Ты меня предал

18

В отделении патологии беременности я провела пять дней. Кесарево сечение мне делать не стали из-за того, что угрозы жизни для ребёнка не было, однако без таблеток или капельниц давление в норме у меня уже совершенно не держалось, а сразу подскакивало до неба.

Дни в роддоме были по-настоящему мучительными, и по мучительности они могли поспорить с предыдущими госпитализациями, когда мне делали различные гинекологические операции. Ни разу в жизни такого не бывало, чтобы я ходила со стойкой для капельниц двое суток, днём и ночью. А на второй день вдобавок к этому счастью мне дали прибор для измерения суточного давления, закрепив его на вторую руку, и ещё попросили собирать суточную мочу в ведро. Находиться со всеми этими причиндалами в туалете было тем ещё удовольствием, но я не жаловалась.

Пребывание в роддоме оказалось для меня полезным по крайней мере в эмоциональном плане — я обнаружила, что существуют женщины, у которых проблем ещё больше, чем у меня. Именно во время беременности больше, не до неё, конечно, тут меня редко кто может переплюнуть. Однако теперь я со своей умеренной преэклампсией и ещё парочкой диагнозов была не самой сложной пациенткой — спасибо Ирине Сергеевне и Игорю Евгеньевичу, вытянули на своём горбу мою долгожданную беременность. Не перечесть, сколько раз я молилась за них обоих, когда смотрела на других женщин.

Минимум дважды в день мне делали ктг, и когда я видела график сердцебиения своей девочки, то сразу успокаивалась. Сердечко у неё билось отлично. Ещё и по этой причине я не слишком хотела выписываться: жила бы в роддоме до самых родов, если бы мне разрешили.

Но были и плохие новости — уже перед самой выпиской мне поставили задержку развития плода — моя девочка по весу не дотягивала до 36 недели. Как мне сказали, такое бывает при преэклампсии, ребёнок не дополучает питание и почти перестаёт расти. Таким образом, стало окончательно понятно, что до 40 недели я точно не доношу. Но продержаться ещё парочку шанс был.

— Дело не только в весе, ещё и в развитии внутренних органов, — говорила Наталья Вячеславовна, когда я зашла к ней в родовое отделение, чтобы показать свою выписку. — Поэтому лучше носить как можно дольше. Следите за давлением, ктг постарайтесь делать пару раз в неделю хотя бы. Если почувствуете себя хуже — звоните.

Давление… моя боль. Стоило чуть-чуть пройтись — и оно тут же подскакивало несмотря на таблетки. В результате я, вернувшись домой, почти всё время просто лежала в кровати, а Павел… делал всё остальное. И кажется, если бы мог, он бы даже до туалета на руках меня носил, но увы — я была уже слишком тяжёлой.

Я замечала, что он тревожится за меня, по-настоящему беспокоится, следит за тем, чтобы я постоянно измеряла давление, нормально ела и спала. Однако при этом Павел словно горел энтузиазмом, он был воодушевлён, хотя улыбался редко. Но глаза его были удивительно тёплыми, и бывший муж согревал меня одним своим взглядом. Иногда мне хотелось спросить: «Разве ты не понимаешь, что этот ребёнок — не твой?», но я молчала. И не только потому что не желала волноваться, совсем нет. Теперь мне уже казалось, что Павел не заслуживает подобного вопроса в свой адрес.

Я провела дома около недели, но потом вновь загремела в больницу по той же причине: давление. Павел в тот день был на работе, поэтому я была вынуждена ходить по квартире не только в туалет, и вот… доходилась. К вечеру давление вновь подскочило, и я, отзвонившись Наталье Вячеславовне, вызвала скорую. Павлу написала в мессенджер, и он тут же ответил, что сейчас приедет, но на этот раз не успел и в роддом меня увезли без него.

Дома без Динь было неуютно. Да, Павел давно и искренне считал её квартиру своим домом, несмотря на то, что пока не имел на это права. Но ни в каком другом месте, даже в квартире матери, он не чувствовал себя так комфортно и спокойно, как там. Хотя дело было, разумеется, не в самой квартире, а в присутствии Динь рядом.

Но сейчас жены не было, и Павел скучал по ней до боли. И Кнопа скучала, через каждые пару часов заходила в маленькую комнату, смотрела на кровать и начинала поскуливать. Павел гладил её по голове и успокаивал, обещая, что хозяйка скоро вернётся.

— В отличие от меня, она ни за что не бросила бы тебя, Кноп, — говорил он тихо и серьёзно, ощущая, как в груди что-то нервно сжимается от волнения. Ведь чем больше проходило времени, тем ближе становился день, когда Павлу всё-таки придётся объяснять случившееся три года назад.

Жена писала из роддома постоянно, рассказывая и о своём состоянии, и просто о том, что происходило рядом — о врачах, соседках по палате, разговорах в коридоре. Спрашивала, как у него дела. Непринуждённо, свободно… как раньше. Павел отвечал, искренне считая, что Динь переписывается не только с ним, пока ему не написала Алиса. Вот тогда и оказалось, что жена никому не сообщила о своей госпитализации, даже ближайшей подруге — знал только он. И Алиса, и ещё несколько девчонок из числа бывших коллег или однокурсниц Динь, узнав от него, что она лежит на сохранении и её лучше не трогать, стали периодически писать ему, интересоваться, как дела и не нужна ли какая-то помощь. И Павел с удивлением понял, что не только Алиса хочет, чтобы Динь его простила и приняла, но и все остальные — тоже. Он не спрашивал, почему так, да и подруги жены ничего не говорили, но это стало понятно по дружелюбной манере общения. Вряд ли с ним стали бы любезничать, если бы относились плохо.

Павлу было любопытно, откуда растут ноги, и он решил спросить об этом у Алисы. И получил исчерпывающий и обезоруживающий в своей искренности ответ:

«Слушай, ты Динку почти девять месяцев обхаживаешь, как Золушка трудишься — и собаку выгуливаешь, и квартиру драишь, и готовишь еду, и по магазинам шманаешься. Подробности твоего похода налево никто не знает, но девчонки уже не сомневаются, что тебя надо брать назад. Это чисто прагматичный взгляд на вещи — Динке одной будет тяжело, а ты ей помогаешь. Поэтому все надеются, что она забудет прошлые обиды».

Слова Алисы были и приятны, и неприятны одновременно. Да, он действительно старался делать всё, но… не для того, чтобы получить от Динь прощение вкупе с «прагматичным взглядом на вещи». Он просто хотел, чтобы она родила здорового ребёнка, желал облегчить ей жизнь. Прощение — это хорошо, однако… Павел отчаянно хотел, чтобы Динь не просто простила и позволила быть рядом, а чтобы она поняла его. Только настоящее понимание даёт возможность отпустить обиду и двигаться дальше… вместе.

Наверное, он хочет слишком многого. Но Павел, каждый день отвечая на сообщения Динь в мессенджерах, не мог не таить в сердце надежду и веру в лучшее.

Вторая госпитализация Динь в отделение патологии беременности проходила для Павла тревожнее, чем первая. Во-первых, из-за того, что её увезли в роддом в его отсутствие. А во-вторых, срок был уже большой — почти 38 недель — давление с трудом сбивалось, от вездесущей магнезии, которую литрами вливали в Динь, её раздувало, как воздушный шарик, и кровотоки в матке ухудшались. Пуповина пока была в порядке, но жена волновалась и жаловалась — не хотела, чтобы врачи ждали, пока и там станет плохо. Тем более, что врач на УЗИ заявил: «Плацента у вас такая, будто вы вот-вот родите». У Динь давно периодически случались тренировочные схватки, но это ничего не значило, и она боялась, что её в итоге дотянут до гипоксии у ребёнка.

Всё это Динь написала, когда Павел находился на рабочем месте, и как только пациент ушёл, он тут же позвонил Ирине Сергеевне и вывалил на неё все свои тревоги по поводу состояния жены.

— Не волнуйтесь, — спокойно сказала врач, и он почему-то услышал в её голосе улыбку. — Наталья Вячеславовна в курсе состояния Дины, мы с ней сегодня говорили. До 38 недели осталось два дня, она как раз будет на дежурстве и в этот же день примет решение — либо рожать, либо кесарить. Посмотрим по состоянию вашей жены.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Павел, и только потом, положив трубку, удивился, что Ирина Сергеевна сказала именно «жены», а не «бывшей жены»…

Около девяти часов вечера, когда Павел уже собирался отчаливать из клиники, к нему в кабинет заглянул Горбовский.

— Закончил приём? Зайди-ка ко мне, — буркнул Виктор, кивнув, и Павел, быстро стянув перчатки, пошёл за начальником.

В кабинете главврач сел за стол и, махнув Павлу рукой на один из стульев для посетителей, подождал, пока собеседник на него опустится, чтобы потом резко произнести:

— Видел я эту Настю.

Павел вздрогнул от неожиданности. Мгновение хотел спросить: «Какую Настю?», но потом вспомнил.

— Б**, Андреич, ты на х** мне это говоришь?

— Не выражайся, — погрозил пальцем Горбовский. — Я так, на всякий случай, чтоб ты знал. Тебя же «Импланта» который год пытается переманить на работу, верно? Вот эта шлюха, пардон, Настя, сидит у них администратором на ресепшн.

— Да мне плевать, — поморщился Павел. — Я туда не пойду работать, говорил уже тебе. А ты что там делал?

— Купить их хочу, — расплылся в улыбке Виктор. — Дела у них не очень, продаваться собираются, но пока думают, кому. Приезжал пообщаться, а тут она. Только я бы её и не узнал, если бы не бейдж с фамилией. Смотрю и думаю — а ведь у нас была администратор с такой фамилией: Залюбовина. Поднимаю глаза — ну точно, она. Только три года назад эта Настя была девкой яркой, а сейчас — ничего особенного, и поправилась килограмм на двадцать, не тростиночка больше.

— Андреич, — Павел укоризненно покачал головой, — мне пох**, честно. Ты думаешь, я сейчас к ней побегу, что ли?

— Ты — нет, — хмыкнул Виктор. — А вот что ей придёт в её дурную голову, лично я понятия не имею. Она меня как увидела, позеленела вся, а потом спрашивает: «Виктор Андреевич, а как поживает Гордеев?»

Павла аж передёрнуло. Не дай бог эта девка к нему явится!

— А ты что?

— Я сказал, что ты поживаешь хорошо, — ответил Горбовский почти ласковым тоном. — Женат, жена ребёнка ждёт, родит скоро. Ну и пригрозил так аккуратненько: если, мол, возьмёшься за старое, мигом без работы останешься, и не только здесь, а вообще. Могу, говорю, устроить. Она головой помотала, выпалила: «Нет, нет, я просто!» и заткнулась. Так что имей в виду, Гордеев — если Настя появится на твоём горизонте, говори, я разберусь.

— Надеюсь, не появится, — вздохнул Павел. — Судя по твоему описанию, её всё-таки жизнь хоть чему-то научила.

— Похоже на то, — кивнул Виктор. — Жаль, что перед тем, как чему-то научиться в собственной жизни, эта шалава хорошенько потопталась по твоей.

В тот день, когда я, не выдержав, нажаловалась Павлу на своё беспокойство по поводу затянутости нынешней ситуации с родами, я дважды говорила с Ириной Сергеевной. Сначала — до того, как написала бывшему мужу в мессенджер, потом — после. Она позвонила мне сама, чтобы ещё раз успокоить, а заодно сообщила, что несколько минут назад общалась с Павлом. Я удивилась, поначалу не поняв, почему он вообще мог звонить Ирине Сергеевне, а потом поняла.

Ну конечно. У него же не было телефонов ни Натальи Вячеславовны, ни Игоря Евгеньевича. Поэтому он решил воздействовать на того единственного врача, к которому имелся доступ.

— Он беспокоится, — мягко сказала Ирина Сергеевна, когда я начала извиняться перед ней за действия Павла. — Ничего страшного, я тоже беспокоюсь за вас, поэтому понимаю его. И вот ещё, что я хотела сказать… Простите уж, что лезу не в своё дело, но мы с вами, Дина, так давно вместе, что мне хочется счастья для вас не только, как врачу.

— Да? — осторожно протянула я, и Ирина Сергеевна продолжила с той же мягкостью:

— У моего отца был ребёнок на стороне. Мама об этом узнала, выгнала его и простить так и не смогла, не приняла обратно. Всю жизнь его одного любила, но гнала нещадно. А он… так и не женился больше, всё пытался вернуться к нам, к матери.

Я молчала, не зная, что сказать. Сердце сжималось, качая кровь, которая сейчас казалась мне горячей, словно лава, и ядовитой, как мышьяк.

— Я понимала — и понимаю — их обоих, — продолжала между тем Ирина Сергеевна. — Я видела и мамину боль, и боль отца — не знаю, кто из них переживал сильнее. Но итогом стали их несчастные перемолотые судьбы. Да, отец был виноват, и именно его ошибка привела к таким последствиям. Однако если бы мама его простила, они могли бы быть счастливы.

Я сглотнула и тихо спросила:

— Думаете, могли бы? Жить, всё время оглядываясь на предательство…

— Не надо оглядываться, — ответила моя врач просто и спокойно. — Надо идти вперёд.

Через два дня Наталья Вячеславовна пришла на работу и сразу позвонила мне. Рано утром я делала ктг, результаты там были хорошими, но она хотела, чтобы я сходила на УЗИ в очередной раз — посмотреть кровотоки.

Во время исследования выяснилось, что Наталья Вячеславовна попросила сделать это не зря — нарушения кровотока теперь нашлись не только в маточных артериях, но и в пуповине. Кроме того, моей малышке поставили уже задержку развития плода третьей степени — вес её так и остался примерно на том же уровне, что и был три недели назад, когда меня впервые госпитализировали.

— Сейчас прокесарим вас, — сообщила Наталья Вячеславовна по телефону, увидев результаты УЗИ. — Собирайтесь пока, через полчаса за вами придут. Мобильник, вода, зарядка, больше ничего с собой нельзя. Компрессионные чулки на вас?

— Конечно.

Закончив разговор с врачом, я с минуту стояла в коридоре, прижав ладонь к животу, внутри которого ворочалась моя малышка. Била пяткой куда-то вбок с такой силой, что я едва не морщилась от боли, и было странно думать: ещё чуть-чуть, и я перестану её чувствовать. Она появится в этом мире, как отдельный человек, не будет больше связана со мной пуповиной…

И, несмотря на страх, меня затопило бешеной, почти иррациональной радостью — даже слёзы на глаза навернулись. Ни к чему моему ребёнку находиться внутри моего подлого организма, который всю беременность пытается убить зародившуюся в нём жизнь. Пусть растёт и развивается отдельно от меня, толку больше будет.

За мной пришли не через полчаса, а через пятнадцать минут — я едва успела сбегать в туалет и взять с собой маленькую бутылку с водой, телефон и зарядное устройство. Я не стала никому сообщать, что меня увели в родильное отделение, написала об этом только Ирине Сергеевне и Игорю Евгеньевичу. Но Павлу — нет. Не хотела, чтобы он волновался.

Напишу, когда всё закончится.

Примерно через полчаса родилась моя Аня. Маленькая и худенькая, красно-синяя, но самая прекрасная девочка на всём белом свете…

«Аня родилась. Рост 46 см, вес 2400».

Увидев это сообщение от Динь в мессенджере, Павел уронил телефон на кафель в ванной, и по экрану зазмеилась трещина, но он её даже не заметил.

Дрожащими руками подняв аппарат с пола, Павел уставился на короткое сообщение от жены, ощущая, как бешено колотится взволнованное сердце, отдаваясь пульсацией в горле и висках, как на лбу появляется испарина.

Аня родилась.

Уже?!

Но Динь даже не написала, что рожает, когда успела?! И ведь два часа назад отвечала на сообщение, что всё по-прежнему.

Ровно 38 недель… И такая маленькая девочка, крошечка просто. Всё ли с ней в порядке? А с Динь?

«Тебе можно позвонить?»

Жена молчала минут пятнадцать, а потом набрала сама, и когда Павел увидел на треснувшем экране родной номер, чуть вновь не уронил телефон, так старался быстрее ответить на звонок.

— Да, Динь, да!

— Привет, — произнесла она в трубку тихо и как-то очень замученно. Павел сглотнул: он хорошо знал такой голос у жены. Он слышал его каждый раз после того, как Динь оперировали.

— Как ты? И Аня? — спросил с нежностью, безумно мечтая сейчас оказаться рядом со своими девочками.

— Прокесарили меня, пока лежу в реанимации. — Услышав это слово, Павел вздрогнул, а Динь между тем продолжала: — Это нормально, сюда всех кладут, кто после кесарева. Ночь здесь проведу, утром обещали перевести в обычную палату. Аню поместили в отделение интенсивной терапии, это тоже нормально, не волнуйся. Про её состояние расскажут утром, когда я сумею туда доползти.

— Но ты же видела её? Да?

— Конечно. — Голос Динь задрожал от любви и восторга. — Она очень маленькая, Паш, и я боюсь за неё. Но мне сказали, что у неё восемь баллов по Апгар… И закричала она сразу. Так орала, когда вытащили, ты не представляешь! Причём сначала кашлянула, потом заорала. Можешь представить, я лежу на столе, врачи во мне ковыряются, тишина в операционной, и вдруг я слышу: «Кхе!». И голос такой… совсем детский. И сразу после этого начинается ор.

Павел не выдержал и засмеялся. Динь говорила устало, но с энтузиазмом, значит, всё действительно хорошо. И восемь баллов — это прекрасно. А что вес небольшой — так наберёт!

— Как ты сама себя чувствуешь, Динь?

За жену Павел волновался едва ли не сильнее, чем за дочку. Малышке-то поставили оценку, и вряд ли врачи могли сильно ошибиться, а вот как там Динь…

— Я пока не поняла, наркоз ещё действует, — вздохнула она. — Потом, скорее всего, начнётся кошмар, всё-таки кесарево — это полосная операция. Но я вытерплю. Главное, чтобы с Аней всё было в порядке.

— Ты окончательно решила насчёт имени? — поинтересовался Павел, вспомнив вдруг, как жена говорила, что примет решение только после того, как увидит ребёнка.

— Да, — в голосе Динь слышалась улыбка. — Как увидела её, орущую и аж малиновую от напряжения, так сразу и узнала — моя Аня. Девять месяцев во мне сидела, пинала в разные места, ворочалась. Точно — она!

Закончив разговаривать с Динь, Павел положил трубку и посмотрел на дату, засветившуюся на экране телефона.

Двадцать пятое августа. День рождения его дочери, его Анечки.

Только бы Динь простила и приняла, только бы…