Ты меня предал

19

Ночь была совершенно адской. После того как наркоз перестал действовать, низ живота словно начал жариться на медленном огне. Боль была просто какая-то невыносимая, я даже пошевелиться не могла толком, лишь двигала руками.

— Двигайся, — сказала медсестра через пару часов, меняя мне капельницу. — Не лежи на одном месте. Иначе утром не сможешь встать.

Встать. Утром. Мне казалось, что я не смогу встать ещё как минимум неделю, а не то, что утром, но я послушно начала двигаться, несмотря на то, что это было дико неприятно. Боль была колюще-режущей и горячей, почти запредельной, и когда после нескольких слабых движений корпусом я вновь откидывалась на подушку, то чувствовала себя тяжёлым инвалидом со сквозным отверстием в животе.

Утром же другая медсестра, сменившая ночную, бодрым до тошноты голосом возвестила на всю палату:

— Так, девочки! Садимся!

— Как?! — воскликнула одна из моих соседок, крупная черноволосая девушка лет двадцати. — Как — садимся?!

— Просто. И не резко, постепенно. Сейчас приподниму вам спинки кровати, чтобы легче было.

Села я, как и остальные, с трудом. И больше, чем приподнятая спинка, мне помогли резкие и безжалостные слова медсестры:

— Давайте-давайте! Садитесь! Вам через пару часов к детям своим идти, а вы ещё даже не сидите!

Я тут же села, забыв про боль — поморщилась только. А медсестра, расхохотавшись, махнула на меня рукой и сказала:

— Ух, бодрая какая! Значит, первую тебя в акушерское и повезём.

Так и получилось — меня действительно погрузили на инвалидную коляску и повезли в послеродовую палату первой. Как я перебиралась на эту коляску — отдельная песня, которую я даже вспоминать не хочу. Впрочем, как и первые часы в акушерском отделении, когда я, мучаясь от невозможной боли, старательно расхаживалась по пустой двухместной палате. Я знала: чем меньше лежишь и больше двигаешься, тем быстрее станет легче. И ползала, согнувшись, до туалета и назад, и даже каким-то чудом, чуть не упав в обморок, сняла окровавленные компрессионные чулки. Правда, сразу пожалела об этом — ноги начали ныть, срочно захотелось надеть чулки обратно, но мне даже ещё вещи не принесли…

Сумку со своими вещами я получила через час, когда уже научилась более-менее выпрямлять спину, а не ходить полусогнутой, и я, откопав в них запасную пару чулок, села на кровать и решила, что должна непременно их натянуть — иначе ноги отвалятся. Процесс был более, чем сложным, мне даже казалось, что у меня сейчас все швы разойдутся, но в итоге я справилась.

Всё это время я не переставала думать про Аню. Очень хотелось увидеть её, потрогать, обнять. И я с нетерпением ждала часа дня — именно это время, как мне сказали, в отделении интенсивной терапии было выделено под посещения. Я постоянно косилась на часы на экране мобильного телефона, сглатывала горькую слюну и нервно сжимала руки. Скорее бы, скорее…

Единственным человеком, с кем я могла переписываться это напряжённое время ожидания, был Паша. Я делала это даже с удовольствием, как раньше, когда мы ещё были мужем и женой. Отвечала на вопросы о своём самочувствии, присылала фотографии отделения и палаты, радовалась, что у меня пока нет соседки — настроения на общение не было абсолютно. И благодаря этой переписке не скатывалась в отчаяние, держалась на плаву — вновь, как раньше…

Аня лежала в маленькой прозрачной кроватке, замотанная пелёнками так, что видно было одно лишь личико. Крошечное личико, меньше кулачка, и такое задумчиво-серьёзное, словно она постигла все тайны мира, но рассказать о них пока не может.

Мутные тёмно-серые глазёнки смотрели за окно, на небо. Когда я подошла и начала говорить, Аня на некоторое время опустила взгляд — и я, глядя ей в глаза, отчего-то сразу поняла, что с интеллектом у неё точно всё отлично. И обрадовалась.

Но пока это оказалась единственная хорошая новость…

— Вашей девочке придётся немного полежать, — говорила чуть позже заведующая отделением интенсивной терапии, позвав меня к себе в кабинет. — У неё врождённая пневмония, есть неврологические проблемки — она плохо ест и всё время срыгивает. Пока подержим здесь, но скорее всего, дня через три переведём в детское отделение — на долечивание, и там ещё придётся побыть. Две-три недели.

От страха за Аню я почти не могла думать.

— Но она ведь выживет? — выдохнула, ощущая, как сдавливает грудь.

— Конечно, — удивилась врач. — С ней всё будет отлично, вот увидите.

И тут я словно включилась, осознав, что именно до меня сейчас пытаются донести.

— Так, а-а-а… Она там одна будет лежать? Или со мной?

— Об этом нужно договариваться с кем-то из заведующих отделения. Держите, — она что-то написала на бумажке, — это внутренний телефон, позвоните после пяти, пообщаетесь. Если там есть места — вас возьмут вместе с ребёнком.

Уже тогда, выходя из отделения интенсивной терапии и оглядываясь на свою крошечную дочку, я знала, что не уйду из этого роддома без Ани. Придётся им как-то найти место и для одной сумасшедшей мамаши.

Динь и Ани не было дома какую-то чёртову бесконечность. Если считать с начала первой госпитализации Динь, когда она ещё лежала в отделении патологии на сохранении, то прошло почти полтора месяца. И всё это время Павлу казалось, что он сойдёт с ума от беспокойства за них обеих, от желания увидеть, обнять и поцеловать. Он даже чуть вновь не начал курить.

Очень поддерживала их постоянная переписка. И разговоры несколько раз в день — пока Аня спала, — и фотографии его маленькой дочки, на которые он не уставал смотреть и умиляться, стараясь не обращать внимания на жуткий катетер у неё в голове, через который Ане ежедневно вводили антибиотики.

Павел не представлял, как Динь всё это выдерживает. Одна ухаживает за Аней, а сама-то после операции… Жена иногда шутила на тему своего самочувствия, рассказывая, как она минут десять пыталась встать с постели, или как чуть не уснула стоя, укачивая Аню. Динь всегда превращала любое пребывание в больнице в юмористический рассказ, но… на этот раз даже её чувство юмора дало сбой.

«Паш, это ужасно, — писала она в первый же вечер своего заезда в детское отделение вместе с Аней. — Если на свете существует ад, то он выглядит как-то так. Здесь круглосуточно орут дети. И не один ребёнок, а сразу много! Те, которые лежат без мам, в кувезах или просто в кроватках. К ним подходят только раз в три часа — по расписанию, меняют подгузник и кормят, а остальное время они лежат одни и кричат. Такие маленькие! Самый маленький ребёнок здесь около килограмма, Аня по сравнению с ним такой великан!»

Павел писал Динь слова поддержки, посылал смешные фотографии Кнопы, а у самого сердце разрывалось от сочувствия. Бедная его жена, когда же этот кошмар наконец закончится и она вернётся домой вместе с их долгожданной дочерью!..

А ещё через три дня, очень поздно вечером, Павел получил от Динь неожиданное сообщение.

«Знаешь, я во всех больницах была одна, и мне никогда не хотелось, чтобы кто-то был рядом и смотрел, как мне нехорошо и больно. Одной было комфортно. А теперь… очень хочется быть не одной здесь. Правда, тяжело, безумно тяжело. Ане каждый день берут кровь по два раза, из пятки и вены, процедуры эти бесконечные, пелёнки-подгузники… А этот катетер! Я так боюсь его задеть и сорвать. И круглосуточный истошный плач — это просто… В общем, мне бы очень хотелось, чтобы ты был рядом».

Павел несколько минут смотрел на это сообщение и не мог поверить…

Ей бы хотелось, чтобы он был рядом. Господи…

«Динь, мне тоже очень хотелось бы быть сейчас с тобой и Аней. И не только сейчас — всегда, всю жизнь. Я люблю вас обеих».

Она промолчала.

Любит нас обеих…

Я смотрела на это сообщение, ощущая, как на глазах вскипают слёзы.

На коленях у меня лежала справка о рождении Ани, которую я уже много дней хотела, но никак не могла решиться отправить Павлу. Боялась… трусила… опасалась делать этот шаг, потому что понимала: подобное действие с моей стороны будет расценено им однозначно как окончательное примирение, а я… Я всё ещё не была уверена, что хочу этого. Я не могла хотеть этого по-настоящему, потому что по сути ничего не знала о прошлом. Я не знала, получится ли у меня принять случившееся с Павлом, хватит ли моральных сил, терпения, любви?..

Несколько дней назад, ещё когда я лежала в роддоме, в палату ко мне заглянула женщина, собирающая сведения для справки о рождении.

— Елисеева? — поинтересовалась она, кинув на меня мимолётный равнодушный взгляд. — Что пишем в графе «отец»?

Я замешкалась на мгновение, ловя каждый свой вздох, каждый стук сердца.

Паша заслуживает. Даже если мы не сойдёмся в итоге, даже если я не прощу. Я же знаю, что он хочет этого, знаю…

— Гордеев Павел Алексеевич, — выдохнула я и сразу после этого сжала кулаки.

Вот и всё — решение принято. Огромный шаг навстречу, просто колоссальный. Но я не могла иначе, слишком хорошо понимала, что если бы не Паша — я, возможно, не родила бы вовсе, просто погрязнув в проблемах и быте. Одни только уколы, ради которых он ночью ездил к чёрту на рога, чего стоили!

Я несколько раз хотела прислать ему фотографию этой справки, но… каждый раз откладывала в сторону, думая: нет, потом. Не сейчас. Не могу, страшно…

— О чём думаешь с таким жутким лицом, Дин? — тихо поинтересовалась моя соседка по боксу — так в детском центре назывались палаты для мам и малышей. — Как будто плакать собираешься.

Я потёрла кулаками уставшие и сонные глаза. За неделю, что я лежала здесь вместе с Аней, у меня не набралось бы, наверное, и пары часов спокойного глубокого сна. То она просыпалась, то мне нужно было сцеживать молоко — грудь Аня брать отказывалась, привыкнув к бутылке после пяти дней в отделении интенсивной терапии, — то другие дети кричали, а медсёстры их кормили…

Ад, сущий ад. Я держалась здесь только и исключительно на своём характере — за десять лет привыкла пробивать лбом стены.

— О муже думаю.

— А, тогда понятно. — Ясмина улыбнулась и села на свою койку. — И что муж?

Ясмине было за сорок, и здоровенный малыш почти в два раза больше моей Анюты был её пятым ребёнком. У него, несмотря на вес и рост, тоже была врождённая пневмония. Яся здорово помогала мне поначалу, когда я только перебралась в детское отделение, особенно с пеленанием. Крошечную Аню, ещё и с катетером в голове, мне было страшно пеленать, и первое время я просила об этом Ясмину. А потом Павел купил удобные конверты на молнии и кнопочках, и проблема отпала сама собой.

Пару дней назад, когда Павел приезжал с очередной передачей — причём в семь утра, так как делал он это перед работой, — Ясмина восхитилась, сказав:

— Какой у тебя заботливый муж-то, Дина! Моего хрен заставишь сюда в такую рань тащиться. Мне, вон, подгузники брат привозил, еду мама, а муж только в трубку вздыхает. Работаю, говорит, много. А я, можно подумать, здесь на курорте!

И это был не первый раз, когда Пашу хвалили. Я уже много всего про него успела наслушаться, пока лежала и на сохранении, и в роддоме. Он приезжал с передачами почти каждый день, даже если я ничего не просила, привозил какие-нибудь нужные вещи или вкусняшки. Приходилось делиться — сама я столько в жизни бы не слопала.

— Да он мне не муж… — вздохнула вдруг, сама от себя не ожидая, и у Яси вытянулось лицо.

— Как это? А что же он тогда туда-сюда круги наматывает, как золотая рыбка на посылках у владычицы морской? А! Или ты имеешь в виду — гражданский муж?!

— Нет… — вздохнула я и рассказала вкратце обо всём, что с нами произошло — и три года назад, и сейчас.

Яся слушала молча, и когда я закончила свой рассказ, она явно хотела прокомментировать, даже рот открыла, но тут в бокс вошла процедурная медсестра с тележкой, и мы замолчали. Потом было ещё что-то, потом ещё… и к разговору мы в итоге так и не вернулись.

Но сейчас нам, кажется, удастся всё-таки его закончить.

— Да ничего, в общем-то. Просто написал, что любит нас обеих.

— О как, — Яся улыбнулась, и так по-доброму, чуть снисходительно — как будто я была ребёнком, а она — мудрой взрослой. — А ты в этом сомневалась?

Я покачала головой.

— А чего тогда загруженная такая?

— Просто не уверена, что смогу быть с ним, если он всё расскажет. Вот сижу и думаю… — Я поморщилась и призналась в самом сокровенном и стыдном: — А может, пусть и не рассказывает, а? Типа не было ничего. Приснилось.

— Нет, Дин, — хмыкнула Ясмина. — Это так не работает. Ты всё равно будешь постоянно мысленно возвращаться туда и задавать каверзные вопросы. Лучше выслушай его, как домой вернёшься, и тогда уж решай — можешь ты простить или не можешь.

— Да, так и сделаю, конечно. Я только говорю, но сама понимаю — не смогу в неведении.

— Вот-вот, — кивнула Яся. — А теперь, знаешь… послушай-ка меня пока. Я эти дни всё думала о твоём рассказе, обо всей этой вашей ситуации… Честно говоря, в моей жизни такого не было, хотя не знаю, может, у мужа и был какой-то левак, но я о нём не в курсе и повода подозревать нет. Однако всегда, когда кто-то рассказывает об изменах, думаю — ну хорошо, вот женщина типа простит и примет своего мужика обратно. А он-то сам? Если случится зеркальная ситуация — он-то сможет сделать то же самое? И мне кажется, прощение и принятие имеет смысл, когда ты знаешь, что твой муж… как бы это объяснить… Вот и ты его простила, и он бы тебя простил за такую же ситуацию. А если ты вроде как обязана прощать, а мужик такой: «Ни фига, мне можно, тебе нельзя», то где тут, спрашивается, справедливость?

Я даже засмеялась, так забавно Яся морщила нос.

— Нет в нашей жизни справедливости.

— Вот-вот. Но к чему я это, Дин, понимаешь? Пашка-то твой принял тебя с чужим ребёнком, считает его своим. И думаю, он сделал бы то же самое, даже если бы ты была беременна не от донора, а просто от какого-то левого парня.

— Да, скорее всего… — протянула я, задумавшись. Нет, даже не скорее всего — точно, принял бы. Павлу изначально было неважно, от кого я беременна. Он как-то сразу начал воспринимать нас с Аней своими.

— В общем, ты его выслушай. И задай себе вопрос: а вот если бы ты накуролесила подобным образом, что пришлось бы бросать мужа и уходить к другому мужику, а потом захотела вернуться, он бы тебя простил?

Я улыбнулась, чувствуя себя так, будто Ясмина помыла мне с мылом глаза.

— Ясь, я могу ответить на этот вопрос сейчас, и не выслушивая Пашу. Он простил бы мне всё на свете. Просто не считал бы ни в чём виноватой. Нашёл бы оправдание, он всегда так делал. Я для него всю жизнь была идеалом, какой-то супервумен, у которой если и есть недостатки, то их без лупы не разглядишь.

— Ну, — Яся хмыкнула и развела руками, — тогда вот и ответ.

Пока Динь лежала сначала в роддоме, а потом в детском отделении вместе с Аней, Павел по её просьбе перестраивал детскую. Чуть передвинул кровать, чтобы поместились кроватка и пеленальный столик — они с Динь купили это всё пару месяцев назад, когда у неё наконец закончилось настроение «лучше ничего не покупать, а то вдруг я не рожу». Это — и кучу одежды. И подгузников, которые, правда, всё равно пока не пригодятся: Аня была слишком маленькой для первого размера, ей нужен был нулевой. Он покупал этот нулевой размер и постоянно возил упаковки Динь в больницу — кончались подгузники просто моментально. Возил Павел и еду — мамочек в детском отделении кормили только завтраком и обедом, ужины отсутствовали, — и уколы для жены. Вот за них Павел отдельно переживал: как Динь справится, она же всю беременность даже не пробовала сама колоть себя в живот. Но она справилась, улыбнулась даже, когда Павел выразил беспокойство.

— Теперь в моём животе никого нет, — пошутила, хмыкнув. — Я боялась втыкать туда иглу, потому что внутри сидела Аня. А сейчас что угодно воткну, хоть кинжал.

Глядя на преобразившуюся детскую, Павел испытывал удивительную эйфорию и подъем душевных сил. Наконец-то! Как же хорошо, что Динь осуществила свою… нет, их мечту. Она заслужила это.

А он…

Павел до сих пор был не уверен, что заслуживает её прощения, если оно будет. Он старался изо всех сил, он сделал выводы из своего поведения, он понимал, что очень виноват — но достаточно ли этого для второго шанса? Всё-таки он разодрал сердце своей любимой Динь в клочки, чуть не убил её этим подлым уходом…

В любом случае решать должна была жена, и Павел ждал и разговора, и этого решения, зная: что бы она ни решила, он примет это решение. Не будет настаивать и просто уйдёт, если понадобится. В конце концов, судьба и так подарила ему такой подарок, как долгожданную беременность Динь, благодаря которой он смог доказать жене хотя бы немного, что не конченый мерзавец. Уже за это Павел был благодарен Богу.

Накануне выписки Динь и Ани он ходил в церковь, ставил свечки за здравие. Никогда не делал этого раньше, до расставания с женой, а потом… как-то приобщился, сходив однажды вместе с матерью — Любовь Андреевна была очень верующей. Сначала понравилось, как пахнет в церкви, какая здесь стоит тишина, и какие одухотворённые лица на иконах. Потом Павел начал ставить свечки — и за здравие, и за упокой. За Соню ставил каждый раз — пусть она и не была его дочерью, он особенно жалел эту маленькую девочку, жертву Настиной легкомысленности. И за Динь. Чтобы осуществила свою мечту.

Павел никогда не просил в своих не каноничных, но искренних молитвах прощения — это казалось ему каким-то святотатством. Зачем? Если Бог есть, он и так всё увидит в его сердце. И решит, чего он достоин, а чего нет. А Динь будет судить сама, по поступкам, по тому, что её собственное сердце подскажет. И Бог здесь ни при чём уже.

Так что пусть Динь и Аня просто будут здоровы и счастливы. Никого у Павла нет роднее, чем они…

В день выписки с самого утра Павел украсил детскую шариками, а в гостиной и на кухне поставил цветы для Динь. И, волнуясь, как подросток перед первым свиданием, поехал в роддом.

Динь вышла из детского отделения, когда Павел уже прождал в приёмном покое пару часов и не мог больше сидеть, начал ходить из угла в угол или стоять. Несколько раз писал жене, спрашивал, всё ли в порядке, и она кратко отвечала: «Да, но пока не принесли выписку».

На руках Динь держала Аню, упакованную в конверт, который Павел привозил накануне — светло-бежевый, вязаный, на пуговицах, очень простой и без всяких бантов, он казался ему удивительно уютным. Особенно теперь, когда улыбающаяся Динь протягивала ему завёрнутую в него Аню.

Павел посмотрел внутрь и испуганно выдохнул:

— Боже, какая маленькая… Я понимал, что она крошечная, но чтобы настолько…

— И это она ещё наела почти полкило, — фыркнула жена, с нежностью глядя на спящую Аню. — Видел бы ты её две с половиной недели назад, когда мы сюда только попали! Она тогда похудела, как все новорожденные, и стала совсем похожа на лягушку.

— Хорошо, что я не видел, — улыбнулся Павел, и Динь засмеялась. И что это был за смех, Господи! Он звенел колокольчиками, переливался хрустальным ручейком, вспыхивал ярчайшим солнечным светом…

Это был смех его Динь. Его счастливой и любимой феи.

— Поедем? — спросила она негромко, перехватывая конверт с Аней поудобнее. — Честно говоря, безумно домой хочется. Месяц там не была.

— Понимаю, — сказал Павел мягко. — Мы с Кнопой соскучились.

Динь промолчала, но он заметил, что её взгляд вдруг вспыхнул и рассыпался сотнями маленьких радостных искорок, осев на щеках румянцем из звёздной пыли.