Ты меня предал

20

Я честно собиралась поговорить с Пашей почти сразу, как вернёмся домой. Но жизнь, как это всегда бывает, внесла свои коррективы.

Во-первых, как только мы приехали, проснулась Аня, и её нужно было покормить, переодеть, укачать. Потом мне следовало срочно сцедить молоко — грудь уже буквально разрывалась на части. Молока у меня с самого начала было хоть залейся, сцеживала я много, но старалась не переборщить, зная: чем больше сцеживаешь, тем больше прибывает. Пока лежала в больнице, пыталась переучить Аню сосать грудь, но она начинала орать до посинения, и у меня просто не хватало на это нервов. Тяжело видеть своего долгожданного ребёнка в состоянии подобной истерики от непонимания, почему ей подсовывают не то, к чему она привыкла, и в итоге я решила использовать молокоотсос и бутылочку. Сцеживание отнимало время, но я приспособилась. И пока сидела с аппаратом, Паша тетешкал Аню.

На его лице было написано такое умиротворённое умиление, что я не могла не улыбаться. И думала: может, не сегодня? Может, завтра? Только приехали, устали все. Что изменится, если мы поговорим не в первый день дома, а чуть позже?

Я решила, что ничего, и промолчала.

Вечером Павел ушёл в большую комнату — как всегда, спать на диване, — а мы с Аней остались в детской. Она часто просыпалась, хныкала, и в итоге я всё же положила её рядом с собой, перед этим хорошенько накормив и поменяв подгузник, а потом привычно села за молокоотсос.

И тут в детскую заглянул Павел.

— Динь? — шепнул он почти неслышно. — Ты… почему не спишь?

— Ты можешь не шептать, она не проснётся, — ответила я, пристраивая грудь в воронку ручного молокоотсоса. Ночью я использовала именно ручной, а не электрический — он всё же слишком жужжал. — В больнице круглосуточный шум, гам и крики, Аня привыкла.

— Почему ты не спишь? — повторил Павел чуть громче, заходя в комнату. Он был в одних трусах, и я, скользнув взглядом по его ногам, почувствовала, как лицо заливает жаром. Гормоны… всё ещё они. — Аня спит, и ты спи.

— Я не могу. Надо сцедить молоко. Мне нужно сцеживаться каждые три часа, чтобы у неё была свежая еда, ну и чтобы не было мастита. Это всего минут на сорок, потом я лягу.

Павел нахмурился.

— Но она ведь проснётся в шесть утра. Ты говорила, что она каждый день так просыпается. Осталось всего три часа.

— Ей в шесть вводили антибиотик. Может, сегодня и не проснётся, не знаю.

Павел вздохнул и решительно сказал:

— Сцеживайся и ложись. Когда Аня проснётся, я её покормлю и укачаю. Мне сегодня на работу не надо, нормально.

— Но… — попыталась возразить я, причём даже не зная, что именно, однако Павел только отмахнулся.

— Я лягу здесь, ладно? — полувопросительно-полуутвердительно произнёс он, подходя ближе и садясь на кровать рядом со мной. — С краю. Я не трону тебя, Динь, не волнуйся. Просто в той комнате я могу не услышать, как Аня плачет.

Наверное, надо было отказаться. Но…

И нет, я согласилась не потому что хотела спать.

Я просто… чёрт, я соскучилась по нему.

— Хорошо, ложись.

Павел сдержал слово, занявшись проснувшейся Аней в шесть утра, и не трогал меня вообще, даже пальцем не коснулся. А я… так крепко уснула, что даже не услышала, как начала ворочаться и кряхтеть дочка.

А когда проснулась, выяснилось, что я заболела.

Он хотел поговорить с Динь сразу после возвращения домой, но… то одно, то другое. А потом ещё и неожиданная болезнь жены. Врач, вызванный из поликлиники, сказала, что это просто накопившаяся усталость — шутка ли, человек после кесарева сечения больше трёх недель почти не спит, скачет вокруг ребёнка. Вот небольшая температура и поднялась, поэтому, как она выразилась, «мамочке нужно больше отдыхать». Динь, услышав это, посмотрела на пожилого доктора, как на сумасшедшую. А Павел принял к сведению и изо всех сил пытался организовать жене хоть какой-то отдых.

Он постоянно перехватывал Аню — когда мог. Для этого даже вновь взял отпуск на неделю, выслушав от Горбовского кучу ругательств, закончившихся понимающим вздохом и укоризненным:

— Ладно, х** с тобой.

Павел старался сделать так, чтобы Динь как можно больше спала, и частенько специально её не будил, обходясь только своими силами. Он быстро навострился — одной рукой держал и укачивал Аню, другой осторожно наливал в бутылку молоко. Сложнее всего было прикручивать соску, но и с этим как-то справился. Потом держал малышку на коленях, кормил и улыбался, глядя в её довольное лицо — красненькое, морщинистое, оно казалось Павлу невероятно прекрасным.

В Ане вообще всё было прекрасным — крошечные пяточки и пальчики, маленькие ладошки, серьёзные глазки, горошинка носика, беззубый ротик. И даже какашки, пахнущие кислым молочком, умиляли Павла. Он всё вспоминал фильмы, где герои-мужчины кривились, когда меняли подгузник, и диву давался — да ладно, чего же неприятного в этом запахе?

Аня была такой сладкой и чудесной, что Павел порой, думая о реакции Динь на свой будущий рассказ, впадал в отчаяние, представляя, как жена скажет: «Уходи и не возвращайся». Как он уйдёт? Ладно ещё, от Динь, он был готов к расставанию с ней благодаря сеансам с Сергеем Аркадьевичем. Но как уйти от дочери?!

Поэтому на откровенном разговоре Павел не настаивал, тянул время до последнего. Ухаживал за уставшей и замученной Динь, гулял со счастливой Кнопой — Аню она, кажется, приняла за своего щенка и всё время норовила лизнуть в нос, — укачивал и кормил дочку, и помалкивал.

Пусть Динь сама решает, когда ей хочется выслушать всё, что он давно готов сказать.

Так прошла неделя. А потом ещё одна. Динь давно выздоровела, Павел вышел на работу, но всё равно продолжал помогать жене с Аней.

А потом настало то утро…

Это была суббота, и у Павла была рабочая смена. Он тихонько встал, стараясь не потревожить Динь и Аню, которая в кои-то веки спала у себя в кроватке, и пошёл в ванную. Умылся, вышел, прошёл на кухню, поставил чайник… Обернулся, услышав шаги, и улыбнулся, заметив зевающую Динь.

— Паш, когда ты уедешь? — спросила вдруг жена, и он замер, ощущая, как сердце словно падает в бездну.

Я сама испугалась своего вопроса. Потому что по лицу Павла поняла — он подумал, будто я его гоню… Побледнел весь, и в глазах вспыхнул такой бешеный страх, что я даже вздрогнула.

— Да я… не о том! — пискнула, аж подпрыгнув. Подошла к нему и обняла, даже не подумав, что делаю. Обвила руками шею, прижалась к груди и ужаснулась, ощутив, как сильно и быстро у Павла колотится сердце. Да он же так сердечный приступ заработает! — Сегодня же суббота, у тебя по субботам график плавающий, поэтому и спросила!

— Динь… — Он будто не слышал меня, касаясь ладонью лица и вглядываясь в мои глаза с требовательным отчаянием. — Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Паш…

— Да или нет, — выдохнул он хрипло и, наклонившись, коснулся губами моего лба. — До того, как я это всё расскажу… Пожалуйста, дай мне знать. Чтобы мне осталось хотя бы что-то, если ты не сможешь принять меня. Пожалуйста, ответь. Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Нет, — ответила я честно, и он, почти простонав: «Господи, спасибо!» — поцеловал меня. Стремительно захватил в плен губы, обхватив ладонями затылок, качнулся, вжимаясь в меня — с жадностью, с отчаянием… и почти тут же отстранился, оставив меня гореть в огне неудовлетворённого желания. Такого сильного, что я едва не потянулась за новым поцелуем, помешали слова Паши:

— Я всё расскажу тебе вечером, любимая моя фея, обещаю. Хватит уже откладывать. Согласна?

Сглотнула.

— Паш, я боюсь.

— Я тоже, — он криво усмехнулся, глядя мне в глаза с горькой нежностью. — Но из-за того, что я и раньше боялся до усрачки, всё так и получилось, поэтому — хватит.

И тут я вспомнила…

До сих пор ведь не говорила Паше о том, что вписала его имя в справку о рождении Ани и он может признать отцовство. Всё откладывала… ну, как и он…

Может, и мне пора сказать? Пусть поедет на работу хоть с одной хорошей новостью. И она поможет ему дожить до вечера.

— Я сейчас, подожди, — прошептала и метнулась в большую комнату, где в прикроватной тумбочке у меня лежала папка с документами. Выдернула оттуда справку, прижала её к груди и побежала обратно на кухню.

Паша за это время отошёл к окну и, хмурясь, смотрел на кружащиеся в бешеном танце осенние листья. Погода была пасмурной, выл пронизывающий ветер, только что дождь не хлестал. И всё равно — идти в такую погоду гулять с Аней я не рискну, слишком уж промозгло и ветрено.

— Не ходи сегодня на улицу, — сказал Павел, оборачиваясь ко мне. — Ещё простудишься.

Я не удержалась от лёгкой улыбки, осознав, что в этот момент у нас с ним совпали мысли. Подошла ближе и, так же улыбаясь, протянула ему справку.

— Возьми. Просто посмотри. Я… ещё в роддоме решила… — Красноречие меня неожиданно совсем покинуло. — И… вот.

Лицо Паши изменилось так стремительно — словно в пасмурный и такой же непогожий день, как сегодняшний, из-за туч вдруг выглянуло солнце, осветив землю и придав яркости выцветшей земле.

— Динь…

Он сжимал в руке эту справку, глядя то на неё, то на меня, и в его глазах дрожали слёзы.

Я никогда не видела, как он плачет. Никогда. И думала, что не увижу… Павел всегда был скалой, моей личной несокрушимой стеной, и он никогда не плакал раньше. Я — бывало, а он…

— Паш…

Мы целовались до самого его отъезда на работу. Павел даже не позавтракал — так увлеклись.

И у меня потом ещё полдня болели губы…

Как он работал в тот день? Наверное, на автопилоте. Что-то делал, говорил, даже улыбался иногда. А сам заново переживал это утро, поступок Динь, её ответ «нет» на вопрос, хочет ли он уехать, желанный отклик на поцелуи. Это было ещё не счастье, но его преддверие — правда, разбавленное тошнотворным страхом за будущее. Да, жена приняла его, ничего не зная о прошлом, но что она скажет, когда всё выяснится? Павла до сих пор мутило, когда он думал о своих поступках, и он знал, что будет мутить всегда, до самой смерти. Не хотелось, по-прежнему не хотелось вываливать на Динь всю эту грязь… но нужно, иначе будет хуже.

Он вернулся домой около шести вечера, но поговорить сразу, с порога, не получилось — сначала Динь повела его ужинать, потом села кормить Аню, после принялась сцеживать молоко, затем дочку нужно было мыть, вновь кормить и укладывать. И Павел за это время весь извёлся, да и по Динь тоже было заметно, что она нервничает и переживает — жена то и дело бросала на него тревожные взгляды, полные опаски, и у Павла каждый раз сжималось сердце от боли и обиды за неё. Он понимал, как неприятно ей будет всё это слушать — словно ножом по сердцу. Бесконечно он виноват перед Динь, бесконечно…

После того как Аня наконец уснула в своей кроватке, они буквально упали на постель лицом друг к другу. Ночник, слабо светившийся за спиной Павла, отбрасывал на лицо Динь неясный рассеянный свет, подчёркивающий синяки от недосыпа под её глазами, горькие морщинки возле губ, впавшие скулы, и у Павла в который раз защемило в груди. Жена и так устала, и так замучена, а он сейчас ещё добавит…

И тут Динь придвинулась ближе, провела ладонью по его плечу — невесомо, робко, словно стремилась поддержать. Несмотря на то, что знала о будущей боли.

— Говори, Паш, — прошептала со спокойной обречённостью. — А я буду слушать.

Он вздохнул, пытаясь собраться с мыслями несмотря на волны удушающего страха. Сколько раз Павел проговаривал это всё с Сергеем Аркадьевичем — не счесть. И всё равно боялся. Однако, если бы не врач, он бы, наверное, не смог ничего вымолвить вовсе. Павла по-прежнему снедало чувство вины, но любовь к Динь и желание искупить эту вину были намного сильнее.

— Знаешь, каждый раз, когда я пытался представить, как говорю с тобой обо всем этом… Я думал, что все мои слова похожи на оправдания, — начал Павел и, не выдержав, сжал ладонь Динь в своей руке. Она не отдёрнулась, позволила эту близость, пристально глядя ему в глаза. — Но я хочу, чтобы ты знала: я не оправдываюсь. Мне нет и не может быть никаких оправданий, потому что причина — это не оправдание, Динь. Это то, что заложено в нас самой жизнью — причина есть у любого поступка, но она не является искуплением грехов. Поэтому, прошу тебя, не воспринимай это так, будто я пытаюсь оправдаться.

— Не буду, — тихо ответила она, пожимая его ладонь в ответ. — Давай дальше. И… не трясись так.

Павел даже не заметил, что у него вновь начали дёргаться мышцы на лице — он никогда не замечал этого, пока Динь не говорила. Сглотнул, пытаясь успокоиться, и продолжил, стараясь не отводить взгляд:

— Помнишь, я говорил тебе насчёт психотерапевта однажды? Я тогда упомянул депрессию — от неё я и лечился все эти годы, пока не был рядом с тобой. У меня и отношений ни с кем не было, даже разовых — не нужны они мне были. Я хотел вернуться раньше, но понимал, что не смогу, просто не вытяну эмоционально. Прости, что так надолго бросил. — Павел прерывисто вздохнул, ощущая, как саднит повлажневшие глаза. — Депрессия эта… она началась по-настоящему после того, как я ушёл.

— Я думала, после смерти дочери и разрыва с этой твоей… — протянула Динь с удивлением, и Павел качнул головой.

— Нет. Да и разрыва там не было. Я… Динь, любимая моя фея, ты же помнишь, как мы старались зачать ребёнка, как секс был по расписанию, и из-за этого исчезло… — Он запнулся, подбирая слова, и жена, грустно улыбнувшись, предположила:

— Волшебство желания, да? Я помню, Паш. Тебе из-за этого было плохо?

В её голосе не было ни обвинения, ни злости — лишь боль и сочувствие.

— Не только. Я… — Он закусил губу, ощущая бешеное бессилие объяснить всё нормально. Потому что понимал: Динь в то время было ещё хуже, а он… не выдержал, подвёл её. — Ты постоянно что-то делала, куда-то ходила, общалась с врачами, пила таблетки, оперировалась. Ты действовала, Динь. А я — смотрел и слушал. Смотрел, как ты мучилась и переживала, и…

— Боже, — она вдруг отпустила его ладонь и закрыла руками лицо в жесте неосознанного отчаяния, — я поняла, Паш. Ты просто впитывал в себя мою горечь и боль. А сам ничего не выплёскивал. Ты был моей скалой, моей поддержкой! И накапливал в себе то, что я тебе так щедро отдавала, весь негатив. И он в итоге сломал тебя, вылившись в депрессию… Это я виновата!

— Не-е-ет, — простонал Павел, обхватывая Динь руками за талию и притягивая к себе. Обнял, и она обняла его в ответ, уткнулась лицом ему в шею — и он почувствовал, что жена плачет. — Динь, пожалуйста, не нужно! Не плачь и не вини себя. Ты ни в чём не виновата!

Она помотала головой и всхлипнула, заливая слезами шею и грудь Павла.

— Виновата, Паш. Я замечала твоё плохое настроение, но всегда думала — ерунда, мне ведь тоже нехорошо, ты просто отражаешь… А ты не отражал! Ты — накапливал! Боже, какая я идиотка!

— Не надо так говорить, — отрезал Павел, легко встряхивая Динь. — Я не считаю тебя виноватой, перестань. Я взрослый человек, сам должен был понять, что со мной не всё в порядке, а я пошёл на поводу у собственной гордыни. Знаешь, как мне нравилось, что ты считала меня несокрушимым? Не мог я признаться в слабости, меня это заедало. И терпел до последнего… пока не накрыло.

Динь напряглась в его объятиях.

— И ты… завёл себе любовницу? — выдохнула с горечью, и у Павла почти остановилось сердце.

«Господи, помоги!» — взмолился он, вздрагивая всем телом и сам не понимая до конца, в чём просит помощи. Но иначе не мог — слишком мучительно, слишком невыносимо всё это было для них с Динь.

— Она не была любовницей, — просипел Павел с трудом. — Она… работала со мной администратором. Строила глазки. Мне было плевать на это. А потом был корпоратив. И я выпил, Динь. У меня было плохое настроение, хотелось хоть чуточку расслабиться, я был не на машине, поэтому и…

— Расслабился? — съязвила Динь, но как-то слабо, с усталостью. И не отстранилась почему-то.

— Нет. В тот вечер всё стало ещё хуже. Я чуть не свихнулся из-за того, что сделал. Понять не мог, как это получилось, как я до такого докатился. Я был… словно не в себе. Я не знаю, что повлияло сильнее, алкоголь или моё подавленное состояние. Динь, я не оправдываюсь, я просто хочу, чтобы ты поняла… У меня в голове помутилось в тот момент, я не осознавал, где нахожусь и с кем. И длилось всё секунд пять, наверное.

— Тьфу, гадость какая, — простонала Динь, на этот раз пытаясь отстраниться, и Павел послушно отпустил жену. С болью посмотрел на её заплаканное лицо и полные горечи глаза, и прошептал:

— Я очень виноват перед тобой. Я не умаляю своей вины. Но это ещё не всё. Ты будешь слушать дальше?

— Буду. — Она поморщилась, и по щекам заструились слёзы. Павел не выдержал этого, подался вперёд, вновь обнимая жену и не ощущая сопротивления, заскользил губами по щекам, собирая солёную влагу.

— Господи, как же мне стыдно, Динь… Безумно стыдно перед тобой… И сейчас, и тогда было стыдно… — шептал он в перерывах между этими лихорадочными поцелуями. — Я не хотел, никогда не хотел тебя обижать, бросать, предавать… И ни за что не сделал бы этого, если бы мог сделать выбор сознательно… Но я не мог, я уже ничего не соображал, особенно когда через месяц эта девка пришла и сказала, что беременна. Представляешь, ты годами лечишься, а тут какая-то шалава… От меня! Я не знал, как объяснить такое, вообще не представлял. И ты… я помнил, как ты говорила, что понимаешь отношения, но не разовый трах…

— Паша-а-а, — разрыдалась Динь, ударив его кулаком по плечу. — Ну ты совсем дурак…

— Я знаю, — кивнул он, с нежностью погладив её по голове. — Правда, знаю. Я поступил глупо и очень подло, не признавшись тебе в собственной слабости. И сбежал. Жил у матери, работал… С девкой этой не общался почти, заставил её уволиться, чтобы глаза не мозолила. Она была совсем без царя в голове, по ночным клубам шлялась, в итоге упала и спровоцировала преждевременные роды.

— Б**, — с чувством выругалась Динь. — Убивала бы таких!

— Понимаю. Но она переживала потом, когда Соня лежала в перинатальном центре — осознала свою ошибку. Наверное, поэтому и призналась мне чуть позже, когда Сони не стало, что она не моя дочь.

— Что?..

Никогда в жизни мне не было так плохо, как в ту ночь, когда я слушала рассказ Паши о случившемся три года назад. Даже когда он ушёл от меня, мне не было настолько… необыкновенно дерьмово. Это было просто какое-то торжество боли, досады, злости и горечи.

Если бы от эмоций можно было умереть, то я, наверное, сдохла бы там, в объятиях мужа.

— Не моя дочь, — повторил Павел, пока я пыталась собрать себя по кускам после услышанного. — Первоначально она соврала, надеясь высосать из меня побольше денег. И я поверил, не подумал даже, что о таком можно лгать, особенно учитывая современные технологии.

— Паша…

Я не знала, что чувствую по этому поводу. Наверное, мне бы радоваться, что эта бедная девочка не была дочерью Павла, но…

В сущности, неважно. Дело совсем не в этом несчастном ребёнке.

— Вот после этой новости меня и накрыло депрессией по полной программе, — продолжал между тем Павел. — Я перестал есть вообще, лежал на кровати и вообще ничего не хотел — тупо сдохнуть бы, и всё. Если до этого момента я хотя бы работой спасался, то когда понял, что меня просто развели, как лоха, а я разрушил всё, что любил, до основания, и предал тебя — больше ничего не мог, ни работать, ни вообще жить. Максимум, на что меня хватало — это курить и бухать. Вытащила меня из этого состояния мать, пригрозив, что позвонит и расскажет тебе, позориться перед тобой я не хотел. Потом она нашла психотерапевта — догадалась как-то, что мне не к психологу надо, а к врачу, — и буквально потащила к нему на приём. Так я оказался у Сергея Аркадьевича, который и диагностировал у меня депрессию.

Я закрыла глаза — нужно было собраться с мыслями.

Когда я слышала из уст Павла это слово — «депрессия» — сразу ощущала себя виноватой. Как ни крути, но если бы я была к нему более чуткой, возможно, ничего этого просто не случилось бы.

Удивительно, как так может быть? Я знала, всегда знала, что люблю его до глубины души, сильнее любить невозможно. Но почему-то умудрилась прошляпить его эмоциональное состояние. Потому что мне самой было нехорошо? Потому что он ничего не говорил и усиленно «держал лицо»?

Не знаю, теперь уже сложно сказать. Но то, что мы сотворили с нашими отношениями, явно дело рук не только Павла.

— Знаешь, я думаю, что мне тоже нужно к этому твоему психотерапевту, — вздохнула я, поднимая голову, и посмотрела мужу в глаза. Он ответил мне взглядом, полным недоумения.

— Зачем?

— Затем, что я хочу научиться жить с этим. Вот со всем этим, что ты мне сейчас рассказал, — пояснила я, вновь ощущая, что начинаю плакать. — Я всё понимаю, но больно и обидно. Я хочу быть с тобой, Паш, но не желаю всё время вариться в нашем прошлом. Думаю, мне нужна помощь.

— Динь…

Я видела, как он побледнел — надо же, от радости тоже можно бледнеть…

И как округлились его глаза.

И как вновь задрожали мышцы на лице…

— Ты… правда?.. Ты примешь меня? Динь…

И голос тоже дрожал от волнения и боязни поверить в услышанное.

— Я люблю тебя, Паш, — сказала я серьёзно и приподнялась, чтобы ласково поцеловать его в губы. — Поэтому мой ответ — да.

Утром он отдал Динь кольцо. И флешку с их совместными фотографиями, которые, как она думала, были уже навсегда потеряны.

— Да ты волшебник, — улыбнулась Динь, и от этой улыбки веяло таким теплом и лаской, что Павел от счастья чуть с ума не сошёл. — А у меня тоже кое-что есть для тебя. Смотри! — вдруг произнесла жена и куда-то побежала. Чуть позже оказалось — в кладовку.

Вернулась Динь через пару минут с большим свёртком в руках — что-то прямоугольное, обёрнутое старым полотенцем. У Павла ёкнуло сердце: неужели это то, о чём он думает?..

— Не смогла их выбросить, — хмыкнула жена, положив свёрток на пол и начав разворачивать полотенце. — Рука не поднялась. И отдать тоже не смогла. Давай развесим обратно по местам?

Перед Павлом на полу лежали картины. Те самые, которые они с Динь покупали в годы брака, когда путешествовали в разные концы света. Это были исключительно пейзажи — заснеженный лес, осень на реке, полный ярких огней город во время дождя, лодка у причала…

— Конечно, Динь, — улыбнулся Павел и, взяв жену за руку, поцеловал ладонь.

Ему пока ещё не верилось, что Динь смогла понять и принять всё, что он рассказал ей о себе. Да, им предстоит многое проговорить на сеансах у психотерапевта, но фундамент был заложен.

Главное — желание двигаться вперёд. Вместе.