Ты меня предал

16

Динь вновь отгораживалась и выстраивала стену между ними, пока они ехали до дома — Павел даже успел пожалеть, что поддался слабости и поцеловал жену. Не откатиться бы сейчас назад из-за его безрассудного поступка… Динь только начала потихоньку доверять ему, расслабляться в его присутствии, чаще улыбалась и не смотрела, как на чужого и безразличного. А тут этот поцелуй… И что она будет делать теперь?

Через несколько часов Павел понял: ничего. Поведение Динь не изменилось, не стало более настороженным или напряжённым — если только самую малость, — но и в сторону потепления никаких подвижек не имелось. Скорее всего, для того, чтобы лишний раз не переживать и не нервничать, Динь просто отодвинула эту ситуацию в сторону. Всего лишь поцелуй, подумаешь! У неё сейчас были другие заботы.

Поэтому спустя пару дней, отработав две двенадцатичасовых смены подряд и устав, как собака, Павел поддался слабости и написал Алисе, которая накануне приезжала в гости. Сам он подругу жены не видел, будучи на работе, заметил только остатки маленького тортика в холодильнике и несколько детских крошечных вещичек, оставленных Динь на её кровати. И не в его правилах было действовать исподтишка и интересоваться об одном человеке у другого, особенно если дело касалось Динь, но… слишком велика была цена за дальнейшую ошибку.

«Привет, Алис, — напечатал он поздно вечером, когда жена уже легла спать, однако её подруга висела в сети. — Есть вопрос».

«Привет, Пашка-обаяшка! Давай, спрашивай. Кажется, я даже знаю, о чём))))».

Павел удивлённо уставился на «обаяшку», поначалу подумав, что не так прочитал и на самом деле Алиса вновь напечатала что-то матерное. Но нет. Действительно — обаяшка.

Однако комментировать пока не стал, другой момент волновал его гораздо сильнее.

«Динь рассказывала, что между нами случилось после последнего УЗИ?»

Надпись «Алиса печатает» заставила сердце нервно затрепыхаться. Вдруг Динь ничем не делилась? Вдруг случившееся для неё настолько неважно, что она…

«Рассказывала в общих чертах».

Отлично. Наверное.

«И что она обо всём этом думает?»

«Ну, как тебе сказать. Думает она сейчас в первую очередь о другом, ты же должен это понимать, да? И говорили мы о тебе и твоём интересном поступке от силы пару минут. Но если ты переживаешь, то зря — Динь не сердится. Она такая, всё понимает. Говорит, что момент был особенный, вы оба вспомнили прошлое и вообще это ничего не значит».

Павел вздохнул и поморщился. Не значит… Для него это значило очень много. Как и сама Динь с их ребёнком.

«Не волнуйся, Пашка-обаяшка, пока тебя из дома не выгонят. Но носки на всякий случай припрячь, а то мало ли!))))»

«Носки?»

«Ага. Ну ты же Добби, личный Динкин домовик».

Павел хмыкнул, чуть повеселев.

«А почему обаяшка-то?»

«Потому что обаять её пытаешься, чего тут непонятного-то! Удачи тебе. И это… кольцо купи заранее, что ли))) А то, боюсь, на позднем сроке и потом, когда малышка родится, вам с Динкой уже не до колец будет».

Точно, кольцо. Жаль, то самое она спустила в унитаз, но…

Стоп, унитаз. И как он сразу об этом не подумал?

На следующий день у Павла был выходной. В такие дни он старался поменьше показываться Динь на глаза — подолгу гулял с Кнопой, часто уходил в ближайшее кафе, чтобы просто посидеть и почитать что-нибудь. Но жена и сама не сидела дома безвылазно, регулярно совершая пешие прогулки, тем более, что погода была отличная. Периодически Динь бурчала, что мучается из-за компрессионных чулок, носить которые летом — одно мучение. Но всё равно послушно их надевала и шла в парк: Игорь Евгеньевич и Ирина Сергеевна рекомендовали ей не засиживаться, поэтому работала Динь теперь от силы четыре часа в день с перерывами. Павлу очень хотелось сказать, чтобы она уже забила на работу, но он молчал, понимая, что после этого точно огребёт. Если поцелуй жена спустила на тормозах, то подобное вмешательство её обязательно возмутит. Она-то не считает, что Павел обязан заботиться о ней и ребёнке.

Динь ушла гулять почти сразу после завтрака, а Павел остался дома, изо всех сил надеясь, что благодаря шикарной погоде она задержится на улице подольше. И как только увидел в окно, что жена медленно пошла по направлению к парку, метнулся в кладовку, где до сих пор стояли его инструменты. В общем-то, единственным, что не выкинула Динь после ухода Павла, оказались его инструменты, но он подозревал, что она попросту о них забыла.

С сантехникой Павел всегда был на «ты», и чтобы снять унитаз, много времени ему не понадобилось. Он не особенно надеялся на успех, понимая, что шанс найти что-либо спустя три года равен меньше, чем одному проценту, однако…

Кольцо оказалось между сифоном и канализационной трубой. Зацепилось за не идеально ровный стык и застряло там, попав в небольшое углубление.

Павел настолько обалдел, увидев его, что просидел минут десять, таращась на тонкий ободок, что лежал на его затянутой в перчатку ладони. Это было какое-то чудо, абсолютно невероятное событие, и Павел, зажав кольцо в кулаке, даже подумал, что это знак: у них с Динь получится вернуть потерянную семью.

Ему очень хотелось в это верить.

Начался третий триместр моей беременности, и я, глядя на себя в зеркале гардероба — колобок колобком, но симпатично, — чувствовала страх пополам с эйфорией.

Я была на финишной прямой, но… привыкнув, что все попытки забеременеть у меня заканчиваются грандиозными неудачами, я опасалась, что и этот раз будет таким же. Никаких предпосылок для подобного не имелось, однако убедить в том, что всё будет отлично, своё растерзанное за десять лет подсознание почти не получалось. И периодически на меня накатывало.

Именно в эти моменты я по-настоящему осознала, что сколько бы я ни хорохорилась, что справлюсь и сама — без Павла я бы пропала. Не физически — эмоционально. Физически я бы отдала Кнопу на передержку, заказывала бы доставку еды, реже убиралась в квартире — ничего, терпимо. Но все эти эмоциональные скачки изрядно выбивали меня из колеи. И держалась я, как это обычно бывало до развода, благодаря Павлу, который просто был рядом, ничего за это не требуя и не вынося мне мозг разговорами о нашем статусе, за что я была ему особенно благодарна. Он делал всё, что мог, по дому, с самого начала, но теперь к этому добавились ещё и развлечения.

Мы стали вместе ходить в кино — благо, кинотеатр был недалеко. Павел возил меня в центр, кататься на теплоходе по реке, причём теплоход был одновременно и рестораном. В обычные рестораны мы тоже ходили, и в зоопарк ездили, и в театр наведывались, и живую музыку слушали. Павел даже таскал меня на квартирник, где все умилялись беременной мне, устроившейся на полу среди раскиданных подушек. Светловолосый молодой парень под гитару пел песни о любви и дружбе, войне и мире, горе и радости, и я так растеклась на этом полу от блаженства и умиления, что Павел потом еле поднял меня оттуда — уходить не хотелось. За пару часов, что мы слушали чужое пение, я умудрилась отключиться от собственных страхов и проблем, и за это нужно было сказать спасибо бывшему мужу.

Я и говорила. Каждый раз, сдержанно. Но всё равно старалась не сближаться больше, чем по-дружески — как тогда, много лет назад, когда мы только познакомились и ещё не начали встречаться. Да, всё сейчас напоминало то время… и это оказалось и больно, и сладко одновременно.

Я понимала, что Павел ухаживает за мной. Осторожно и аккуратно, не навязывая ни своё присутствие, ни прикосновения, ни откровенные разговоры. Я замечала его взгляды — то настороженные, как при попытке приручить дикого зверя, то ласковые и тёплые, то жадные до сбившегося дыхания и учащенного сердцебиения. Моего. Потому что он был не одинок в своём желании — я тоже его хотела. Но не могла себе позволить. Не сейчас.

Я решила подумать обо всём ещё раз после родов. Взвесить «за» и «против», поговорить начистоту, узнать, что на самом деле случилось три года назад. Почему он ушёл? Был ли счастлив в браке со мной? И если нет, то зачем пытается вернуться? А если да, то чего ему не хватало? Любил ли он ту девушку? Где она сейчас, почему он со мной, а не с ней? Вопросов было много, но узнавать ответы на них и нервничать я не хотела, поэтому молчала и ждала.

И наблюдала за Павлом. За таким невообразимо моим Пашей, которого я знала, как саму себя, и любила до безумия…

Мы вновь поехали в клинику на моей 30 неделе беременности. Июнь подходил к концу, жара стояла страшная, ещё и эти дурацкие компрессионные чулки… В результате в машине мне несколько раз становилось плохо несмотря на кондиционер, и Павел останавливался на обочине, пережидал, пока я отдышусь. Мутило страшно и голова болела, как будто по лбу треснули.

— Это всё погода, — бурчал он, косясь на меня с тревогой. — Жарища эта, перепады давления. Потерпи, скоро уже приедем.

Я терпела и не возражала, когда Павел пошёл со мной в клинику. И не только туда — к Игорю Евгеньевичу тоже. И впоследствии оказалось: хорошо, что он пошёл со мной…

— Вернулась наша с вами проблема, Дина, — сказал Игорь Евгеньевич, вглядываясь в монитор. Говорил он бесстрастно, но меня было не обмануть: за десять лет лечения я давно поняла, что самые неприятные новости врачи рассказывают именно такими голосами. Спокойными. — Первая «а» степень вновь в наличии, но пуповина в порядке, ребёнок стал больше на 400 грамм, это хорошо. Сердечко отличное. Однако плацента у вас уже второй степени зрелости, а должна быть первой.

— Чем это грозит? — спросил Павел серьёзно, стискивая мою руку, которой я непроизвольно впилась в его колено.

— Преждевременными родами, — ответил врач, и у меня даже в глазах помутнело. — Дина, не волнуйтесь, это совсем не обязательно. Просто нужно постоянно отслеживать состояние и плаценты, и ребёнка, но это мы с вами и так делаем. Через две недели вновь ко мне, сделаем и УЗИ, и кардиотокографию плода. И с этого момента вам нужно будет делать ктг раз в неделю минимум. Можно не у нас, а в ближайшей клинике, это не принципиально. Да, и не забывайте следить за давлением.

Из кабинета я вышла на негнущихся ногах. Павел почти силой усадил меня на кушетку возле кабинета Игоря Евгеньевича и, развернув к себе, взял моё лицо в ладони.

— Динь, — прошептал он, поглаживая меня по щекам, — очнись, моя фея. Ты помнишь, с чего начался приём? На… то есть, твоя девочка стала больше на 400 грамм. Сердцебиение хорошее. С ней всё в порядке, она растёт и развивается.

— Мой проклятый организм, — я поморщилась и сглотнула непрошенные слёзы. — Он пытается убить моего ребёнка, понимаешь? Я читала про преждевременное старение плаценты, это опасно, потому что…

— Не надо, — Павел остановил меня, прижав палец к моим губам. — Не думай о плохом. Игорь Евгеньевич же сказал — это не обязательно. Мы будем бороться и победим, слышишь? Обязательно. Ты уже на тридцатой неделе, с тридцать восьмой ребёнок считается доношенным. Всего два месяца! Два месяца, Динь! Неужели ты думаешь, что выдержала десять лет — и не выдержишь два месяца?

Я всхлипнула, потянулась к нему, прижалась, как могла, не обращая внимания на мешающий живот, и задрожала, когда Павел погладил меня по спине.

— Спасибо, Паш, спасибо…

— Не за что. Приходи в себя и звони скорее Ирине Сергеевне, она должна быть в курсе всего.

Да, бывший муж был прав, и мне срочно следовало собраться.

Курить он бросил ещё зимой, но с тех пор, как у Динь диагностировали это дурацкое преждевременное старение плаценты, очень хотелось вновь начать. Павел сдерживался и скрипел зубами — как было бы здорово, если бы врачи говорили всю эту хрень не матерям, а отцам! И пусть бы он один переживал, а Динь была бы спокойна. Разве есть толк в том, что она в курсе? Только лишний раз нервничает, сделать-то всё равно ничего нельзя. Игорь Евгеньевич сам сказал, что нельзя — плацента помолодеть не может, поэтому необходимо просто наблюдать за её состоянием. И за развитием ребёнка.

— Ты уже думаешь над именем? — поинтересовался Павел по пути домой, желая хоть чем-то отвлечь хмурую Динь. Несмотря на разговор с Ириной Сергеевной, настроение жены пока не вернулось на отметку «нормальное».

— Я хочу назвать её Аней, — вздохнула Динь. — Как маму.

«Анна Павловна Гордеева», — подумал Павел и едва не выругался: фамилию-то жена после развода поменяла обратно на девичью, вновь став Елисеевой, а уж по поводу отчества пока и вовсе было рано говорить. И под каким отчеством Динь запишет в итоге свою девочку — вот уж вопрос вопросов…

— Хорошее имя. А другие варианты есть или ты уже окончательно решила?

Жена качнула головой.

— Я решила, что подумаю, когда увижу её. Мало ли, увижу и решу, что она не Аня, а допустим, Оля. Или Наташа. Или Катя.

«Когда увижу её»… Динь, конечно, ни за что не призналась бы в этом, но Павел понимал — она очень боится, что ей так и не придётся никого называть.

Боже, скорее бы она родила.

— Андреич, дай-ка мне отпуск на пару недель, — сказал на следующее утро Павел, заходя в кабинет своего начальника — главного врача и владельца клиники, Горбовского Виктора Андреевича. Тот вздрогнул, услышав подобное заявление, и посмотрел на Павла с недоумением.

— Обалдел, Гордеев? Сейчас, что ли? А ничего, что заранее надо предупреждать?

— Понимаю, — кивнул Павел и, опустившись на стул перед письменным столом, за которым сидел Горбовский, признался: — Жена у меня беременная, проблемы всякие вылезли. Не хочу её оставлять, совсем себя заест в одиночестве. Надо отвлечь.

— Жена? — Начальство подняло брови. — Ты же развёлся. Или я что-то пропустил?

— Не пропустил. Я хочу вернуться к бывшей жене. Пытаюсь вот это сделать.

— Та-а-ак, — протянул Виктор, откидываясь в кресле и складывая руки на груди. — А вот с этого места прошу подробнее.

И Павел рассказал всё, не таясь, зная, что Горбовский поймёт. Про собственную депрессию, о которой узнал, к сожалению, уже после того, как натворил дел, про Настю эту дурную, у которой между ног чесалось, про корпоратив, про уход от жены…

На этом месте Виктор не выдержал и стукнул себя огромным кулаком по лбу. Он вообще весь был большим человеком — под два метра, широкий в кости, лысый и носатый. Но кулаки как-то особенно всех впечатляли.

— Пашка, ты, б**, идиот, — Горбовский постучал по лбу пару раз, положил руку обратно на стол и закатил глаза. — Надо было гнать эту девицу в шею сразу, с порога! Ну или по крайней мере ДНК-тест сдать. А ты чего накуролесил? Вот придурок!

— Согласен. — Павел грустно усмехнулся. — Теперь хочу исправить то, что накуролесил. Дашь отпуск?

Виктор поморщился и пробурчал:

— Дам, что с тобой делать. Но ты мне всё же объясни. Ты какого хрена ждал три года-то? Узнал когда про дочку, что не твоя, надо было сразу к жене возвращаться и бухаться в ноги. И объяснять всё, вот как мне сейчас.

— Лечился я, Андреич. Меня тогда знаешь, как накрыло? От чувства вины, думал, задохнусь, не спал почти, не ел. Забыл, что я тогда отпуск даже брал, потому что вообще работать не мог? А потом наоборот, только и делал, что работал, лишь бы боль заглушить. И после… — Павел вздохнул и, понизив голос, признался: — Мне было безумно стыдно. Я же предал Динь, бросил её в ответственный момент, обесценил всё, что она делала для нас. За одну гребаную минуту в этом ё** туалете…

— Ну, это ты мне можешь не рассказывать, — махнул рукой Виктор, скривившись, как от зубной боли. — Сам знаешь, что я тоже не безгрешен. Но я, в отличие от тебя, хотя бы действительно заморочился другой девкой, хотел её так, что аж в штанах свербило. И дохотелся до того, что всё потерял. И жену, и детей. Сын старший со мной до сих пор сквозь зубы разговаривает, а дочь… даже слышать обо мне не желает.

Павел молчал, не зная, что сказать. Ему было безумно жаль Виктора, который двенадцать лет назад повёлся на какую-то шлюшку и пошёл налево. Жена, с которой он на тот момент прожил в счастливом браке пятнадцать лет, случайно узнав обо всём, попала в больницу с инфарктом. Выжила, но дети-подростки, поняв, что виноват в этом папа, так и не простили.

— А ты? — продолжал между тем Горбовский. — Тебе же эта Настя нафиг не сдалась, за что ты пострадал-то хоть? Это же не измена, а так, дрочка какая-то.

— Скажешь тоже, Андреич, — фыркнул Павел, но смешно ему вовсе не было. — Хотя, наверное, смотря что ты за измену считаешь.

— За измену я считаю намерения, Паш, — серьёзно ответил начальник. — Можно даже без секса. Но если мужик — или баба, без разницы, у них тоже бывают загулы, хотя и реже, — так вот, если мужик готов пойти и трахнуть не жену, потому что влюбился или просто хочется — это и есть измена. Настоящая, потому что она в голове. И неважно, один раз или двести был секс, или его вообще не было, а был только флирт в интернете. Всё равно измена, если есть намерения.

— Безапелляционно, — улыбнулся Павел, тем не менее, вспоминая, как говорил на похожую тему с Сергеем Аркадьевичем. Нет, психотерапевт никогда не заявлял ничего подобного, он просто мягко подвёл Павла к мысли, что тот ни за что не совершил бы подобной ошибки сознательно, по собственной здравой воле и трезвой памяти. И сразу после этого признания и осознания, что Павел не стал бы обижать Динь намеренно, чувство вины стало чуть меньше. Нет, не исчезло совсем, но по крайней мере перестало давить на психику могильной плитой. Именно чувство вины было самой большой проблемой Павла, когда он только пришёл к Сергею Аркадьевичу. Оно жрало его изнутри, из-за него он не мог ничего — ни спать, ни есть, ни даже нормально дышать.

— Я просто на этой теме собаку съел, — развёл руками Виктор. — В общем, друг ты мой депрессивный, пиши заявление, пару недель дам. Но только учти: если оплошаешь и не вернёшься к жене, я тебя лично за уши оттаскаю за нерадивость. Чтобы уломал её! На коленях стой, ноги целуй, рыдай, дари Луну с неба, что хочешь делай — но без её прощения не возвращайся.

— Не получится, Андреич. До родов я не собираюсь говорить с Динь об этом, слишком нервно для неё.

— До родов и не обязательно. Но до конца года — обязательно! Понял меня?

— Понял, — кивнул Павел, зная, что если и правда оплошает, то Виктор действительно оттаскает его за уши, не побрезгует.

И всё же жаль, что жена Горбовского его так и не простила. Не изменял бы он ей больше…

Я не сразу осознала, что Павел как-то слишком долго не ходит на работу. Он всё таскал меня гулять в парк вместе с Кнопой, потом устроил шашлык — вкусно было до умопомрачения, особенно сёмга на гриле, м-м-м! — возил гулять на набережную, а ещё уломал покататься на лодке. Последний раз я это делала тысячу лет назад и сейчас с трудом согласилась — ну куда мне, беременной, а вдруг утонем?! — однако Павел сумел меня убедить, что всё будет в порядке. И отказать я не смогла.

К концу первой подобной недели развлечений настроение у меня улучшилось, особенно после того, как я в очередной раз проверила кровь и мочу — по пришедшим результатам было ясно, что никаких серьёзных изменений нет. Да я и чувствовала себя нормально, и малышка моя пиналась отлично, как и всегда. Я даже порой просыпалась ночью от её игр в баскетбол внутри моего живота, лежала, улыбалась… и почему-то очень хотела позвать Павла и дать ему потрогать. Но не решалась.

В общем, да — только к концу первой недели подобного праздного существования я неожиданно подумала: а почему бывший муж не ходит на работу?..

— Я отпуск взял, — признался Павел, когда я спросила его об этом. — На две недели. А давай съездим искупаться, Динь?

— Что? — От такой внезапной смены темы разговора я растерялась.

— Искупаться. За город. Я узнал, где есть нормальный пляж. И там, если ты волнуешься, больница недалеко, и роддом тоже рядом. Поехали? Кнопу можем с собой взять. Хотя лучше без неё, я тебя одну в воду не хочу пускать, а без нас на подстилке она не усидит.

Я удивлённо хлопала глазами, глядя на Павла с недоумением. Купаться?.. Да у меня и купальника подходящего нет, все только для не беременных женщин.

— Давай купим, — пожал плечами Павел, когда я озвучила этот аргумент. — Это же не проблема, наверное?

— Ну… в принципе, нет…

В итоге я согласилась и абсолютно не пожалела об этом.

До пляжа мы добирались не на машине, а на маленьком теплоходе, который Павел назвал «пьяным» за большое количество не совсем трезвых людей на его борту. И это было весело, как ни странно: атмосфера царила жизнерадостная, все смеялись, шутили, улыбались друг другу. Особенно мне — я оказалась здесь единственной беременной.

Одна дружная компания молодых ребят и девчонок ещё на теплоходе позвала нас к себе на шашлыки, и Павел, кинув на меня вопросительный взгляд и дождавшись кивка, согласился. В результате я наелась вкусного, мягкого и ароматного мяса до такой степени, что пришла в абсолютно благодушное настроение и, глядя на кристально чистое синее небо, тёплую летнюю реку, песчаный бережок и смеющихся людей в воде и на пляже, неожиданно до глубины души поверила — всё будет хорошо.

Обязательно будет.

Несколько раз я плавала вместе с Павлом, но недолго — вода казалась мне всё же слишком прохладной, я мёрзла и стремилась поскорее выбраться на берег. Учитывая тот факт, что раньше я могла легко плавать в Ладожском озере при плюс пятнадцати градусах тепла, можно было списать подобную реакцию на беременность и гормоны. Павел немного расстроился, когда понял, что я собираюсь вылезать через парочку заплывов, я предложила ему остаться в воде и поплавать ещё, но он отказался. Не оставлял меня одну ни на минуту, и это, как ни странно, совсем не раздражало. И мне на удивление оказалось приятно, когда одна из девчонок в компании, пригласившей нас на шашлык, наклонилась и шепнула, как только Павел ненадолго отошёл за очередной порцией мяса на шампурах:

— Заботливый у тебя муж, завидую!

И мне даже не хотелось ответить, что он не муж. Просто стало тепло, как было бы раньше, до его предательства.

Мы вновь поехали в клинику на 32 неделе, и мне впервые делали ктг. Не Игорь Евгеньевич, а медсестра в отдельном кабинете, где стояла удобная кушетка, на которой нужно было сорок минут лежать с датчиками на пузе. Меня положили, всё прикрепили, включили аппарат, а потом медсестра поинтересовалась, оборачиваясь к Павлу:

— Вы здесь будете или в коридоре подождёте?

Я не ожидала, но бывший муж посмотрел на меня и спросил:

— Динь, как тебе удобнее?

Задумалась. В итоге ответила:

— Да сиди здесь, что уж тебя гонять.

— Хорошо, — кивнула медсестра. — Тогда подойдёте, если вдруг лента закончится.

Она убежала, а Павел остался со мной. Сидел рядом на стуле, смотрел на ленту, вылезающую из аппарата, и о чём-то думал. А я рассматривала его лицо.

Больше полугода назад, когда я увидела бывшего мужа впервые после долгой разлуки, Павел выглядел гораздо хуже. Теперь он перестал быть болезненно худым, исчезли тени под глазами, да и вообще выражение глаз больше не было затравленным и виноватым, как у побитого щенка. Он вновь постепенно превращался в того самого уверенного в себе мужчину, которого я когда-то до безумия любила.

И меня это радовало. Я хотела видеть Павла счастливым, даже неважно, со мной или нет.

Хотя… может, и важно…

— Ты в этом понимаешь? — спросил неожиданно бывший муж, кивая на аппарат, и я удивилась — его голос звучал не вопросительно, а скорее утвердительно.

— Почему ты так решил?

— Мне порой кажется, что ты об этом знаешь всё, — хмыкнул Павел по-доброму и, посмотрев на меня, улыбнулся. — Уже можешь гинекологом работать.

— Скажешь тоже. Что касается вот этого, — я махнула рукой на аппарат, — то существует определённый диапазон нормального сердцебиения плода, его они и проверяют. А второй датчик записывает сокращения матки. Если я правильно помню, по этим сокращениям можно понять, готова она к родам или пока нет.

Павел осторожно взял ленту и, изучив колебания двух графиков, протянул:

— Сердце у неё почти всё время 140 ударов, а матка у тебя в покое.

— Это хорошо, — улыбнулась я, и чуть позже Игорь Евгеньевич подтвердил мой вывод. Ну, в основном. К сожалению, были и плохие новости — плацента ещё сильнее постарела. Третья степень — предродовая. Такая должна быть после 38 недели, а у меня шла только 32-я.

— Будем отслеживать, — заключил врач, пока я тревожно кусала губы. — Давление не повышалось же у вас?

— Нет.

— Хорошо. Кровотоки прежние, ничего не изменилось. Девочка ваша примерно один килограмм восемьсот граммов, прибавила почти 500 граммов за две недели, умничка. И сердечко хорошее… Насчёт роддома договаривайтесь уже, Дина. Скажу вам честно, с учётом всех этих проблем — до 40 недели вы не доносите. Но до 38 мы постараемся и должны дотянуть.

— Думаете?.. — прошептала я, сглотнув. Господи, как я ненавижу собственный организм! Ну почему у меня вечно всё через… одно место!

— Уверен, — кивнул Игорь Евгеньевич.

Я настолько боялась, что вновь вцепилась в Пашину руку, даже не замечая этого…