Ты меня предал

15

«Ну что, поздравляю тебя, Пашка-дурашка, — пришло в тот вечер сообщение от Алисы. — Ты почти на законном основании прописался в Динкиной квартире. Это успех!»

Павел бы улыбнулся, если бы не пребывал в абсолютном шоке. Он до сих пор не мог переварить предложение Динь остаться жить с ней. Да, временно. Но ещё несколько месяцев назад он был уверен, что она не предложит ничего подобного, даже если он будет валяться у неё в ногах с кровавой раной в боку. И особенно уверился в этом, когда узнал про удалённые фотографии.

«Ты меня повысила. В прошлый раз я был *банашкой, а теперь всего лишь дурашка. Прогресс».

«Не говори, растёшь на глазах! Ещё немного, и станешь Пашкой-дурачком, а потом, глядишь, и просто Пашкой. Давай, не подведи».

Надо же, кажется, Алиса за него болеет.

«Может, тогда дашь мне какой-нибудь совет?»

«Ты и без меня отлично справляешься, просто продолжай в том же духе. Не лезь, о себе не напоминай лишний раз, слёзы не лей. И про УЗИ не спрашивай, дай Динке дозреть».

«Думаешь, она согласится взять меня с собой?» — быстро напечатал Павел, ощущая колоссальное волнение. Алисе можно верить, и если она скажет, что…

«Да».

Боже, неужели?..

Ещё неделя прошла у них в походах по врачам. Динь решила не заморачиваться с поездкой в клинику и за пару дней прошла всех необходимых специалистов в районной поликлинике. Павел ходил с ней, причём жена и не сопротивлялась особо — а он-то думал, будет возражать. Но она, по-видимому, поленилась тратить ресурс на его ослиное упрямство, поэтому просто поморщилась и махнула рукой.

Никто из врачей ничего тревожного у Динь не заметил, никто не рекомендовал кесарево, и жену это немного приободрило. Павел знал, что Динь отчаянно хотела рожать сама, без изнуряющих операций — она слишком хорошо знала, что такое операции, и повторять не желала, — но при этом считала, что вряд ли ей настолько повезёт. В глубине души Павел тоже так думал, но жене не признался бы в этом даже под страхом смерти. Он так же, как и раньше, старался быть для Динь точкой опоры. Вот только теперь это не приносило ему решительно никаких неудобств, не было ни отчаяния, ни желания повеситься. Может быть, потому что Динь наконец была беременна. А может, потому что Павел всё же нашёл собственную точку опоры: ею была любовь к жене. Всегда была, просто три с половиной года назад он забыл об этом, поддавшись отчаянию и тоске из-за вечных врачей и процедур. Но больше Павел такой ошибки ни за что не допустит.

Постепенно подошло время для следующего УЗИ, и он до последнего надеялся, что Динь разрешит пойти в клинику с ней, но она промолчала. И Павел тоже промолчал, хотя скрыть разочарованный взгляд, кажется, не смог.

Я решила не приглашать бывшего мужа с собой к врачу, потому что мой срок сейчас почти совпадал со сроком, на котором родилась его дочь. Мне показалось, что подобное ни к чему, это попахивало плохой приметой. Хотя на самом деле я уже почти дозрела до того, чтобы разрешить Павлу сопровождать меня на УЗИ. Причиной было его поведение за всё то время, что он жил у меня — а это без малого полторы недели. Оно было идеальным. Я опасалась, что Павел как-то воспользуется моей слабостью, попытается надавить на жалость, заведёт разговор о прошлом или вообще в постель полезет. Но ничего подобного не произошло. Бывший муж безропотно спал на диване в гостиной, хотя тот был ему явно коротковат, и не канючил: «Динь, пусти меня к себе, я буду ютиться на краешке, а то не высыпаюсь же!» Нет, Павел молчал. И вообще я его практически не видела и не слышала. А когда видела или слышала, то он старался быстренько убраться подальше и никогда не пытался наладить диалог. Он вёл себя, как квартирант с хозяйкой помещения, и меня это устраивало.

За пару дней до очередного УЗИ Павел вновь принёс пачки с уколами, четыре штуки. До этого он написал мне в мессенджер, что чуть задержится и приедет позже, но я и подумать не могла, что бывший муж опять метнётся покупать моё лекарство. И если бы не это, я бы даже не сомневалась, что Павла не стоит брать с собой в клинику. Но… и его поведение в последнее время — хотя кого я обманываю, он всю мою беременность вёл себя идеально, — и вот эти хлопоты по покупке уколов — всё меня смущало и заставляло сомневаться в принятом решении. И если бы речь шла не о 24–25 неделях беременности… Да, тогда я бы однозначно растаяла. Но, вспоминая то, что случилось с дочерью Павла, решительно качала головой — нет, подожду до следующего раза. Так всем будет проще.

Во время УЗИ я убедилась в том, что приняла правильное решение, ведь моя малышка весила почти столько же, сколько новорожденная дочь Павла — 660 граммов. Ни к чему бывшему мужу вспоминать о подобном в связке с моим ребёнком.

— Кровотоки стали лучше, — кивнул Игорь Евгеньевич, и я широко улыбнулась. — Но, Дина, расслабляться и радоваться не спешите — чем крупнее ребёнок, тем больше нагрузка на организм матери. Продолжаем уколы, и на днях опять сдайте кровь и мочу, посмотрим, что там у вас по анализам. Вы уже решили, где будете рожать?

— Рожать? — переспросила я с недоумением. Мне по-прежнему казалось, что впереди ещё целая бесконечность.

— Поговорите с Ириной Сергеевной, — понимающе улыбнулся Игорь Евгеньевич. — Я тоже могу посоветовать вам врача, но думаю, будет справедливо, если этим займётся она. Тем более, что наши контакты совпадают почти полностью. И не затягивайте с этим, оглянуться не успеете, как начнётся третий триместр. Всего-то месяц остался.

Третий триместр. Обалдеть можно. Я до сих пор не могла до конца поверить, что вообще беременна, а уже и третий триместр на носу. И роды. С ума сойти!

Павел ждал меня не в машине, а на скамейке в коридоре — я сама разрешила. Несмотря на то, что май был в самом разгаре и ждать в автомобиле сейчас было легче, чем зимой, я ответила «да» на вопрос Павла, можно ли подождать меня внутри клиники, а не снаружи. После всех его стараний подумалось, что он заслужил хотя бы немного комфорта.

— Всё в порядке, — сказала я, подходя к бывшему мужу, и его лицо сразу расслабилось, перестав быть тревожным. — Можно уходить.

Уже на улице Павел поинтересовался, открывая машину:

— Всё-таки девочка? Игорь Евгеньевич не передумал?

— Не передумал, — хмыкнула я и уже открыла рот, чтобы спросить: «А ты хочешь мальчика?» — но почти тут же его захлопнула.

Дина-а-а… Какая разница, кого там хочет Павел? Это в любом случае не его ребёнок. Только мой.

А ведь когда-то я так мечтала именно о его ребёнке. Представляла, как сделаю тест, увижу две полоски и побегу показывать их Павлу. И как мы будем обниматься и радоваться этому чуду — вместе.

А в итоге… никакой совместной радости, одна только горечь и пустота.

— Тирамису хочу, — пробурчала я, чтобы отвлечься, и закрыла глаза, откидываясь на сиденье. Жаль, что Павел не продал эту машину, мне было бы легче. Наверное.

— Давай купим.

— Нельзя, там алкоголь.

— А-а-а, точно, — протянул бывший муж, а потом неожиданно предложил: — Тогда давай купим ингредиенты, я сделаю безалкогольное тирамису. Будешь?

Я покачала головой. Настроение стремительно падало в бездну. Точно гормоны, ведь никаких причин для этого не было, даже наоборот. Малышка в порядке и растёт, кровотоки лучше, мне бы радоваться, а я вместо этого унываю. Потому что просто не могу перестать думать о ребёнке Павла. Бедная девочка!

— А почему ты назвал свою дочь Соней? — вырвалось вдруг у меня, и бывший муж от неожиданности вздрогнул и, кажется, дал по тормозам. Я резко распахнула глаза, покосилась на Павла — он напряжённо сжимал руль, и щека его нервно дёргалась.

— Не я называл, — сказал он тихо и тут же продолжил, но уже громче: — Динь, не думай об этом, пожалуйста. Думай о хорошем. Может, мне музыку включить? Весёлую.

— Надежду Бабкину врубай, — съязвила я, отчего-то разозлившись. — Веселее не бывает.

Вот и что со мной? Точно же гормоны. Я три с лишним года жила с мыслью, что у Павла есть ребёнок не от меня, так какого рожна бешусь сейчас? Что изменилось-то? Да, раньше я не знала, что его дочь умерла, но это в сущности ничего не меняет. Всё равно была какая-то дивчина, на которую он залез и которую, наверное, любил, а потом они расстались, не выдержав жизненных испытаний. В общем-то, практически то же самое у Павла произошло со мной. Получается, сначала он предал меня, а потом эту девушку, мать его ребёнка.

Или всё было совсем не так? И ведь не спросишь. Не хочу я это обсуждать — больно. И думать бы не хотела, но вот не получается.

А Павел между тем проигнорировал мою язвительность и включил радио. Пели что-то попсово-глупое, но ничего — и такое сойдёт.

До дома мы доехали в полном молчании. Павел сразу ушёл гулять с Кнопой, а я, переодевшись, решила прилечь хотя бы ненадолго и заснула. Проснулась через пару часов, вышла из спальни, покосилась в сторону гостиной — свет горел, значит, Павел дома. Прошла на кухню… и застыла, ошеломлённо хлопая глазами.

К букетам от Павла я уже привыкла, но это был не совсем букет — целая корзина с цветами. Белыми и синими. Белыми были розы, а синими… я не помнила название этих цветов — кажется, гиацинты? В любом случае корзина выглядела волшебно. Словно прямиком из сказки, или со свадьбы какой-нибудь принцессы.

А рядом с ней лежал маленький тканевый мешочек. Я осторожно развязала тесемки, открыла — и вздохнула, доставая оттуда крошечный чепчик на новорожденную девочку. Беленький, с нарисованным в центре плюшевым мишкой и милыми ушками по бокам.

— Ты уже встала? — раздался позади спокойный голос Павла. — Будешь ужинать?

Я сглотнула и развернулась к бывшему мужу, чувствуя, что непроизвольно начинаю плакать. Павел вздохнул и, подойдя ближе, ласково провёл ладонью по моим мокрым щекам.

— Это гормональное, Динь, — сказал он мягко. — Все эти скачки настроения. Я знаешь, что подумал… тирамису тебе нельзя, но ведь «Три шоколада» ты тоже любишь? Я купил. После ужина чай попьём?

Я кивнула, прижимая к себе чепчик для моей девочки.

Первая вещь моего ребёнка… И, несмотря ни на что, я была рада, что её купил именно Павел.

Раньше он только слышал об особенностях поведения беременных, но теперь убедился в этом на собственной шкуре — настроение у Динь скакало туда-сюда раз по десять на дню. И сентиментальная она стала донельзя, могла заплакать от умиления на улице, увидев щенка, котёнка или родителей с маленьким ребёнком. И раздражительная сверх меры, могла вспыхнуть из-за какой-нибудь мелочи вроде забытой на столе грязной чашки. Чтобы Динь ворчала из-за подобного раньше? Павел такого не помнил. Его жена всегда была уравновешенной, иначе она просто не выдержала бы всего, что свалилось на неё по жизни. А теперь вот он был вынужден буквально ходить на цыпочках, опасаясь сделать что-нибудь не так — вдруг рассердится и выгонит? Пока Динь не вспоминала об их уговоре, что Павел поживёт у неё временно, но он не сомневался, что обязательно вспомнит, если он оплошает. Поэтому старался, как мог. И усталость от этих стараний, конечно, была, но только физическая, не моральная.

Как говорил Сергей Аркадьевич, сеансы с которым теперь были гораздо реже — просто не было необходимости к нему обращаться, приступами отчаяния и безысходности Павла давно не накрывало, — он просто обрёл смысл существования. Теперь бы не скатиться обратно в бессмысленность, если Динь всё же однажды примет окончательное решение и выгонит его.

Даже на работе заметили, что Павел воспрял духом, правда, никто, кроме Вики Огневой, не знал, что он пытается вернуться к бывшей жене. Иногда главный ворчал — всё же из-за Динь Павлу порой приходилось отпрашиваться с работы, — но за прошлые заслуги пока прощал, только косился с недоумением. Впрочем, не он один. Всем коллегам, знающим Павла уже больше десяти лет, хотелось выяснить, что происходит в его жизни, кто-то даже пытался осторожно расспросить, но успеха не добился. Павел молчал, опасаясь спугнуть… что? Удачу? Сложно было сказать, учитывая его прошлые косяки и непостоянное настроение Динь. Но что-то определённо менялось… и кажется, всё-таки к лучшему.

Они с женой даже стали чаще ужинать вместе, хотя она почти всегда молчала и потом сразу убегала к себе.

Это был вечер накануне очередной поездки в клинику — у Динь шла 27 неделя. Часом ранее Павел привёз очередные пачки с лекарством, на этот раз пять штук, а заодно и хорошую новость, что скоро приключения с поставками закончатся и можно будет покупать всё в ближайшей аптеке, а не мотаться за город. Динь обрадовалась, посветлела лицом и даже улыбнулась Павлу. Несмотря на то, что она относилась к нему сейчас гораздо мягче, улыбалась всё-таки редко.

— Завтра пойдёшь со мной на УЗИ, — неожиданно сказала жена, глядя не на него, а в свою пустую чашку из-под чая. — Теперь можно.

— Теперь?.. — удивился Павел и сразу прикусил язык: не надо было уточнять. А вдруг передумает?

Сердце колотилось, как шальное. Неужели он всё-таки сможет увидеть их с Динь девочку?.. Павел с самого начала воспринимал этого ребёнка, как своего — но жене, понятное дело, ничего не говорил, опасаясь раздражать.

— Не хотела в прошлый раз, потому что срок был почти 24 недели.

Он не сразу понял, о чём говорит Динь. Точнее, о ком. А когда понял…

Господи, сколько ещё эта тема будет всплывать? Каждый раз, когда Динь заговаривала о Соне, Павел дёргался, не зная, стоит ли говорить, что эта девочка не была его дочерью? В итоге молчал, опасаясь, что это признание потянет за собой ещё миллион объяснений, и Динь разнервничается. В конце концов, к мысли о том, что у него был ребёнок, она уже привыкла. А вот ко всему остальному…

— Ясно, — выдавил Павел и решил сменить тему. — Так ты выбрала врача и роддом?

Жена сразу отвлеклась и принялась рассказывать, о чём договорилась с Ириной Сергеевной. Пока, впрочем, ни о чём конкретном — узнав, в каком роддоме хочет рожать Динь, врач дала контакты акушера-гинеколога, с которой нужно было связаться после 30 недели беременности.

— Даже не верится, что я почти добралась до третьего триместра, — пробормотала в этот момент жена задумчиво, и Павел даже чуть улыбнулся — живот у Динь скоро на нос полезет, а ей всё не верится. Впрочем, наверное, и когда ребёнок уже начнёт носиться по квартире, она по-прежнему иногда будет сомневаться, что спустя десять лет всё-таки справилась.

Ребёнок… Позволит ли Динь быть отцом этому ребёнку? Ничего на свете Павел не хотел сильнее, чем остаться здесь, рядом с его родными девочками.

На следующий день жена с самого утра была особенно молчалива и задумчива, как всегда бывало, когда ей делали УЗИ. Она была сосредоточена на себе, своих мыслях и внутренних ощущениях, и Павел невольно любовался ею.

— Сильно она уже пинается? — поинтересовался он, заметив, как Динь положила ладонь на свой хорошенький животик, обтянутый светло-лазурным хлопком платья. Пару месяцев назад жена окончательно перебралась из брюк в платья и юбки, и Павлу это очень нравилось. Такая она была милая во всём этом, ещё и с животиком, который постоянно рос, и Павлу доставляло удовольствие наблюдать за этими изменениями. Он помнил, как один его коллега жаловался во время беременности жены, что она стала ужасно круглая, как шарик — ни обнять, ни подойти, — и теперь диву давался на те давние слова. Павел не уставал смотреть на Динь, подмечать, как она меняется, становится шире, мягче, плавнее…

И как же безумно ему хотелось её обнять. Как же хотелось, Господи…

— Си-ильно, — протянула Динь, улыбнувшись, и погладила живот. — Активная она у меня. Футболисткой будет.

С языка едва не слетел вопрос: «А можно мне потрогать?» — но в последний момент Павел сдержался. Только нарываться ему сейчас и не хватает, ещё и перед УЗИ…

Он молча помог Динь выбраться из машины и еле слышно вздохнул, когда она не стала цепляться за его локоть, а пошла в клинику сама, медленно и плавно, с достоинством — он иногда видел такую походку у других беременных. Эти женщины не шли, а почти носили себя, как величайшую драгоценность, и Павлу было тепло и приятно смотреть на такую Динь.

Игорь Евгеньевич принял их почти сразу. Кивнул и пожал руку Павлу, никак не прокомментировав его неожиданное появление в кабинете, хотя наверняка был в курсе, кем он приходится Динь, хотя бы частично. И Павлу даже показалось, что пожилой врач немного обрадовался, когда Динь вошла в кабинет не одна и поинтересовалась, можно ли ещё один человек посмотрит на её малышку.

Так и сказала — ещё один человек и её малышка. Всё это было объяснимо и ожидаемо, но неприятно, хотя Павел, конечно, не подал виду.

Но как только Динь легла на кушетку, задрала платье и Игорь Евгеньевич начал водить датчиком по её животу, все неприятные ощущения схлынули. Павел сидел на стуле рядом с кушеткой, позади врача, и ему оказалось прекрасно видно всё, что отображалось на экране.

А отображалось там… чудо. Самое настоящее чудо. Маленькое, забавное, с крошечными ручками и ножками. Чудо вертелось, махало ладошками — словно кувыркалось в пространстве, заполненном чем-то чёрно-серым. И у этого чуда билось сердечко… Павел даже видел пульсацию на экране…

— Смотрите-ка, палец в рот засунула, — засмеялся Игорь Евгеньевич, и Павел сглотнул — слёзы подступали к глазам. — Глядите, Дина!

Жена рассмеялась, свободно и счастливо — и Боже, как давно он не слышал у неё такого чудесного смеха. В её жизнь пришло чудо — и вернулся этот смех, тот самый, из их далёкой юности.

— А кровотоки-то в порядке у вас, — сказал вдруг врач, и Динь охнула.

— Правда?!

— Сейчас, погодите, ещё пуповину на всякий случай посмотрю вот здесь… Да, нормальные значения. Но уколы, конечно, продолжаем, и не расслабляемся, хорошо? Я говорил вам, нагрузка увеличивается, всё может вернуться.

— Да-да, конечно, — закивала Динь, поблескивая влажными глазами. В них плескалось столько радости, что Павел едва удержал себя от стремления немедленно слететь со стула и обнять жену. — А как… она растёт?

— Отлично растёт, почти килограмм уже, большая мадмуазель, — хмыкнул врач, улыбнувшись Динь. — Сейчас снимки вам распечатаю вдобавок к протоколу. Для коллекции.

Впервые в жизни мне казалось, что у меня выросли крылья. Даже после первого УЗИ такого не было, тогда тревога о дальнейшей судьбе малыша всё же прибивала к земле, а теперь…

Безусловно — впереди ещё больше трёх месяцев. Однако и позади уже много, очень много, особенно если учитывать мою почти бесконечную историю лечения. И кровотоки наконец в порядке! И моя малышка уже килограмм!

Господи, спасибо, спасибо!!!

В машину Павла я садилась, улыбаясь, наверное, какой-то полубезумной улыбкой, и со слезами на глазах. Выпрямилась на сиденье, положив на колени снимки, коснулась пальцами места, где виднелась ручка моей малышки, лобик и аккуратный носик пимпочкой. Детка моя, родная, золотая, самая любимая, как же долго я тебя ждала!..

— Динь… — произнёс Павел тихо, и я подняла голову, посмотрев на бывшего мужа. Вокруг всё расплывалось, и я плохо видела Павла — слёзы текли из глаз, оставляя на щеках влажные дорожки, попадали в уголки губ, и во рту был солёный привкус, который вопреки всему чудился мне сладким. Сладким, как моё счастье. — Спасибо тебе, моя любимая фея. Не плачь…

Павел качнулся вперёд, протянул руку, стирая ладонью слёзы, и я всхлипнула — таким невыносимо родным и знакомым был этот жест. Сколько раз он делал это, когда я плакала, но не от счастья, а от отчаяния? Сколько раз утешал и поддерживал, заставляя верить в себя, в нас? На самом деле если бы не он, я бы сломалась раньше… Даже потом, когда Павел ушёл, бросив меня, словно надоевшую игрушку, я порой вспоминала, что он говорил мне в минуты горьких разочарований — и успокаивалась. Несмотря ни на что, воспоминания о нашем взаимопонимании в такие минуты продолжали поддерживать меня и после развода. Я даже иногда немного злилась на себя, но в итоге махнула рукой — слишком многое в жизни было связано у меня с Пашей, до конца всё равно не выжечь, не вытравить. Да и надо ли?

Услышав мой всхлип, бывший муж вздохнул и придвинулся ещё ближе, обхватывая ладонями моё лицо.

— Динь…

Я облизнула солёные губы, не зная, что хочу сказать, но и не успела — Павел неожиданно накрыл их поцелуем, мягким и нежным, утешающим. Как раньше, когда мы…

Опустил руку вниз, положил ладонь на живот… и я вздрогнула, ощутив, как малышка пнулась точно в это место. Павел тоже вздрогнул и, простонав мне что-то в губы, углубил поцелуй, превращая его из тёплого в обжигающий, из нежного — в страстный. Я вновь всхлипнула, раскрывая губы и сама придвигаясь ближе, настолько близко, насколько могла, обхватывая руками шею Павла и проводя ладонями по коротким и жёстким волосам. Мне казалось, я почти забыла это ощущение под своими ладонями… но нет — не забыла.

Я не знаю, сколько времени это продолжалось. Павел гладил мой живот, иногда пробираясь и к груди, чтобы чуть сжать её, требовательно терзал губы — а я плавилась в его руках, не думая ни о чём плохом, не рассуждая, не сомневаясь… Мне просто было хорошо. Безумно хорошо. И хотелось большего.

И Павлу, кажется, тоже…

Постепенно его рука сползала всё ниже и ниже, пока не пробралась под подол и не отодвинула в сторону трусики. И только ощутив его пальцы там, я наконец опомнилась.

— Паш… — выдохнула, разрывая поцелуй и отодвигаясь назад, и охнула, когда бывший муж разочарованно застонал и попытался меня остановить. — Нет, не надо, мы вообще на парковке стоим, ты что…

Он сглотнул и согласно кивнул, как-то резко помрачнев. Из лица словно ушли краски, а из глаз пропал тот самый голодный блеск, который я хорошо знала и любила раньше.

Раньше… Вот именно — раньше. И когда мы уже выезжали с территории клиники, я поняла, отчего Павел расстроился.

Я ведь не захочу продолжения. Он просто застал меня врасплох, как в прошлый раз, но…

Это всего лишь поцелуй, и он ничего не значит.