Ты меня предал

11

Он болел редко, но обычно метко — с температурой под сорок, выворачивающим наизнанку кашлем и чуть ли не галлюцинациями. Этот раз не был исключением, и несколько дней Павел провалялся почти в полной несознанке. Вика отписывалась, что всё в порядке, но ему хотелось поговорить с ней самому, и Павел едва дождался, когда наконец вернётся пропавший на вторые сутки голос и он сможет позвонить коллеге и узнать про Динь.

— Всё в порядке с твоей женой, — хмыкнула Вика. — Ой, прости, бывшей женой.

Павел поморщился. Вот всем Огнева была хороша, кроме постоянного подтрунивания над этой темой.

— Кстати, не стала тебе говорить, пока ты валялся с температурой, но раз оклемался… В общем, Дина в первый день решила, что… как бы выразиться так, чтобы не матом… короче, она подумала, что я — та самая разлучница.

Удивлён Павел не был, но неприятно оказалось до крайности. Примерно так чувствует себя человек, которому плюнули в лицо.

И уж лучше бы Динь действительно плюнула, чем… вот это.

Неужели в её глазах он настолько мерзавец? Хотя глупый вопрос.

— Не обижайся, Вик… — начал он извиняющимся тоном, но она фыркнула, перебив его:

— Издеваешься? Это же прям лестно — мне скоро сорокет, а меня считают коварной соблазнительницей. Так что не парься, я-то переживу, а вот ты…

— А что я?

— А вот ты не знаю, на что надеешься.

Павел грустно усмехнулся. Он и сам, пожалуй, не смог бы объяснить, на что надеется. Даже несмотря на сеансы с Сергеем Аркадьевичем, благодаря которым понял, что хочет вернуться к Динь и смог решиться на это, невзирая на страх и чувство вины. Но это было абстрактное желание, не связанное с конкретными обстоятельствами. Представить, что жена сможет простить и принять его обратно, Павел до сих пор не мог. Это было что-то абсолютно утопичное, хотя и очень желанное.

— На Бога, наверное.

— Не смешно, — вздохнула Вика. — Хотя, знаешь… возможно, ты и прав. Не зря говорят, что на Бога надейся, а сам не плошай. Желаю тебе не оплошать.

Павел знал, что на этот раз не оплошает, но если бы дело было только в этом… И вся его забота сейчас — сможет ли она искупить прошлое, которое не изменить, не стереть ластиком, не сжечь до пепла? Он предатель — ни отнять, ни прибавить. Павел смирился с этим, принял свою вину — спасибо психотерапевту, — но вряд ли Динь будет от этого легче.

За пару дней до поездки в клинику Павел окончательно выздоровел и предупредил Вику, что завтра поедет к жене сам. И на следующий день рванул ещё затемно, по пустой дороге, стремясь быстрее оказаться рядом с Динь. Раньше и видел-то её не каждый день, стараясь не надоедать своим присутствием, но сегодня… нет, сегодня он обязательно хотя бы посмотрит на неё. Хотя бы пару секунд. Иначе просто свихнётся.

Жена ещё спала, и Павел осторожно вошёл в спальню, стараясь ступать как можно медленнее и мягче — для этого он даже тапочки не надел. И застыл рядом с кроватью, вглядываясь в любимое лицо.

Как он жил без неё три года? Сейчас Павел решительно не понимал этого. Каждый день хотел вернуться, но не решался показываться Динь на глаза, особенно в том жутком состоянии, в котором пребывал во время начала лечения у Сергея Аркадьевича. Его дни тогда были наполнены работой, и ничем, кроме неё, но это нельзя было назвать жизнью, только существованием. Даже не биоробот — биомасса…

Теперь Павел видел все свои ошибки так ясно, словно они были написаны на ладони Динь, что лежала поверх одеяла. Тонкие запястья, светлая кожа, переплетение бледно-голубых вен… Безумно хотелось наклониться и поцеловать эту ладонь, но Павел знал, что не станет этого делать. Не только потому что не хотел будить — просто не посмеет.

Тогда, три года назад, ему нужно было поговорить с женой нормально, рассказать про своё эмоциональное состояние, попросить помощи. Динь поняла бы всё и не стала осуждать, если бы Павел показал ей свою слабость. А он… так желал быть всегда сильным в её глазах, считаться монументальной скалой, на которую можно опереться и не рухнуть, что сам оступился и упал. И понадобились для этого всего лишь пара бокалов шампанского и похотливая девка. А дальше…

Динь неожиданно вздохнула и медленно открыла глаза, прервав мысли Павла. Она спала на спине, поэтому сразу наткнулась на него взглядом — и вздрогнула, просыпаясь и непроизвольно натягивая одеяло выше.

Это была реакция человека, который застал в своей спальне нежеланного незнакомца.

— Что ты тут делаешь?

— Извини, — прошептал Павел, делая шаг назад. — Я просто проверял, всё ли в порядке. Я сейчас пойду гулять с Кнопой.

Динь напряжённо молчала, вытянувшись в струнку, и вдруг, охнув, легла на бок, подтягивая ноги к груди.

— Что такое? — Павел тут же подскочил обратно и наклонился над ней, вглядываясь в лицо. Но искажённым от боли оно не было — только слегка обеспокоенным. — Что-то болит?

— Нет, я просто вспомнила, что на спине спать не рекомендуется. Всё время во сне переворачиваюсь и просыпаюсь уже лёжа на спине, с ощущением, что меня к постели камнем придавило, — проворчала Динь в ответ. И несмотря на недовольный тон, Павел обрадовался — так много слов в его адрес жена выдавала редко. — Срок-то небольшой, а уже тяжело, что же дальше-то будет…

— Дальше, я думаю, живот настолько вырастет, что ты просто не сможешь лежать на спине — почувствуешь и проснёшься сразу, — ответил Павел, всё же отходя от постели. Не хотелось покидать Динь, но придётся. — Ладно, я пойду.

Он уже почти вышел из спальни, когда жена тихо поинтересовалась:

— Ты как себя чувствуешь?

Его затопило такой бешеной радостью, словно она не задала дежурный вежливый вопрос, а как минимум чмокнула в щёку. Вот уж чего он, наверное, никогда не дождётся.

— Как огурец.

Когда Павел вышел, я перевернулась на другую сторону, погладила пока толком не выросший живот и вздохнула.

Огурец, значит. Что ж, вполне подходит — вид у бывшего мужа был вполне себе зелёный. Пупырышков только не хватало, но это была бы тогда уже ветрянка, а не обычная простуда.

В эти дни, пока Павла не было рядом, я старалась выкинуть из головы слова Вики о любовнице, но они постоянно возвращались в мои мысли. Вопреки всему. Я могла сколько угодно отвлекаться, чертыхаться и твердить, что мне безразлично — но рассуждения о том, что случилось три года назад и почему Павел мог ответить Вике именно так, всё равно не давали покоя. Однако я решила, что уточнять ничего не буду. Уточнять — значит, нервничать, а нервничать мне сейчас нельзя.

Да и… допустим, Павел скажет, что любовницы не было, а был разовый перепих, который привёл к последствиям в виде ребёнка. И что это меняет? Абсолютно ничего. Для мужиков, наверное, есть разница — отношения или разовое помутнение мозга, а вот для женщин… И мне было как-то одинаково мерзко всё сразу — и думать, что Павел влюбился в другую девушку; и предполагать, что он совсем даже не влюбился, а просто переспал. И то, и другое — гадость. Даже не знаю, что гадостнее…

Павел вернулся не через час, а через полтора, совсем загулял Кнопу. Ей-то хорошо, а то Вика столько времени, понятное дело, не гуляла — дождётся, пока собака сделает дела, и ведёт обратно. Но вот хорошо ли Павлу так долго торчать на улице, он же совсем недавно выздоровел?

И я бы обязательно промолчала по этому поводу — в конце концов, он взрослый, а я ему давно никто и следить за его состоянием не обязана, — но сразу после прогулки бывший муж начал убираться в квартире…

Я, услышав характерный звук собираемого пылесоса, подскочила на постели — да, я всё валялась, потому что на часах даже восьми утра ещё не было, — и побежала в коридор, надеясь, что мне послышалось.

Ни фига! Сидит на корточках и действительно вставляет в пылесос водяной фильтр.

— Ты с ума сошёл? — прошептала я, иначе боясь разораться, и застыла в дверном проёме. — Опять заболеть хочешь?

Павел поднял голову, посмотрел на меня… И даже несмотря на полумрак, царящий в квартире из-за раннего пасмурного утра, я всё равно заметила, каким жадным нетерпением вспыхнули его глаза. Я знала этот взгляд до мелочей, впервые увидев в тот самый вечер после вручения диплома, который закончился признанием в любви и предложением руки и сердца.

Вот только этого мне сейчас не хватало…

— Динь, я… — Павел встал, и я на всякий случай почти прорычала, выставив вперёд руку:

— Не подходи!

Блеск в глазах тут же сменился растерянностью.

— Я и не думал, — ответил бывший муж настороженно. — Не волнуйся, я нормально себя чувствую. Уберусь по-быстрому и уеду. Готовить даже не буду. Ты же сама с этим справишься? Или?..

— Справлюсь, — ответила я твёрдо. — И с уборкой справлялась. Так что не обязательно строить из себя Золушку. Поезжай отдыхать.

— Я уже отдыхал целую неделю, — улыбнулся Павел. — Сейчас можно и потрудиться.

— Ну как хочешь, — я пожала плечами, решив не спорить, и уже почти повернулась к бывшему мужу спиной, когда неожиданно из меня вырвался вопрос: — А где ты живёшь?

Это однозначно было связано с моими недавними размышлениями о наличии или отсутствии любовницы в его жизни, но я не стала бы в этом признаваться даже самой себе. Даже под расстрелом.

— В нашей с матерью квартире. — Павел помешкал, а потом, вздохнув, негромко признался: — Я там всё это время жил. Только там, больше нигде.

Он практически ответил на мой негласный вопрос, и от этого я смутилась, ощутив, как вспыхнули щёки. Хорошо, что в этот момент я стояла спиной к Павлу.

— Что ж, это неплохо, — сказала так бесстрастно, как только могла. — Оттуда до моей квартиры не так уж и далеко ехать.

Специально произнесла «моей», чтобы он лишний раз не думал, будто я таю. Пока никаких признаков подобных мыслей у Павла я не наблюдала, но мало ли?

Спустя два дня бывший муж вновь повёз меня на УЗИ. К тому времени он уже отчистил мою квартиру просто до блеска, напрочь загулял Кнопу так, что у неё глаза блестели каким-то щенячьим восторгом, и наготовил мне кучу вкусностей. В том числе накануне поездки Павел сделал мою любимую рыбу, и я проглотила её с большим аппетитом. Сам он у меня не ужинал, всё время уезжал к себе, и я не возражала. Хотя я бы соврала, сказав, что мне не хотелось попросить его остаться и поесть. Слишком уж уставшим выглядел Павел, а я… привыкла о нём заботиться. Но теперь старательно отвыкала, уговаривая себя не делать никаких шагов навстречу.

Игорь Евгеньевич на приёме опять порадовал, заявив, что всё хорошо. Ему по-прежнему виделась девочка, но теперь она была уже несколько больше — целых десять сантиметров! — поэтому он объявил это более уверенным тоном. И, как в прошлый раз, я вышла из клиники воодушевлённая. Кроме того, Игорь Евгеньевич умудрился «сфотографировать» пятки моей малышки, и теперь наряду с её профилем я в буквальном смысле могла целовать дочкины ножки. Меня настолько разрывало от счастья, когда я смотрела на эти снимки УЗИ, что я не смогла не похвастаться ими Павлу. И уже в процессе, когда бывший муж с умилением рассматривал мои сокровища, подумала — Господи, зачем я это делаю? Я же душу ему, наверное, травлю. Ведь его-то ребёнок…

— Извини, — выпалила я, почти вырывая из рук Павла свои бумажки. — Я что-то… зря тебя мучаю.

— Ты меня не мучаешь, — возразил он удивлённо, проводив взглядом снимки. — Мне интересно.

Я закусила губу, не зная, следует ли заводить этот разговор. И в другой день я бы промолчала, но сегодня у меня был душевный подъём, поэтому…

— Я просто подумала, что всё это может напоминать тебе о потерянном ребёнке. И…

— Не напоминает, — покачал головой Павел. — Не волнуйся.

— Хочешь сказать, что ты…

Я не договорила, запнувшись — была не уверена, что хочу продолжать этот диалог. И дело было не только в умершей малышке, но и в её мифической матери. В конце концов, если Павел видел снимки УЗИ, их ему должна была показывать именно она.

Он понял, что я хотела сказать. Впрочем, не удивительно — за семь лет брака Павел изучил меня вдоль и поперёк. Наверное, поэтому и изменил, что я ему наскучила?

— Я видел один снимок Сони, когда ей было двадцать недель. Не думай об этом, Динь, ладно? Тебе это сейчас ни к чему. Всё хорошо, показывай и рассказывай мне, что хочешь, мне действительно интересно. И не больно. Теперь уже нет.

— Благодаря психотерапевту?

— Не только. Благодаря самой жизни, наверное. — Павел тяжело вздохнул и неожиданно сказал: — Всё-таки дети должны расти в счастливых и любящих семьях. И если Бог отнимает жизнь у нелюбимого и нежеланного ребёнка, возможно, это к лучшему. Хотя звучит, само собой, ужасно.

Я пару мгновений таращилась на Павла, а потом, кашлянув, переспросила:

— Кто-кто отнимает?

Бывший муж понимающе усмехнулся.

— Да, Динь, я не только к психотерапевту начал ходить, но и в церковь. И в Бога поверил. Помнишь моего одноклассника Гришку? Я тебе про него рассказывал, он был в Сирии и вообще много где. Так вот, он говорит, что на войне нет неверующих.

— Ты-то не был на войне, — возразила я обескураженно, чувствуя, что действительно уже мало что понимаю.

— У каждого своя война, — ответил Павел тихо, и на этот раз я всё же промолчала.

Он сказал то, что думал, хотя понимал, насколько неприятно это звучит, особенно для Динь, которая всегда безумно хотела детей и испытывала лёгкую гадливость к женщинам, выбирающим аборт не по медицинским причинам. Это и была её война — с собственным бесплодием, с диагнозами, с обидами на судьбу за то, что не даёт ребёнка. Павел знал, что Динь со своей войной справилась на сто процентов, а вот он со своей…

Встретив Динь, Павел с самого начала испытывал особенное удовольствие от того, что она всегда видела в нём человека гораздо более идеального, чем он был на самом деле. И из кожи вон лез, стараясь соответствовать её представлениям о себе. В итоге не выдержал слишком высоко поднятой планки — и сорвался вниз, причём не один, а утянул за собой и жену. Осознавать это было неприятно и больно. И больнее — не за себя, а за Динь, которая не заслужила такого.

Павел считал свою жену самой лучшей, особенной и удивительной женщиной, равной для него не было и не будет — в этом он был глубоко убеждён. Он восхищался тем, как стойко Динь переносила всё, что с ней случалось, как умела улыбаться сквозь слёзы, как никогда не сдавалась, даже когда ему самому уже давно хотелось взвыть и плюнуть на всё, признав — ну не получатся у них дети, не получатся. И надо было смотреть правде в глаза: в итоге он так и сделал. Он сломался, а заодно и здорово поломал Динь, едва не лишив её возможности забеременеть.

А она всё равно не сдалась — несмотря на его предательство. Правда, Павел не понимал до конца, почему именно ЭКО, а не обычный способ, хотя думать об этом не мог — сразу начинал ревновать.

— Ты ведь сделала донорское ЭКО? — спросил он неожиданно и едва не чертыхнулся — всё же не стоило интересоваться. Динь и так до сих пор настороженно относилась к любым его попыткам наладить какой-никакой, но контакт. И Павел ожидал, что она сейчас отфутболит его с этим излишним любопытством, но жена спокойно ответила:

— Да, конечно.

— А… почему?

Павел чувствовал себя идиотом, задавая этот вопрос, и Динь покосилась на него с похожим чувством во взгляде.

— Что — почему?

— Почему именно донорское ЭКО?

Он просто не смог продолжить эту мысль и заявить что-то вроде: «Нашла бы себе любовника и забеременела от него». Не так грубо, разумеется, но с тем же информационным посылом.

— Ну, у меня были два варианта, — жена хмыкнула, но абсолютно невесело. — Либо налаживать личную жизнь, либо донорское ЭКО. После нашего брака у меня вообще нет желания на личную жизнь, но ребёнка я хотела, поэтому решилась. Вот и всё.

Павел решил больше ничего не спрашивать — и так он, кажется, изрядно попортил Динь настроение своим дурацким вопросом. Благо, до дома они уже почти доехали, значит, скоро он перестанет маячить у жены перед глазами, она постепенно успокоится и забудет эту его оплошность.

Чуть позже, уже гуляя с Кнопой, Павел вспоминал слова Динь. «После нашего брака у меня вообще нет желания на личную жизнь». И пытался понять: значит ли это, что у неё тоже никого не было все три года, или не значит? Разумеется, Павел не собирался уточнять, да и понимал, что в нём вновь подняла голову ревность — безумно не хотелось, чтобы хоть кто-то, кроме него, касался Динь. Даже просто целовал её, не говоря уже о большем.

«Не хочется ему, ага. А сам-то, сам…» — морщился Павел, вновь погружаясь в воспоминания трёхлетней давности.

После случившегося на корпоративе он начал шарахаться от Насти, как от огня. Избегал её всеми силами, и скорее всего, именно поэтому о их одноразовой и подлой связи на работе никто не подозревал, даже наоборот — над Павлом дружелюбно подтрунивали, дразня верным мужем, отчего у него каждый раз сводило зубы. Сама Настя, слыша подобные высказывания, язвительно фыркала, но помалкивала, однако не по своей воле. Практически сразу, в первый совместный рабочий день после корпоратива, Павел предупредил девчонку, что если станет трепаться, потеряет работу. Их генеральный директор и по совместительству главный врач на дух не переносил женщин, липнущих к женатым — у него самого была подобная история много лет назад, закончившаяся разводом с женой и испорченными отношениями с детьми, поэтому Настю в случае сплетен он уволил бы быстро и с удовольствием. Павлу было плевать на девчонку, единственное, что его беспокоило: как бы ничего не узнала Динь. Только ради жены он терпел Настю на работе и не позволял себе откровенно хамить ей — опасался, что захочет отомстить, найдёт Динь и всё ей расскажет. И даже если жена не поверит, радости подобные откровения ей не добавят.

Теперь Павел думал, что этот вариант с местью на самом деле был не худшим. А вот то, что случилось в реальности…

Примерно месяц Павел просуществовал, как на иголках, и уже начинал задумываться над увольнением и переходом в другую клинику, чтобы подальше от Насти — удерживало его только понимание, что вряд ли девочка-администратор задержится надолго, на подобных местах всегда текучка. И работу свою Павел любил и менять её не хотел, поэтому пока решил повременить с увольнением, посмотреть, что будет. Несмотря на то, что от самодовольной физиономии Насти его мутило. Он вообще её не понимал, вот совершенно — зачем ей понадобилось соблазнять женатого мужика, который настолько старше? Младше и свободного не нашлось? Павел осознавал, что Настя является абсолютной противоположностью Динь, и от этого она не нравилась ему ещё сильнее. А когда он вспоминал сцену в туалете, ему вообще хотелось удавить её или удавиться самому.

В то утро у Павла было почти хорошее настроение — насколько это возможно в его ситуации. За завтраком Динь сказала, что всё, документы собраны, завтра очередная госпитализация, и он выдохнул с облегчением — во время сбора справок жена всегда существовала на каком-то безумном нервяке, а сразу после расслаблялась, и Павел расслаблялся вместе с ней. Но продолжалось это недолго, разумеется — до следующего цикла и очередной попытки забеременеть.

Павел приехал на работу минут за двадцать до начала приёма, отправился в туалет вымыть руки и удивлённо поднял брови, когда следом за ним, не успел он закрыть дверь, скользнула Настя.

— Сдурела? — произнёс он холодно, сдерживая желание немедленно вытолкать её обратно в коридор. — Мне кажется, я в прошлый раз ясно выразился, что ничего подобного мне больше не нужно?

Настя закусила пухлую губёшку, посмотрела на него исподлобья взглядом ангелочка и пробормотала:

— Паш… я беременна. От тебя.

Это было… как рухнуть с самолёта без парашюта. Пара вздохов — и вдребезги, в лепёшку.

Она говорила что-то ещё, но Павел не слышал, пытаясь собрать себя по кускам.

Как… беременна?! КАК?! Вот эта шалава? Его золотой девочке Динь не удаётся забеременеть уже семь лет, а вот ОНА — беременна?! От него?!

— Погоди, — процедил Павел наконец, помотав головой. Его тошнило от всей этой безумной ситуации, но в первую очередь — от себя самого. Как он дожил до такого, что стоит в туалете с какой-то чужой девкой и обсуждает её беременность? — Я точно помню, что был презерватив.

— Ты меня не слушаешь! — Настя вскинула голову, с яростью взглянув на Павла. — Я только что говорила! Он порвался. Я сразу поняла, но молчала, думала — вдруг обойдётся. Не обошлось! Вчера в клинике была, всё подтвердилось!

— Что подтвердилось, б**? — прошипел он, треснув ладонью по стене. — Прошёл почти месяц! У тебя какой срок, восемь недель, что ли?! И почему ты так долго не замечала задержку?!

— Восемь недель, — кивнула Настя. — И я не то, чтобы не замечала, просто у меня такое бывает. В общем, имей в виду — избавляться от ребёнка я не собираюсь и скрывать тоже. Это и твоя ответственность! Поэтому будь добр платить алименты! А то я твоей жене всё расскажу!

Фыркнув напоследок, Настя выбежала из туалета, оставив Павла с ощущением рухнувшего мира.

Он до сих пор не понимал, как умудрился тогда отработать смену. В голове был полнейший кавардак, хаос, вызванный омерзением, страхом и даже паникой. Павел понимал: если разовую измену без отношений скрыть можно, то ребёнка — нет. И он не представлял, как будет объяснять Динь всю эту дрянь и гадость. За годы брака они с женой обсуждали всё на свете, в том числе супружеские измены, и Павел знал: если влюблённость в другую женщину Динь ещё могла как-то понять (как она говорила: «Всякое бывает в жизни»), то просто разовые перепихи — нет. И от всей этой ситуации её будет тошнить не меньше, чем его самого. Как, какими словами объяснять всё это? Про собственное унылое настроение, шампанское на корпоративе, помутнение мозгов, туалет и Настю? Павел не мог представить, что должен сказать, чтобы жена… нет, не простила его, простить такое невозможно. Но чтобы её хотя бы не мутило потом от всей этой мерзости, чтобы она могла её пережить.

«Лучше совсем ничего не объяснять», — подумал вдруг Павел посреди рабочего дня, глядя в зеркало на своё серое лицо. И это показалось ему тогда отличным выходом. Пусть лучше Динь ничего не знает про эту грязь. Пусть думает, что у него отношения и ребёнок. Этого будет достаточно, чтобы она, с одной стороны, отказалась от общения с Павлом, а с другой — убережёт её психику от правды. Знания о том, что муж способен просто выпить пару бокалов шампанского — и тут же переспать чуть ли не с первой встречной, при этом вроде как любя жену, Динь не переживёт. А Павел всё равно её не заслуживает. Её, такую чистую и честную, самую-самую любимую…

Как дошёл до дома и выпалил жене то, что запланировал, Павел толком и не запомнил. Больно было так, что он дышать не мог. Собрал вещи, уехал к матери, сказал ей почти то же самое, что и Динь — и терпел, стоя на пороге, пока она хлестала его по лицу и орала, какой он дурак, идиот и предатель.

— Понимаете, Павел, — серьёзно говорил Сергей Аркадьевич спустя несколько месяцев, когда он, держась руками за голову, рассказывал всё это с отчаянием сумасшедшего, — вы пытаетесь оценивать свои поступки с точки зрения здорового человека. Однако вы больны.

— Болен? — прошептал он тогда, ещё не понимая. — Чем?

Психотерапевт объяснил, чем, и Павел поначалу всё отрицал. Ему банально не хотелось признаваться в таком «позорном» диагнозе. Он всегда считал депрессию болезнью романтичных влюблённых девушек, а тут вдруг… такое.

Однако со временем пришлось признать, что врач прав. И сразу после этого как-то даже легче стало…