Ты меня предал

12

В тот день, когда бывший муж уже вывел Кнопу и умчался, я отчего-то долго думала об этом разговоре.

Наверное, с его точки зрения — как и с точки зрения большинства людей — было странно думать, что ЭКО может хотеть сделать одинокая женщина. Я же не видела в этом ничего странного. Отношениями я уже наелась, и у меня не было желания искать какого-то мужика, строить с ним семью, притираться — хватило и брака с Павлом. А заводить любовника просто для секса… для подобного у меня неподходящий характер. Даже в молодости был неподходящий, а теперь, после тридцати, и подавно.

Приёмный ребёнок… я думала об этом. Мы с Павлом думали вместе и в итоге лет пять назад прошли школу приёмных родителей — просто на будущее, вдруг действительно не получится родить? Но взять малыша так и не решились. Школа здорово развеяла наши иллюзии насчёт ребёнка, которого мы обязательно будем любить, и который станет любить нас — увы, так бывает далеко не всегда. И на мой взгляд, для того, чтобы решиться на приёмного ребёнка, нужно до глубины души осознавать, что любовь здесь никто не гарантирует. Мне было сложно с этим смириться, и мы с Павлом отложили решение до времён, когда станет окончательно понятно, что ничего не получится. А после его ухода я поняла, что одна не справлюсь. И со своим-то будет трудно, а уж с приёмным…

Но я не исключала и этот вариант, просто решила сначала попробовать сделать ЭКО. Мне всё же хотелось получить именно своё продолжение. Когда-то я хотела, чтобы мой малыш был нашим с Павлом продолжением, но он с особой жестокостью убил эту мечту, и теперь я просто хотела ребёнка. Своего ребёнка.

В какой-то мере это желание стало для меня навязчивой идеей, я понимала это очень хорошо, но ничего не могла поделать. Я даже допускала, что Павел нашёл себе другую женщину именно по причине моей замороченности детьми… хотя он и сам хотел ребёнка, но у него-то в плане здоровья проблем не было. А я грузила его своими, всё рассказывала, показывала, советовалась… может, не надо было?

Я вздохнула и поморщилась. Что теперь гадать? Было и прошло. Я сама не захотела слушать Павла, когда он позвал меня в кафе после Нового года — понимала ведь, что бывший муж не только извиниться собирался, но и всё мне объяснить про те события, — вот и не надо возвращаться к этому вопросу даже мысленно.

Главным для меня сейчас был ребёнок, а ему подобные мысли на пользу точно не пойдут.

А на следующий день я вновь обнаружила на кухне розы и записку, от содержания которой слегка оторопела.

«С прошедшим 8 марта!» — было написано на листке бумаги, и я покосилась на календарь. С праздника прошло больше недели. Павел, конечно, болел, когда вся страна праздновала Всемирный женский день, но он поздравил меня в мессенджере, этого вполне хватило. А сейчас…

Да, скорее всего, это вновь были извинения. За вчерашний разговор про ЭКО. Видимо, бывший муж думал, что мне были неприятны его вопросы. На самом деле нет — скорее, безразличны.

А ведь если бы я выбрала не ЭКО, а обычный способ забеременеть, и нашла себе мужика, Павел в моей жизни не появился бы.

Эта мысль была неожиданно горькой, как просроченная шоколадная конфета…

Ещё неделя промелькнула быстро. Павла я старалась избегать, хотя однажды, когда он всё же подловил меня дома, приехав вечером позже, чем обычно, позволила ему поужинать после прогулки с Кнопой — уж слишком уставшим выглядел бывший муж. А когда Павел сидел на моей кухне и честно пытался есть, не уснув над тарелкой, даже думала предложить остаться на ночь — естественно, спать бы ему пришлось на диване, — но сдержалась. Нет уж, я и так слишком добрая.

А на следующий день, проснувшись утром, я лежала и с изумлением прислушивалась к себе, ощущая, как внизу живота что-то… шевелится. Переливается, щекочет, словно внутри меня ползает маленький червячок. Это было так удивительно и волшебно, что я непроизвольно начала широко и глупо улыбаться, чувствуя себя безумно, почти неприлично счастливой.

Это был первый раз, когда я ощутила, как шевелится мой ребёнок. Шестнадцатая неделя! Никогда не думала, что подобное случается настолько рано. Однако же…

Эйфория от новых приятных впечатлений не исчезла даже к вечеру. И в результате, когда Павел вошёл в квартиру, я метнулась ему навстречу вместе с взбудораженной Кнопой.

Бывший муж, уже схвативший шлейку и поводок, уставился на меня с недоумением, и поначалу оно было приправлено испугом, но затем он сменился облегчением.

— Динь?.. — осторожно протянул Павел, делая шаг ко мне.

Я давно перестала пресекать его попытки называть меня этим именем — просто устала с ним бороться, — но сейчас это тем более было не важно.

— Ты представляешь, она сегодня пошевелилась, — выдохнула я, ощущая, что вновь начинаю глупо улыбаться. — Точнее, она и раньше шевелилась, конечно, но я только сегодня впервые почувствовала это!

Павел окончательно расслабился и тоже улыбнулся, глядя на меня с теплом.

— Здорово, Динь. И на что это похоже?

Я прижала ладони к животу и прикрыла глаза, вспоминая.

— На пузырьки. Такие, знаешь, крохотные, которые бьются друг о друга, щекочут меня изнутри. Так чудесно! — Я открыла глаза и едва не отскочила на шаг назад — оказалось, что Павел за это время подошёл ко мне почти вплотную и теперь стоял совсем рядом, с улыбкой вглядываясь в лицо. С очень искренней и радостной улыбкой, от которой у меня замерло сердце и стало горячо в груди.

— Я так счастлив за тебя, Динь, — тихо сказал Павел и неожиданно, подняв руку, на мгновение коснулся кончиками пальцев моей щеки. И опустил ладонь прежде, чем я успела запротестовать или отпрянуть. — Господи, какая же ты красивая…

Я сглотнула, развернулась и поскорее убежала в комнату.

Весна всё сильнее вступала в свои права, а с ней расцветала и надежда, хотя для неё пока совершенно не было причин — Динь не шла на контакт, а если и позволяла себе мягкость по отношению к Павлу, то только из-за природной незлобивости и умения сочувствовать. Порой она позволяла ему ужинать с собой, но проходили эти ужины почти в полном молчании — Кнопа и то больше «говорила», иногда начиная тявкать, выпрашивая себе гостинец.

Но Павел всё равно надеялся. По крайней мере потому что Динь до сих пор ещё не прогнала его, а это что-то, да значило. И никак не прокомментировала ту его вольность, когда он позволил себе прикоснуться к её щеке, не отругала, не потребовала больше такого не делать, и это тоже воодушевляло.

Через неделю после того, как жена огорошила его известием о том, что впервые почувствовала шевеления ребёнка, настало время для новой поездки в клинику. Павел всегда подсознательно боялся этих поездок — впрочем, он понимал, что Динь тоже, — это шло ещё из прошлой жизни, точнее, из их брака, когда практически каждый визит к врачу заканчивался очередным разочарованием или плохими новостями. И ему сейчас стоило огромных усилий не показывать Динь свою тревогу и страх перед тем, что её чудо может внезапно закончиться.

Но и на этот раз всё обошлось, и жена выскочила из клиники, улыбаясь, как шальная. Почти как в тот вечер, когда рассказывала ему о шевелениях ребёнка.

— Она уже сто восемьдесят граммов! — выпалила, подойдя к машине, и протянула Павлу снимок. — Смотри, какая красавица!

Сто восемьдесят граммов… Боже, какая маленькая. И действительно красавица. Удивительно, но Павел и правда поймал себя на мысли, что замечает, как растёт эта крошечная девочка — в прошлый раз на снимке она была всё же чуточку меньше.

— Красавица, — подтвердил Павел, улыбнувшись. — А ты уже думала об имени?

Динь пожала плечами и, забрав снимок, ответила:

— Пока нет. Я… — Она поколебалась, словно не зная, следует ли откровенничать, но всё же ответила: — Я боюсь. Опасаюсь, что как только выберу ей имя, всё закончится. Буду думать после тридцатой недели.

— Почему именно после тридцатой? — удивился Павел. Он помнил, что врачи научились спасать недоношенных детей от двадцатой недели. Конечно, не всех, но многих.

— Не знаю. Что-то психологическое, наверное. Поехали?

— Да, конечно, — кивнул он, решив больше не говорить на эту тему. Он понимал Динь, но вовсе не из-за смерти Сони, а из-за того, что случалось в их совместном прошлом. Слишком много разочарований. Теперь хотелось как можно дольше дуть на воду.

На обратном пути жена молчала — впрочем, как и всегда, — и Павел поневоле погрузился в воспоминания. Всё же сложно, глядя на снимки одной не рождённой девочки, не вспомнить про другую. Да, рождённую, но…

После ухода от Динь Павел жил у матери. Любовь Андреевна тоже не знала всей правды о случившемся между сыном и невесткой — Павел сказал только, что изменил жене и ушёл, потому что «любовница» забеременела. То, что он не считал Настю любовницей, уточнять не стал — решил, что ни к чему матери подобные знания, она и так думает о нём чёрт знает что. Может, и зря тогда не рассказал — вдруг она бы подсказала, как выпутаться из этой дурной истории? Хотя… что она могла подсказать, если он сам умудрился всё просрать?

В то время Павел начал и пить, и курить в попытке спастись от абсолютного ощущения безысходности, которое периодически накрывало его, как колпаком, не давая доступа воздуху. Чувства действительно были очень похожими — и каждый раз, когда Павел прокручивал в голове случившееся, ему вдруг начинало не хватать дыхания. В груди болело, и он даже подумывал проверить сердце… и да, совсем не догадался, что болезнь вовсе не физическая, а ментальная.

По-настоящему спасала только работа, в которую Павел погрузился с головой, как в прорубь нырнул. Только она отвлекала от мрачных мыслей и отвратительного настроения, которое особенно наваливалось на него по вечерам и ночами. Иногда Павел подолгу не мог уснуть, ворочался с бока на бок, вздыхал, морщился и тёр лицо. От стыда оно постоянно горело.

— Ты собираешься на ней жениться? — спросила Любовь Андреевна однажды вечером, когда Павел мрачно курил на балконе её квартиры спустя пару недель после ухода от Динь. Мать терпеть не могла курильщиков, и каждый раз, когда он коптил небо, кривилась и демонстративно уходила. А теперь стояла рядом и ожидала ответа.

— На ком?

— На этой своей любовнице.

Настя… Павел заставил её уволиться из клиники. Просто сказал, чтобы сваливала и занималась чем хочет, а он будет давать ей на жизнь сумму, равную её зарплате. Так было лучше, чем видеть эту подлую девку каждый день. Павел серьёзно опасался, что однажды не выдержит и просто придушит её.

Отцовство он собирался признать, участвовать в жизни ребёнка… Вот на это Павел никак не мог решиться. С одной стороны, ребёнок не виноват, а с другой — это же придётся общаться и с Настей. Может, проще откупиться от неё?

Хотя на самом деле Павлу хотелось общаться со своим малышом. Но он мечтал о ребёнке от Динь — они вместе мечтали — а забеременела от него Настя. И это… убивало.

— Нет, не собираюсь, — всё же ответил матери, затушив сигарету. Повернулся и продолжил, усмехнувшись: — Ей это нафиг не сдалось, нужны только мои деньги. Вот деньгами и буду её поддерживать.

— А ребёнок? — нахмурилась Любовь Андреевна.

— Ребёнок… — вздохнул Павел, качнув головой. — Посмотрим. Решу, когда родится. Если вообще родится, а то у его мамочки такой беспечный ветер в голове…

Эти слова оказались в итоге пророческими.

Как выяснилось впоследствии, Настя вела не слишком праведный образ жизни. Пренебрегала посещениями врачей — за двадцать четыре недели она была в консультации лишь дважды, — не сдавала анализы, ходила по ночным клубам на здоровенных каблучищах. Только что не пила и не употребляла дурь, но и того, что она делала, оказалось достаточно.

И однажды ночью Павла разбудил внезапный звонок.

— Алло? — прохрипел он в трубку, силясь продрать глаза. Даже не посмотрел, кто звонит, просто схватил телефон.

— Паш, я рожаю…

Несколько секунд Павел не мог сообразить, кто это говорит и о каких родах идёт речь, он же стоматолог. А вспомнив, выругался.

— Твою… У тебя какой срок?!

— Двадцать четыре недели… — провыла в трубку эта бестолочь. На заднем плане слышалась громкая ритмичная музыка. — Я упала тут, в клубе… И воды отошли… Мне скорую вызвали…

Павел потёр ладонями лицо. Спать хотелось просто зверски, ещё и утром на работу, но бросить Настю в такой ситуации он не мог. Даже несмотря на то, что не чувствовал к ней абсолютно ничего положительного. Это же надо: попёрлась в какой-то клуб посреди ночи, беременная! Совсем на голову больная!

— Напиши или позвони, в какой роддом тебя повезут, я тоже подъеду, — буркнул он мрачно. — Всё, пошёл одеваться.

Телефон пиликнул пришедшим сообщением через десять минут, когда Павел уже выходил из квартиры, оставив матери записку на кухонном столе — решил не будить.

А ещё через несколько часов он, сидя в приёмном покое роддома, узнал, что у него родилась дочь весом шестьсот грамм и ростом… двадцать девять сантиметров.

Такие сухие слова, написанные на карточке, сфотографированной и присланной Павлу Настей — но сколько за ними было боли. Бессонных ночей, тревог и злости. На себя, что не проследил за Настей, на неё — за то, что слишком беспечно относилась к беременности, считая, что уж у неё-то точно всё будет в порядке, на врачей, которые не могли сотворить чудо и спасти заведомо обречённого ребёнка.

Павел видел Соню лишь однажды — крошечная, красно-синяя, вся в датчиках и с трубочкой в носу, она произвела на него неизгладимое впечатление. Как же ему было жаль её, ни в чём не виноватую, но заранее нелюбимую — и им самим, и Настей. Павел был уверен, что она оставила ребёнка только для того, чтобы сосать из него деньги, иначе вела бы себя по-другому. По крайней мере до родов.

После родов Настю как подменили. Она бегала к Соне в перинатальный центр каждый день, как на работу, переживала, трясла врачей, плакала. За две недели Настя умудрилась постареть на несколько лет, потерять половину волос и превратиться из холёной красотки в замученную несчастную девушку, которую Павел уже просто не мог ненавидеть. Хотя и сочувствовать, понимая, что она сама виновата, он тоже не мог.

— Знаешь, я всё-таки не буду брать грех на душу, — сказала Настя в тот вечер, когда позвонила Павлу сообщить, что Соня умерла. — И так уже… Наверное, из-за этого всё так и случилось, что я неправильно себя вела изначально.

«Само собой», — хотелось сказать Павлу, но он промолчал. Слишком горько звучал голос Насти. Удивительно, что так бывает, но она умудрилась полюбить собственного ребёнка только после его рождения.

— Соня — не твоя дочь, — огорошила вдруг Павла Настя, и он моментально забыл о жалости. Похолодел, покрылся ледяным потом и проскрипел в трубку, как простуженный старик:

— Что?..

— Соня — не твоя дочь, — повторила Настя и неожиданно разрыдалась. — Прости, я… Меня бросил парень, а тут так удачно, корпоратив… Я была беременна от него, это он не предохранялся, а ты… презерватив был целый! Я сказала, что от тебя, потому что у него-то денег не было! Подумала — а вдруг выгорит хоть что-то… Прости, прости, пожалуйста!

Павел молчал, слушая извинения Насти.

В его душе словно кружился пепел. Всё сожжено, всё потеряно… А всё почему?

Потому что Настя — шваль. А он — идиот. Поверил, не подумал, что о таком можно врать…

— Не звони мне больше, — выдохнул Павел резко и бросил трубку.

В тот вечер он вновь начал пить…

Вместе со сроком моей беременности увеличивался и страх её потерять, хотя раньше мне казалось — куда уж сильнее? Я и так постоянно чувствовала дичайшее напряжение оттого, что в глубине души считала: всё в итоге будет так же, как и всегда, то есть — плохо. Десять лет безуспешных попыток наложили определённый отпечаток на мою личность, да. Наверное, этот момент нужно было проработать с психологом ещё до беременности, но я по-прежнему не могла себя заставить делиться личным с незнакомым человеком. И боролась со своими страхами сама.

Как ни странно, но делать это мне помогал Павел. И во время нашего брака, и теперь. Хотя я не очень хорошо понимала, как именно это работает сейчас. Возможно, привычка воспринимать мужа, точнее, бывшего мужа, как опору и поддержку, шла из нашей совместной прошлой жизни, возможно, было и что-то ещё. Я предпочитала не анализировать. Но страх действительно отступал, когда я мельком видела спокойное лицо Павла. Или разбирала сумки с купленными им продуктами, гадая, какие вкусности он приобрёл на этот раз. Или натыкалась на цветы, оставленные в вазе на кухне. Теперь он покупал их мне постоянно, но не розы целыми букетами, а один или три цветка. Это были то герберы, то хризантемы, то безумно красивые лилии без запаха. Как только цветы начинали увядать, Павел выкидывал их и покупал новые.

Я ничего не говорила ему, ни «спасибо», ни «не делай этого больше». Просто не могла. Мне казалось, если стану обсуждать с ним его поступки, тут же начну и плакать, и переживать, и сильнее нервничать. Пусть лучше так… молча. Когда молчишь, можно сделать вид, что ничего особенного не происходит.

Но мне было приятно. Несмотря ни на что.

Вот так, постепенно, я приближалась к экватору своей беременности, а заодно и ко второму скринингу. Волновалась я перед ним уже чуть меньше, чем перед первым, но всё равно было не по себе. И пока серьёзный Павел вёз меня в клинику по вечернему городу, вовсю охваченному весной, я всё время молчала. И старалась думать о чём-то отвлечённом — например, о том, в какие сказочные пробки мы попадём на обратном пути, ведь я была записана на приём в шесть часов вечера. Или о том, что нужно немного обновить гардероб — после восемнадцатой недели живот как-то резко пошёл в рост, и в свою весеннюю куртку я уже почти не влезала.

— Удачи, — тихо сказал Павел, когда я выбиралась из его машины, крепко держась за его ладонь. Я кивнула и, больше никак не ответив, зашагала к зданию клиники.

Сегодня Игорь Евгеньевич долго вглядывался в монитор, чуть хмурясь и постоянно нажимая на кнопки, после чего из колонок начинали доноситься какие-то странные булькающие звуки. Просидев так с минуту, он развернулся ко мне и, отложив датчик УЗИ, серьёзно произнёс:

— Дина, послушайте меня внимательно.

Я сразу напряглась. Вряд ли подобным тоном сообщают что-то приятное.

— То, что я у вас сегодня обнаружил, часто случается с моими пациентками. Среди вас здоровых женщин нет, ещё и с учётом гормональной терапии… В общем, у вас нарушение кровотока в маточных артериях. Первая «а» степень. С ребёнком всё в порядке, кровоток пуповины в норме, не волнуйтесь.

После слов «с ребёнком всё в порядке» я немного расслабилась.

— А чем это грозит?

— Вы теперь будете идти у нас как пациентка с повышенном риском преэклампсии. Это возможные осложнения в дальнейшем течении беременности, риск преждевременных родов или прерывания. — Судя по всему, я резко побледнела, потому что Игорь Евгеньевич сжал мою руку и успокаивающим тоном произнёс: — Вот только не надо нервничать, Дина. Примерно половина моих пациенток с подобными нарушениями кровотока донашивают беременность без всяких лишних проблем. Вам нужно просто соблюдать рекомендации, а это вы умеете. Я в вас уверен.

— Я буду очень стараться! — заявила я горячо, и Игорь Евгеньевич улыбнулся.

Чуть позже, объясняя мне новые назначения, врач огорошил меня ещё одним «радостным» известием.

— Дина, вам необходимо будет делать уколы в живот. Каждый день, в одно и то же время. Начать лучше прямо сегодня, не дожидаясь анализов крови — я думаю, ничего необычного мы там не увидим, нарушения системы гемостаза у вас точно есть, судя по УЗИ. Вот только эти уколы сейчас сложно достать. Их прописывают не только беременным, и в данный момент проблемы с поставками. Через пару месяцев ситуация наверняка выправится, но ждать мы с вами не можем. Поэтому постарайтесь купить. Я напишу вам не одно название, а целый список из аналогов — покупайте то, что найдёте в продаже. Если не найдёте в течение трёх дней, приезжайте, я вам вызову скорую, ляжете в больницу. В больницах всё есть, будут вам колоть.

Я кивнула, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота, вызванная очередным витком сильнейшей паники. За десять лет лечения со мной чего только не случалось, но в подобной ситуации я оказалась впервые. Чтобы были проблемы с покупкой какого-то жизненно необходимого лекарства…

Я понятия не имела, как с этим справиться, смогу ли я найти в продаже то, что мне нужно?! Игорь Евгеньевич, конечно, сказал про больницу, но она ведь не на два месяца. Всё равно придётся искать.

Из клиники я вышла в смятенном состоянии. Паника уже ушла, остались только растерянность и непонимание того, что делать дальше. Ещё находясь в коридоре возле кабинета врача, я нашла в интернете сайт по наличию лекарств в аптеках, ввела по очереди все названия, выданные Игорем Евгеньевичем — и почти по каждому было ноль результатов. Где-то что-то вылезало, но за пределами города, в области. И нужно было сначала позвонить туда, узнать, точно ли там есть, или просто сайт не успели обновить.

— Динь? — Павел легко коснулся моего плеча и чуть потряс. — Что случилось?

Я потёрла ладонью засаднившие глаза. Хотелось позорно разрыдаться от бессилия. Но вместо этого я только поморщилась и, уставившись перед собой на парковку невидящим взглядом, как можно спокойнее ответила:

— У меня нарушен кровоток в матке. Чтобы не стало хуже, надо делать уколы. В живот. Но это лекарство сейчас почти не купить. И я…

— Динь! — Павел схватил меня за плечи и развернул лицом к себе. — Дай мне посмотреть все свои бумажки за сегодня. Где они?

— В сумке.

Я попыталась расстегнуть молнию, но пальцы не слушались, и Павел сделал это сам. Вытащил протокол УЗИ, снимки, назначения, рецепт на препарат. Всё внимательно посмотрел, достал из кармана куртки телефон и начал рыться уже в нём, ни слова мне не говоря. Продолжалось это минут пятнадцать, а затем бывший муж, кивнув, вернул все бумажки, предварительно их сфотографировав — кроме рецепта, его он мне не отдал, — засунул телефон обратно в карман и сказал, кинув на меня быстрый обеспокоенный взгляд:

— Сейчас поедем домой, я тебя оставлю, а сам уеду. Выведу Кнопу и уеду. Не волнуйся, я всё найду, куплю и вернусь. Как я понял, нужно как можно больше?

— Хотя бы на месяц… — пробормотала я, отчего-то испытывая щемящую надежду на лучшее.

— На месяц — значит, три пачки. Я постараюсь, Динь.

Мы вновь не разговаривали до самого дома. Я слишком нервничала, а Павел был слишком сосредоточен на чём-то другом. Быстро зашёл в квартиру, взял Кнопу, вышел и вернулся не через час-полтора, как обычно, а через двадцать минут. Я за это время едва успела принять быстрый душ и переодеться и как раз шла мимо входной двери на кухню, собираясь поужинать. Если бы не беременность, я бы наверняка не смогла есть на нервной почве, но чувство голода сейчас было сильнее любых переживаний.

— Ты… поедешь искать, да? — глупо поинтересовалась я, застыв посреди коридора. Смотрела, как Павел отстегивает поводок, снимает шлейку и вешает всё на свои места, и теребила пояс халата. Бывший муж проводил взглядом этот жест, кивнул и ушёл в ванную — мыть Кнопе лапы.

А я зачем-то осталась стоять в коридоре.

Когда из ванной выскочила Кнопа, а следом за ней через порог шагнул и Павел, я всё ещё находилась на том же месте, и он, увидев меня, вздохнул, а затем вдруг подошёл почти вплотную и осторожно обнял, погладив по голове.

— Не переживай, я всё куплю, обещаю.

— А если… — начала я со страхом в голосе, но Павел перебил меня резким:

— Нет, не надо «если». Я обязательно куплю, вернусь и сразу сделаем тебе этот укол. Не нервничай, спокойно поешь и ложись спать.

Я сглотнула, чувствуя, как Павел легко коснулся губами моего виска. Наверное, зря я позволила ему это сделать… но в то мгновение это показалось мне правильным. И я просто прошептала:

— Спасибо.