одет в поповскую одежду, чтобы не затронуть религиозных чувств мусульман) уговаривают Шефа издать указ о принудительной сдаче государству пшеницы, пообещав им, что за каждый мешок пшеницы они получат вчетверо больше «кара тохума». А пшеница якобы должна пойти на корм священным рыбам, потому что — о ужас! — на берегу озера был найден обглоданный рыбий хребет. Рыба будто бы сдохла с голоду, уверяют помещики Шефа; нельзя и допустить, чтобы было совершено святотатство и ее просто съели. Такой предрассудок и сейчас бытует в Турции. На востоке Турции, в Урфе, я сама видела такое «священное» озеро, полное карпов, которых подкармливали зерном и которых никто никогда не ловит, потому что это приносит несчастье… А тем временем на сцене происходит продажа девушки — тоже обычное дело в деревне. Юношу, который дает за нее больше других пшеницы, арестовывают и распинают на кресте. Этот потрясающий символ турка, распятого на кресте, становится фоном для дальнейшего развития пьесы, которая идет в одних и тех же декорациях, с одними и теми же действующими лицами. Только три Помещика выступают то в роли судей, которые приговаривают наглеца к… девяноста годам, то полицейских, которые предупреждают, что такая же участь ждет каждого, кто осмелится выступить против Шефа. В следующем эпизоде зритель видит, что всех, в том числе Шефа и духовное лицо, разбил паралич. На помощь прибывают иностранные специалисты, и вот тут-то сатира достигает своей кульминации: сверху на головы падает американская помощь — мешки, из которых вываливаются старые ботинки, зубные щетки и пр. Раздаются голоса: «Эй, остался кто-нибудь живой от этой помощи?» Одновременно на экране высвечивается текст: «Соглашение о помощи», первый пункт которого гласит: «Страна, получающая помощь, обязуется продавать стране, оказывающей помощь, сырье по бросовым ценам».

Следующий эпизод также начинается проекцией на экране: «Когда человек спокойно взглянет на вещи, он способен на все». «Беда на голову Шефу». Голова Шефа, естественно, падает после этого с плеч, а его убийца — бедняк, который съел рыбу, занимает место Шефа. На экране опять надпись «Это революция», а зритель мысленно добавляет: «Это май 1960 года». Новому Шефу сразу начинают льстить все те же три Помещика, которые и его уговаривают не отменять указа о сдаче пшеницы, а чтобы задобрить разбитых параличом, они решают построить «фабрику ног», после чего… из мешка достают уже готовые протезы — часть помощи, которую они себе присвоили. Далее следует эпизод о выборах. Всё те же Помещики, но уже в роли лидеров Политических партий. Один обещает, Что «фабрика ног» будет началом промышленного развития, другой обещает развитие «частной инициативы в деле производства протезов для калек». Но когда ни один из лидеров не получает большинства, то они все образуют коалиционное правительство и осчастливливают граждан искусственными ногами. Всех охватывает радость и… ужас, когда оказывается, что па этих протезах можно только топтаться на месте или пятиться назад. Беспощадная сатира на турецкую действительность закапчивается словами, которые произносит хор: «На этом паше представление кончается, а жизнь дальше продолжается».

Я эту пьесу смотрела буквально за несколько дней перед выборами, когда к власти пришел Демирель…

Дошел ли до крестьян Анатолии смысл этой нелегкой для восприятия пьесы, в которой в иносказательной форме рассказывается о бедах турецкой жизни?

Когда я спросила об этом самого Чагана, он сказал, что в тех районах, где люди ели «кара тохум» и были искалечены параличом, — поняли. В других местах — не все. Но когда после спектакля начинался разговор о пьесе, то зрителям это помогало понять ее содержание, а артистам — чувствовать себя ближе к народу. Как выразился Чаган в одном из своих интервью журналу «Оюн», он хочет «не только учить народ культуре, но и самому учиться у народа».

Естественно, что этот передвижной театр энтузиастов — не единственный в Турции театр. В стране существуют профессиональные театры с прекрасными актерами. Это тем более следует отметить, что история турецкого театра насчитывает не так уж много лет. Ведь до середины XIX века существовали лишь специфические театральные формы, уходящие корнями в степи Средней Азии, откуда турки пришли в Анатолию. Такой театр существовал в трех видах: театр одного актера — народного рассказчика, или театр «меддаха»; «Орта оюну», напоминающий итальянскую «комедиа дель арте», и «Карагёз» — театр теней, берущий начало от китайского театра. Представления «Карагёза», — правда, не в полном виде, — можно увидеть и сейчас во время рамазана. И я была на таком представлении и видела две знаменитые куклы — представителя народной мудрости Карагеза и щеголя Хадживата, умело управляемые за освещенным экраном ловкой рукой Хаяли Кючюка Али, как здесь говорят, последнего «карагёзника». Он также подавал реплики за Карагёза, Хадживата и за всех других кукол (в классическом «Карагёзе» существует около четырехсот кукол). Такое «телевидение», насчитывающее уже многие столетия, всегда было делом одного мастера: он один управлял ими и один за всех разговаривал.

Театр в нашем понимании родился в Турции в середине XIX века. Тогда существовали главным образом армянские труппы, которые играли пьесы европейских авторов. Театральное искусство начало развиваться одновременно с развитием отечественной литературы лишь после установления республики, но подлинного размаха оно достигло в послевоенные годы. Большая заслуга в этом принадлежит известному актеру и режиссеру Мухсину Эртугрулу, который воспитал не одно поколение актеров и о котором все здесь отзываются с большим уважением… Центром театральной жизни остается до сих пор Стамбул, где работает семь муниципальных театров и более десятка частных трупп. Большинство же государственных театров находится в Анкаре, затем в Измире, Адане и Бурсе. После майского переворота наступило известное оживление театральной жизни. Тогда же впервые в истории турецкого театра была создана Координационная комиссия, в ведении которой находятся государственные, муниципальные и частные театры.

Сегодня турецкий театр располагает рядом талантливых актеров… Часть актеров получила образование в консерватории (в Турции консерватории выпускают не только музыкантов, но также балетмейстеров и драматических актеров), часть вышла из актерских семей, она с детства получала образование на театральных подмостках… К таким актерам принадлежит один из известных актеров, Муаммер Караджа, театр которого по манере игры напоминает «Орта оюну»: каждый вечер он по-новому импровизирует на злободневные темы дня. К ним принадлежит также другая известная актриса Гюльриз Сурури. Я видела ее дважды, и оба раза она поразила меня высоким актерским мастерством в роли простых анатолийских крестьянок — играла ли она в пьесе Яшара Кемаля «Жестянка» (о которой много тогда говорилось) или в пьесе «Жертва» (в которой она, как греческая Медея, убивает детей и себя, когда муж приводит в дом молодую жену). «В нашем театре[34] мы играем и будем играть пьесы из жизни народа, заявила актриса в одном из интервью журналу «Ким». — Именно в этом мы видим нашу цель». Кстати говоря, пьеса молодого автора Калёнджу «Жертва» вызвала большие споры. Одни хвалили ее, главным образом, за актерскую игру, другие критиковали за отсутствие в ней реализма; по их мнению, турецкая крестьян ка бывает скорее рада, когда муж приводит в дом молодую жену… Автора упрекали за ассоциации с греческой Медеей и за то, что он ввел в пьесу хор анатолийских крестьянок, наподобие греческого хора.

Пожалуй, самой известной актерской парой в Турции являются брат и сестра Кентер, у которых есть собственный театр в Стамбуле. Я видела их лишь однажды в исторической драме молодого турецкого драматурга А. Офлазоглу о безумном султане Ибрагиме. В этой вполне добротной пьесе можно найти влияние шекспировских трагедий. Меня тогда изумила и восхитила игра Мюшфик в роли безумного султана и Йылдыз — в роли его матери! Оба они в этом спектакле достигли вершин актерского мастерства.

Хотелось бы упомянуть и анкарских актеров, таких, как Гёкчер, который одновременно является драматургом, режиссером и актером (он имел большой успех в роли дяди Вани в пьесе Чехова), или совсем молодой актер Генджо Эркал, который с блеском выступил в «Записках сумасшедшего» по Гоголю. В этой пьесе, или, скорее, монологе, заиграли все грани его таланта, который со временем будет еще совершеннее. За исполнение этой роли он был признан в 1967 году «актером сезона». В заглавной роли по пьесе Бертольда Брехта «Карьера Артура Уи» Генджо Эркал понравился мне меньше. Его Гитлер быт не столько страшен, сколько смешон, было в его образе что-то чаплинское, и только в конце пьесы у героя появляются черты жестокого тирана. Что ж, от молодого турецкого актера вряд ли можно было требовать, чтобы он вжился в роль Гитлера… Знаменательным было политическое значение постановки этого спектакля в Турции, в стране, где сильны пронемецкие симпатии. Действие спектакля комментировалось надписями, которые раскрывали условные образы пьесы и действительные события, о которых говорилось в спектакле (например, поджог рейхстага).

Выбор репертуара турецкими театрами, особенно молодыми дерзновенными коллективами, свидетельствует о настроениях турецкого общества и тех слоев населения, которые ходят в «свой театр». Наибольшим успехом пользуются пьесы, где затрагиваются насущные проблемы страны. Такой, например, была пьеса «Перед ледоходом», поставленная в 1965 году одним из анкар-ских театров; написанная с большим знанием сценических законов, она изобилует конфликтными ситуациями и отличается политическим накалом. События в пьесе происходят после майского переворота в затерянном горном селении на юго-востоке страны. Зимой в селение приезжает новый каймакам и весьма энергично начинает проводить реформы: запрещает женщинам носить чаршафы под страхом заключения их мужей в тюрьму, пользоваться арабским письмом; он арестовывает местных спекулянтов, требует, чтобы ага возвратили незаконно захваченные земли. Ему во всем помогает полицейский. Ага и местные богатеи безуспешно пытаются его скомпрометировать и даже подсылают к нему человека, чтобы тот его убил. Но жертвой наемника становится «сумасшедший сержант» — участник освободительной войны, прекрасно выписанный и столь же прекрасно сыгранный.

Каймакам управляет как удельный князь и собственной рукой вершит правосудие. Но вот начался ледоход и восстановилась прерванная с вилайетом связь. И тогда убирают и каймакама и действовавшего с ним полицейского, которые стали очень популярны среди жителей селения как защитники их интересов: выяснилось, что оба они — сумасшедшие, сбежавшие из сумасшедшего дома. Приезжает настоящий каймакам, которому стоит немалых усилий убедить людей, что его предшественник был… сумасшедшим. «Столько было умных, а никто ни одного добра не сделал, для этого надо сумасшедшим быть», — говорит одна из героинь, крестьянка Хатидже, которую тот спас от тюрьмы. В конце пьесы ага и богатеи потирают руки; на «доброго» каймакама надевают смирительную рубаху. «Эй, люди! Может опять дороги заметут, так я тогда вернусь», — кричит он, и эти слова зал встречает аплодисментами.

И в заключение еще об одной пьесе, которая в том же году в течение нескольких месяцев не сходила со сцены одного из авангардистских анкарских театров, — «Нарушенный порядок». Ее автор — молодой драматург Гюнер Сюмер был режиссером и исполнителем главной роли. Эта пьеса о небогатой мелкобуржуазной провинциальной семье, которая после землетрясения в городке переезжает в Стамбул. (Землетрясение в Турции явление довольно частое, и здесь, в пьесе, оно имеет символическое значение.) Члены семьи, которые не смогли приспособиться к жизни в большом городе, терпят один за другим крушение. Пьеса проникнута чувством безнадежности и тревоги. Эта пьеса не только о неудачах отдельных людей, но и об американских реактивных самолетах, которые угрожают мирной жизни Турции. К моему большому удивлению, я узнала из программы, что первым толчком, который зародил у автора сомнения в существующем порядке, была… оккупация гитлеровцами Польши. «В детстве мы слышали непонятные слова: «Немецкая армия вступила в Варшаву», «концентрационные лагери»… С тех пор все сильнее в нас росло чувство безнадежности».

Эти слова весьма знаменательны для настроений молодой прогрессивной интеллигенции Турции, страны, которая в годы первой мировой войны воевала на стороне Германии, а во второй — сохраняла благожелательный для немцев нейтралитет.