Ты меня предал

5

«Вам необходимо разобраться, чего вы хотите, — сказал в начале терапии Сергей Аркадьевич, психотерапевт Павла. — Ситуация с вашей женой подвисла в воздухе — вы ушли, но дверь оставили открытой, поэтому мысленно постоянно туда возвращаетесь. Вы хотите закрыть дверь и перестать возвращаться? Или у вас есть другое желание?»

Да, желание было совсем другим, но Павел не сразу это понял. Как объяснил Сергей Аркадьевич — из-за страха перед собственными мыслями, чувства вины и той самой депрессии, которая заставляла Павла думать, что жизнь кончена. И понадобилось немало сеансов, чтобы вытащить наружу то, что теперь лежало на поверхности.

Он любил только Динь и хотел быть с ней.

Но когда Павел это окончательно понял…

«Я не гарантирую, что у вас получится вернуться к жене, — признался Сергей Аркадьевич. — Для того, чтобы вы могли быть вместе, вашего желания мало — нужно ещё и её желание. Вы должны двигаться навстречу друг другу. Поэтому нам с вами необходимо проработать её отказ. Иначе, если вы примете решение попытаться и наткнётесь на её сопротивление, вновь укатитесь обратно в депрессию».

Услышав это, Павел пытался протестовать, говорил, что готов ко всему, но Сергей Аркадьевич мягко подвёл его к мысли, что нет. И правильно сделал. Если бы не ещё полгода сеансов, благодаря которым Павел заранее научился жить с любым решением Динь, сейчас он бы просто сорвался и в лучшем случае забухал бы по-чёрному. Однако он держался, и не только ради себя, но и ради жены, которая заслуживала лучшего. И вполне имела право считать, что этим лучшим будет не Павел.

Он покосился на Динь, задремавшую в его машине по пути в клинику, и едва заметно улыбнулся, вдруг вспомнив, как увидел её впервые.

Динь тогда было девятнадцать, ему — двадцать четыре. Она ещё училась в институте, Павел уже закончил и проходил курсы повышения квалификации, чтобы стать хирургом-имплантологом. Удивительно, но пока они с Динь только разговаривали в интернете, Павел ни разу не ощущал себя старше — его будущая жена не была легкомысленной и в свои девятнадцать во многом казалась более мудрой, чем некоторые его друзья. Именно это изначально и привлекло Павла в неизвестной девушке с ником Динь-Динь, как у какой-нибудь феечки — её разумность. С ней было интересно общаться, намного интереснее, чем с другими девушками, в том числе с Олей, однокурсницей Павла, с которой он на тот момент встречался.

Свою фотографию Динь прислала ему только через месяц после начала виртуального общения, и Павел помнил, как сидел и рассматривал её, ощущая что-то… странное. Со снимка, сидя на лавочке под цветущей сиренью, ему улыбалась юная девчонка, чуть пухленькая и самая обычная, не красавица, но приятная, и сразу было понятно, что хорошая и добрая. С такой не замутишь — сразу придётся жениться. Тёмно-русые волосы, как говорила мама Павла, стандартного оттенка, были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо на грудь, крупную и налитую, как два яблока, улыбка открывала идеально ровные зубы, светло-карие глаза мягко светились. Но больше всего Павлу понравились брови — широкие тёмные мазки вразлёт, словно специально нарисованные небрежным движением кисти.

В Динь не было ни капли вульгарности, она напоминала старых советских актрис — интеллигентных, с умным взглядом и правильным воспитанием. И Павел сразу понял, что у них, кроме дружбы, ничего не получится, если он не желает в ближайшее время обзавестись женой и детьми. К подобному он был не готов и поэтому держал себя в рамках даже во время их первой встречи, когда Динь робко и нежно улыбалась, осторожно отвечая на вопросы, словно пугливый дикий зверёк. Она безумно стеснялась, это чувствовалось в каждом жесте и слове, но Павла ничего не раздражало, даже наоборот. Каждый раз, глядя на смущённую улыбку собеседницы, приходилось мысленно давать себе по лбу за резкую вспышку возбуждения. Не зря говорят, сладок запретный плод — и Павел, заранее дав себе установку не нарушать рамок дружбы, начал сходить по Динь с ума уже на первой встрече.

Она безумно его возбуждала, как ни одна другая девушка. Возбуждала каждым движением, взглядом, манерой говорить и нежно улыбаться. Но особенно его терзала мысль о том, что у Динь наверняка никого не было. Острая и пряная мысль… думая об этом, Павел терял способность к рассуждениям и порой не мог уловить нить разговора, из-за чего, как он узнал сильно позже, Динь решила, будто ему с ней скучно и вообще она ему не понравилась.

Не понравилась! Да он потом пару недель не мог решиться на следующую встречу, боялся сорваться и всё испортить. С Динь нельзя было просто залезть в постель, вылезти и забыть, как Павел всегда предпочитал делать. Поэтому старательно держал себя исключительно в роли хорошего приятеля и старался даже лишний раз не брать Динь за руку — его моментально простреливало с ног до головы, сразу хотелось плюнуть на всё и поскорее присвоить себе девушку, которая настолько ему доверяла.

Да, Динь ему доверяла — по крайней мере тогда. Но и не удивительно — Павел никогда ей не врал, только умолчал о своей реакции на неё, но это нельзя было назвать полноценным враньём. Его чувства — это его чувства, он был не обязан о них сообщать. И Павел просто общался с Динь, не обманывая ни в чём. Встречались они с завидной регулярностью, гуляли, ходили в кино-театры-музеи, и он наслаждался каждой встречей. Ни с одной девушкой ему не было так интересно и комфортно, как с Динь. Она была спокойной и весёлой, не выносила мозг и не навязывалась, не вешалась на шею, и у них всегда были темы для разговоров. И всё было бы идеально, если бы Павлу не приходилось постоянно сдерживать свои, как он тогда думал, неуместные порывы. И радовался, что совсем не пьёт — иначе ничего из этой затеи не получилось бы.

Собственно, в итоге так и вышло. Их с Динь дружеские отношения продолжались около двух лет, а потом у неё случился институтский выпускной вечер. Вся их группа в количестве двадцати человек после торжественного вручения дипломов намеревалась отправиться на дачу к одному из однокурсников и уже там зажечь до утра.

— Ты тоже поедешь, да? — поинтересовался Павел незадолго до этого события и удивился, когда Динь помотала головой. — Нет? Но почему?

— Почти все будут парами, — улыбнулась она легко, но слегка смущённо. — Денис изначально так захотел, сказал, что разврат не приемлет, а если все будут со своими…

— Сомнительный аргумент, — засмеялся Павел, и Динь пожала плечами. — А тебе не с кем пойти? — Она кивнула, и он предложил неожиданно даже для себя: — А давай я с тобой поеду?

— Ты?..

Он заметил, что она обрадовалась, но из вежливости какое-то время ещё упрямилась, однако в итоге Павел её уговорил. И в назначенный день отправился сначала на вручение дипломов — в костюме с галстуком, как и положено, — а потом поехал на дачу.

Там всё и случилось. Он смотрел на неё, безумно хорошенькую в светло-голубом платье и с заколотыми волосами, и ощущал себя каким-то маньяком. Прикоснуться хотелось до одури, до темноты в глазах и боли в ладонях. И не только прикоснуться…

А потом Павел всё же выпил бокал шампанского, поддался общему настроению, и всё — крышу окончательно снесло.

Они с Динь тогда немного отошли от остальных, собираясь посмотреть сад и бассейн, и в один прекрасный момент, когда она стояла посреди выложенной мелкими камушками дорожки и глядела на дом, и огни из окон отбрасывали на её лицо какой-то загадочный и манящий свет, Павел не выдержал. Подошёл, сгрёб в охапку и, прорычав что-то, впился в губы, чувствуя, как внутри словно фейерверк взрывается.

Как же это было сладко! И остро, и пряно, и хорошо до невозможности. Он раньше никогда не ощущал ничего подобного только от одного поцелуя и объятий. Хотя… поцелуй был не один. Он целовал её множество раз, как путник, дорвавшийся наконец до родника, с какой-то дикой жадностью, дурея от робкого отклика — мягких ладоней на своих плечах, тихих и рваных вздохов, неопытных движений нежных губ. Павла накрыло такой безоблачной эйфорией, что он даже не заметил, как притиснул Динь к какому-то дереву и запустил руку в лиф её платья, сжав грудь. Она идеально легла в ладонь, и у Павла в штанах едва не случился взрыв, когда он нащупал твёрдые и острые соски, стал ласкать их, а Динь в ответ задрожала и охнула, едва не осев на землю.

— Давай уедем отсюда, — прохрипел он, на секунду выпуская на волю влажные губы. — Сейчас.

— Куда, Паш? — прошептала она, почти невесомым движением погладив его по шее, из-за чего у Павла в глазах будто молния блеснула.

— Ко мне.

— К… — запнулась на мгновение и неуверенно продолжила: — Но ты ведь не водишь к себе девушек…

Это было правдой — Павел в то время жил с матерью, не желая оставлять её одну после гибели отца, и не приводил никого в свою квартиру, предпочитая встречаться на нейтральной территории. Зная характер матери, он понимал — каждую девушку она будет рассматривать потенциальной невесткой, а это было слишком. Но сейчас…

— Тебя приведу. Динь… — Павел обвёл большим пальцем напряжённый сосок, и Динь застонала, откидываясь назад и словно подставляя под его ладони и грудь, и шею — и вообще всю себя. — Пожалуйста, поехали…

Она не ответила, просто молча кивнула, и Павел сразу рванул к выходу.

Они тогда ни с кем не попрощались, убежав настолько стремительно, что никто ничего и не понял. И всю дорогу до дома Павел старался не гнать, колоссальным усилием воли пытаясь сохранить холодную голову, хотя это было непросто — Динь, такая соблазнительная в своей растерянности от происходящего, со сбитой причёской и слегка смазанным макияжем, была безумно соблазнительной. И если бы Павел не понимал, что у неё наверняка не было мужчины, он бы сделал всё ещё на пути домой, остановившись где-нибудь на обочине. И точно не один раз.

Мать, слава богу, уже спала, когда они ввалились в квартиру, и Павел тут же потащил Динь в душ.

— Но я… Но мне… — попыталась протестовать она, однако он пресёк все возражения резким:

— Вместе помоемся. Не волнуйся, приставать не буду.

Легко сказать! От вида обнажённой Динь, по плечам и груди которой текла вода, в голове у Павла совсем помутнело, а уж что творилось ниже пояса… Динь, с красными щеками, честно старалась туда не коситься, смущалась и закусывала губу — но всё равно смотрела. И это, пожалуй, было самым возбуждающим, что случалось с Павлом за всю жизнь — когда Динь в тот вечер стояла под душем и отводила глаза, но раз за разом возвращалась, а потом даже погладила… Он толкнулся ей в руку и прохрипел:

— Всё, срочно вылезаем.

А дальше…

Воспоминания, не стёртые даже временем, окатили горячей волной. Павлу казалось, что он помнит абсолютно всё — и то, как выгибалась она ему навстречу, как откликалась на каждое прикосновение, как целовала и ласкала, поначалу робко и нерешительно, но потом перестала стесняться, и Павел едва сдерживался, опасаясь повредить ей что-нибудь своим пылом. Он помнил собственное ликование оттого, что действительно оказался первым, и тесноту, и жар, и влажность желанной плоти, и полувздох-полустон Динь, когда он наконец сделал её своей. Павел той ночью и не вспомнил про презерватив, хотя обычно никогда не забывал, будучи немного брезгливым — но только не с Динь. Её ему всегда хотелось чувствовать без преград и помех, всей кожей.

А утром, глядя на неё, растрёпанную и безумно желанную — несмотря на то, что уснули они лишь перед рассветом, долго и упорно лаская друг друга, — Павел прошептал, ощущая себя человеком, который вдруг научился летать:

— Я так люблю тебя, Динь…

В тот момент она открыла глаза, и он, переждав длинный и гулкий удар сердца, серьёзно спросил:

— Скажи, ты выйдешь за меня замуж?

Беременность сделала меня ленивцем. Раньше мне хватало семи часов, чтобы выспаться и быть бодрой, теперь же было мало и десяти. Я то и дело проваливалась в сон днём, спала и ночью. Лишь одно омрачало мой сон — чувство голода. Я частенько просыпалась посреди ночи и с вытаращенными глазами брела к холодильнику, пытаясь сообразить, что бы такого съесть, дабы не разожраться до слоновьих размеров. И Игорь Евгеньевич, и Ирина Сергеевна предупредили, что слишком много лишних килограммов могут отрицательно сказаться на беременности, поэтому я старалась держать себя в руках.

Задремала я и в машине Павла, когда мы ехали в клинику. И снилось мне что-то яркое и хорошее, отчего-то закончившееся ласковым прикосновением к щеке и горячим шёпотом:

— Я так люблю тебя, Динь…

Я вздрогнула и проснулась. Распахнула глаза, сфокусировалась на окружающем, и с облегчением выдохнула — да, это был всего лишь сон. Павел не прикасался ко мне, просто сидел за рулём — кажется, он ждал, когда я сама проснусь.

— Приехали? — вздохнула я, отводя глаза. Посмотрела в окно — мы уже были на парковке клиники.

— Приехали. До начала приёма ещё двадцать минут, можешь перекусить, если хочешь.

— Чем? — не поняла я, и Павел полез на заднее сиденье. Вытащил какой-то бумажный пакет и положил мне на колени.

Внутри оказались роллы из лаваша с красной рыбой и две маленькие бутылочки со смузи. Малина-ежевика и манго-маракуйя.

Рот моментально заполнился слюной, не оставляя шанса отказаться. Как это делать с таким обильным слюнотечением?

И я всё слопала и выпила. И даже сказала спасибо, не желая казаться совсем уж неблагодарной сволочью. А потом ушла на приём.

Меня немного колотило от волнения — мало ли, что могло случиться с малышом за две недели? — но Игорь Евгеньевич сказал, что всё отлично и по УЗИ, и по анализам. Назначения, правда, всё равно скорректировал, но это было понятно и привычно. Больше всего меня обрадовало то, что на УЗИ появился эмбрион — в прошлый раз было только плодное яйцо. Значит, растём и развиваемся!

Я была так рада, что словно не шла, а летела к машине Павла. Правда, медленно и осторожно — быстро я сейчас не хожу, не то состояние. А когда села внутрь, сразу заметила, как его взгляд из тревожного становится спокойным.

— Всё хорошо?

— Да, — я выдохнула и непроизвольно улыбнулась. Павел улыбнулся в ответ — и я тут же отвернулась. Я, конечно, рада, но не до такой степени, чтобы контактировать с бывшим мужем.

Мы выехали со стоянки и отправились в сторону моего дома, и минут через десять абсолютно молчаливого пути мне стало немного стыдно. Я никогда не была стервой, а сейчас всё же веду себя, как она. В конце концов, Павел действительно сильно мне помогает и пока не навязывается — так чего страшного, если я просто поговорю с ним по-человечески, не стану отворачиваться? Ничего, конечно. И бывший муж никогда не был идиотом, он же должен понимать, что нейтральный разговор не означает прощение и желание быть вместе?

— Появился эмбрион, — сказала я тихо и краем глаза заметила, как Павел сильнее стиснул руль. — Он совсем крошечный, да. Но это значит, что беременность развивающаяся.

— Я рад за тебя, Динь, — тут же откликнулся бывший муж, и его голос действительно звучал тепло и сердечно. — Ты прошла такой большой путь…

Кольнуло болью — ведь на самом деле это не только я прошла этот путь, но и он тоже. Мы. Вот только теперь никакого «мы» не было. И кажется, Павел понял, что оплошал — запнулся, вздохнул, и прежде, чем он успел ляпнуть что-нибудь ещё, я поинтересовалась:

— Как поживает Любовь Андреевна?

Я думала, что это нейтральный вопрос. Секунды три думала. Пока не посмотрела на Павла и не увидела, что он побледнел как смерть, и мышцы на лице заходили ходуном. Нервничает?..

— Прекрасно поживает.

Не знаю, зачем и почему, но я вдруг выпалила:

— Врёшь.

Он покосился на меня каким-то больным взглядом и мотнул головой.

— Давай лучше не будем об этом.

Не будем… Исчерпывающий ответ, на самом деле.

— Она умерла?

— Динь…

— Ты просто ответь. Мне нужно знать.

— Да, умерла.

Я закрыла глаза. Было горько и обидно.

— Теперь понятно, почему она давно не звонила… Когда это случилось?

Хотелось спросить, по какой причине Павел не сообщил мне и не позвал на похороны, но я опасалась, что буду нервничать, выслушивая его дурацкие оправдания, и промолчала.

— Через сутки после твоего звонка о случившемся с твоей матерью и о времени похорон.

Я задохнулась от шока. Через… сутки?!

— Поэтому я и не сказал тебе, — продолжил Павел с тяжёлым вздохом. — Это было бы… слишком. Не желал добавлять. Извини, что не позволил тебе проститься. Наверное, это было малодушно, но…

— Замолчи, — резко перебила его я, пытаясь осознать сказанное. Господи, зачем я вообще стала задавать Павлу вопросы? Надо было молчать, как и раньше!

Да, тогда я бы так и не узнала, что бывшей свекрови уже нет в живых. Через сутки после моего звонка… Неужели это он повлиял? Но спрашивать об этом я не стану. Случившееся не изменить, а мне ещё ребёнка вынашивать.

— Соболезную, — прошептала я, и до самого моего дома мы с Павлом больше не разговаривали.

Кнопа бодро перепрыгивала через сугробы, помечая их через один, и Павел привычно сжимал поводок одной рукой, второй раскуривая сигарету. Он пытался бросить уже с месяц, честно пытался, но пока не выходило. Даже с учётом помощи Сергея Аркадьевича, Павел просто не вывозил всех эмоций, которые преследовали его постоянно, а не только сейчас. Но сейчас…

Да, он хотел бы не открывать правду Динь, не тревожить её понапрасну в такое важное время, но как он мог солгать? Она бы захотела поговорить с его матерью, пусть не сегодня, но когда-нибудь обязательно захотела бы. И что тогда? Было бы ещё хуже. А так… возможно, Динь успокоится и поймёт его поступок. Да, трусливый и малодушный, но закономерный с учётом происходящего год назад. Павел просто не смог сообщить Динь ещё и о смерти свекрови за день до похорон её собственной матери. Он и так причинил жене слишком много боли и не хотел добивать её этой новостью.

Павел хорошо помнил тот вечер, он въелся в его мозг, присосался, как пиявка — не отодрать. Звонок Динь, её мёртвый и равнодушный голос, полные ужаса глаза матери. И пока он пересказывал то, что сообщила ему жена, Любовь Андреевна становилась всё бледнее и бледнее, прижимая ладонь к сердцу. Павлу стоило бы остановиться, подумать, отчего мать настолько плохо выглядит — но ему и самому было нехорошо, он переживал за Динь и не мог думать ни о чём другом.

— Это ты виноват, — простонала Любовь Андреевна, как только Павел замолчал, и распахнула рот, глотая воздух, словно воду. — Ты во всём виноват! Ты, ты… ты…

Она окончательно побледнела, начала заваливаться набок, и Павел, перепугавшись до полусмерти, подхватил мать под руки, каким-то чудом нащупал телефон на столе и вызвал скорую.

Инфаркт. Таким был сухой врачебный диагноз, примерно то же самое написали в справке о смерти, которую Павел получил в больнице сутки спустя. Растерянный, дезориентированный, лишившийся последнего близкого и родного человека, он застыл посреди заснеженного больничного двора, уставившись пустыми глазами в серое небо, и не понимал, что делать дальше. Организовал похороны на каком-то автопилоте, а потом…

«Это ты виноват».

«Ты во всём виноват!»

«Ты, ты… ты!»

Последние слова матери калёным железом выжигали душу и сердце, ломали кости, холодили кровь. Павел знал, что они правдивы, он сам был согласен с ними, и единственное, что удержало его от такого же загула, как после смерти Сони — это осознание того, что мать не гордилась бы им, если бы он вновь начал пить. Не зря она его чуть ли не за уши вытаскивала, не зря нашла психотерапевта. Павел не мог позволить пропасть втуне её трудам, поэтому… да, не стал пить. Погрузился в работу, регулярно посещал Сергея Аркадьевича, и через пару месяцев чёрная тоска ушла, сменившись печалью и сожалением.

Благодаря врачу Павел понял, что мать сказала это всё сгоряча, и возможно, она так в действительности не думала. Но даже если думала — каждый из нас совершает ошибки, иногда маленькие, но порой и большие, серьёзные, фатальные. Можно просто оставить их позади, махнуть рукой и закрыть дверь, а можно попытаться исправить. И Павел решил попытаться, зная, что этого хотела бы и мать, но делая это совсем не ради неё. Он делал это ради Динь и их любви, которая, как он верил, не могла пройти.

Павел привёл Кнопу обратно, прислушался к происходящему в квартире — тишина. Скорее всего, жена легла спать, но Павел на всякий случай проверил, заглянув в спальню. Полюбовался пару минут на спокойное и нежное лицо спящей Динь, потом вышел, оделся и отправился в магазин.

Купил её любимые розы — белые с красной каймой, пышные и свежие, пятнадцать штук — и чёрный виноград без косточек. Вернулся, обрезал цветы, поставил в вазу, помыл виноград и выложил его на тарелку. Не удержался, съел пару ягод и улыбнулся — он был очень сладкий, Динь любила такой.

Задобрить жену подарками Павел даже и не надеялся, не тот у неё характер. Ему просто хотелось порадовать её, и он надеялся, что угадал с виноградом. Желания беременных женщин — та ещё загадка…