В прицеле «Азов»

Глава 10 НАКАНУНЕ ГЛАВНОГО УДАРА

Мариуполь, февраль 2022 г.

Максим Макарский шёл по улице Захисників України[33], направляясь в свой магазин. То есть магазин был, конечно, не его — он там подрабатывал в свободное от учёбы время. Студент экономико-правового факультета Мариупольского государственного университета не хотел сидеть у матери на шее. Тем более что их вуз опять перевели на "дистанционку" — только теперь уже не из-за эпидемии Ковид-19 (подумав об этом, Максим поморщился — с категоричностью молодости он считал, что слухи о страшной болезни сильно преувеличены), а по каким-то другим неясным причинам. Причины эти вслух обсуждать было запрещено, когда парень пытался что-то об этом узнать, ему недружелюбно цедили сквозь зубы: "Помалкивай". Вот он и помалкивал, но освободившееся время решил проводить с пользой. Устроился на работу в магазин, торгующий телефонами и компьютерной техникой, — один из немногих, ещё работающих.

С этим сейчас в городе было напряжённо — множество торговых точек открывалось и вскоре закрывалось обратно. Очевидно, новые "хозяева города" никак не могли поделить собственность. Но Максима это не очень-то беспокоило — у него были свои цели и планы на будущее. Он хотел накопить денег и уехать отсюда.

В Россию.

То, что в родном городе "ловить" нечего, он понял уже давно — ещё в четырнадцатом году. И тоже помалкивал, как и многие, но пренебрежительно морщился, видя, как устройство жизни в Мариуполе неуклонно скатывается в Средневековье, когда мелкие феодалы не могли поделить владения. И то добрые люди ему советовали морщиться не так откровенно и "сделать лицо попроще", а то как бы чего не вышло…

Подобная постановка вопроса раздражала — Максу было противно шарахаться от каждого собственного шага, вздоха и движения. Жизнь всё более походила на театр абсурда или на плохой роман, который и на антиутопию-то не дотягивал, а скорее походил на графоманские опыты недоучившегося писаки.

Максим с детства был "книжным мальчиком", любил фантастику, но не уходил с головой от окружающей жизни в книги, как можно было бы ожидать от подростка, склонного к максимализму, а наоборот, каждый прочитанный сюжет пытался подстроить к окружающей действительности, вертел в воображении так и эдак, пытаясь представить — а что тогда будет?

С приходом новой, откровенно нацистской власти даже это невинное увлечение настоятельно рекомендовалось держать при себе, тем более, большинство книг в его библиотеке были на русском языке. Однозначным преступлением это пока ещё не считали, но всё к тому шло. "451 по Фаренгейту"[34], — с ухмылкой думал Макс, сопоставляя окружающую действительность с любимым романом. Но действительность с каждым днём оборачивалась всё более уродливыми сторонами.

Каждый день сотрудников магазина проверяли на лояльность. Приходил либо сам владелец, либо присылал кого-то из своих людей с обязательным приветствием: "Слава Україні!" Ответить следовало соответствующим образом, но Максим и обязательное "героям слава" умел выплюнуть так, будто посылал этих самых героев в пешее эротическое путешествие. Вроде бы и придраться не к чему, но и… Парня окидывали подозрительным взглядом, но тот в ответ делал совершенно невозмутимое лицо.

С покупателями и начальством следовало говорить только на украинском, и Макс, знавший этот язык с детства и до сих пор относившийся к нему вполне нейтрально, уже не раз ловил себя на том, что его раздражает теперь само звучание украинской речи — тем более, в большинстве случаев, безграмотной, а началь-ника-"азовца" сотоварищи так и тянуло поправить, но хватало ума и выдержки не делать этого.

— Я тебя прошу, сынок, не нарывайся нигде, — говорила ему дома мать. — Ты у меня один, а что будет, если тебя заберут? Я не переживу…

Максим смотрел на неё и пытался вспомнить, когда она в последний раз улыбалась. А ведь были же такие времена! Мама отнюдь не была по натуре своей унылым забитым человеком — хоть и растила его одна (с отцом Макса развелась ещё в молодости), и посмеяться любила, и остроумно пошутить, и праздники дома у них были, и гостей она приглашала обязательно с детьми, чтобы маленькому Максиму не было скучно, и любовь к чтению именно она ему привила, и поговорить с ней можно было о многом, зная, что поймёт правильно…

А теперь Максим смотрел на родного человека и ощущал только острую, перехватывающую дыхание жалость. Жалость и желание защитить от этих… При одной мысли о них он сам почувствовал, как брезгливо морщится, и подумал, что, действительно, надо бы лучше следить за выражением лица. Но не мог он спокойно думать о тех, кто лишил его мать улыбки, превратил в согбенную, запуганную, постаревшую раньше времени, совершенно серую женщину неопределённого возраста, верящую "на всякий случай" каждой сплетне, а то мало ли что…

Мать работала экономистом на заводе "Азовсталь". С самого начала прихода новой власти рабочих и особенно административных служащих завода подвергли жёстким проверкам. Всю документацию требовали перевести на украинский язык. Это делалось быстро, в рекордно короткие сроки — сотрудники задерживались ради этого по вечерам, после рабочего дня. Тех, кто пытался возмущаться или хотя бы что-то возражать, потом не видели. Говорили, что они даже не вышли с территории завода. Куда делись — непонятно. За каждым сотрудником буквально по пятам ходили проверяющие — подслушивали разговоры, следили за каждым шагом. Везде — в рабочих кабинетах, на перерыве в столовой… "Такое впечатление, что даже в туалет за мной ходят, — шептались между собой сотрудницы матери. — Зайду в кабинку и невольно думаю: а вдруг там стена прозрачная, как в кино".

Понятно, что в такой обстановке работать было тяжело. Нервы у всех были на пределе. Мать приходила с работы уставшая, вымотанная не столько физически, сколько эмоционально. Максим прекрасно всё видел и понимал и с разговорами не лез. Ему самому благодаря молодости и природному оптимизму ещё удавалось сохранить присутствие духа. Но с каждым днём это становилось всё труднее. Он и сам приходил с работы злой и раздражённый. Часто забывал поесть, ложился на диван и молча смотрел в потолок без всяких мыслей. Уюта в домашние вечера это никак не прибавляло.

И сейчас Максим шёл на работу, окидывая мрачным взглядом недавно переименованную улицу Захисників України. Конечно, он прекрасно помнил, что ещё недавно она называлась улицей Георгия Жукова. И все остальные жители Мариуполя, как он догадывался, помнили это тоже. Но кто же станет сохранять имя Маршала Советского Союза, известного полководца и государственного деятеля, служившего при Сталине? Маршала Победы! Об этих воспоминаниях, а также обо всех неугодных исторических событиях и личностях теперь следовало молчать и делать вид, что ничего такого не было вообще. Учебники истории спешно переписывались, улицы переназывались.

"Оруэлл, "1984""[35], — вызывал в памяти Максим ассоциацию с очередным романом-антиутопией и криво усмехался. Как и герой этого романа, он сейчас делал вид, что со всем происходящим согласен. А в душе глубоко ненавидел пришедшую в их город абсурдную власть. По крайней мере, мысли читать они ещё не научились, поэтому думать он может о чём заблагорассудится. Да что там мысли! Они и книжки-то читать не умеют, поэтому и бесятся, и запрещают их. Максим подозревал, что дело тут даже не в русском языке, а в самом факте, что кто-то умнее их. Нет, надо уезжать из этой внезапно ожившей антиутопии и забирать отсюда мать — куда-то в нормальную жизнь, ведь есть же она! Должна быть.

Как он рассчитывал осуществить эти планы, Максим пока не знал — теперь и в Россию-то выехать проблема. Но его мозг работал в этом направлении постоянно, он вспоминал каких-то дальних родственников и знакомых их знакомых, которые могли бы ему помочь, думал, каким образом возможно с ними связаться и в каком ключе вести разговор. А как-то на днях однокурсник Серёга, с которым они иногда, несмотря на "дистанционку", собирались вместе, чтобы грызть гранит науки, вдруг заявил неожиданно:

— Париться сейчас нечего — надо сидеть и не дёргаться. Скоро Россия сама сюда придёт.

Максим несколько обалдел от неожиданности и удивления, что Серёга не боится вслух озвучивать такие крамольные мысли, и поддерживать тему на всякий случай не стал. Даже не выяснил, откуда у него такие сведения.

Место работы встретило Максима неожиданно. А может, наоборот, ожидаемо.

— Сегодня не работаем, — заявил ему управляющий. — Да и завтра, скорее всего, тоже. — И, понизив голос, добавил: — Наш-то смылся, по ходу. Сдаётся, приближается какой-то шухер. Так что иди-ка ты домой, парень, от греха подальше.

Максим не стал спорить, но его охватило отчаяние. Надо искать другую работу, а где ж её теперь найдёшь, при "каком-то шухере"? А ещё почему-то не к месту вспомнились Серёгины слова.

Мать была дома. Выглядела она растерянно.

— Отпустили всех с работы, — сообщила она Максу. — Даже не то чтобы отпустили, а отправили всех с завода, чуть ли не выпихнули. — Она пожала плечами. — Ну, завтра, вроде бы, сказали выходить, но не нравится мне всё это. Как бы без работы не остаться.

Макс, одолеваемый теми же мыслями, только глубоко вздохнул. В городе происходило что-то странное — он это чувствовал. На улицах стало встречаться всё больше "азовцев". То есть не то чтобы их раньше не было, но теперь они ходили буквально толпами и вели себя вызывающе. Сегодня в автобусе Максим чуть не поскандалил с хамоватым мужиком, ехавшим по удостоверению УВД — участника боевых действий. На таких пассажиров все поглядывали косо, но молчали. А этот персонаж, оттеснив плечом молодую мамашу с девчушкой в пушистой белой шапочке, плюхнулся перед ними на сидение и стал, громко чавкая, жевать купленный на остановке пирожок.

— Уступил бы место, — не смолчал Максим, красноречиво указывая глазами на мать с ребёнком.

— Топай себе по своим делам, — "воин света", даже не взглянув на Макса, махнул рукой с пирожком. Обычно Макс и впрямь старался не связываться, но тут будто занавес с глаз сдёрнули. И не только с глаз — с мыслей, чувств, восприятия — очень уж неприятно было чувствовать себя грязью под ногами у этого…

— Ты что, не слышал? — негромко, но чётко поинтересовался он. — Место ребёнку уступи.

— Ну что вы, не надо… — испуганно охнула молодая мамаша, прижимая к себе девочку, и это окончательно взбесило Макса. До каких же пор они все в своём городе будут бояться каждого шага — как какие-нибудь рабы, бояться поднять глаза на этих охамевших пришельцев, которых здесь совершенно не ждали!

Позже вспоминая это, Максим осознал, что случись этот эпизод несколькими месяцами — да даже несколькими днями раньше, не рискнул бы вступить в спор с опасным противником. Поступил бы, как поступали с некоторых пор все мариупольцы — просто благоразумно (а если сказать откровеннее, трусливо) отвёл бы глаза и сделал вид, что ничего не происходит. По-видимому, действительно, что-то изменилось даже в воздухе — он буквально кожей почувствовал приближение каких-то перемен. Нет, в городе отнюдь не стало безопасно, но уже будто не выдерживала, прорывалась плотина всеобщего молчания и терпения, как будто хлипкий мостик, по которому долгое время ездил тяжёлый транспорт и толпами ходили пешеходы, скрипел, но держался, а однажды вдруг сорвался и рухнул в реку.

По-видимому, остальные пассажиры почувствовали то же самое, потому что Макс не остался без поддержки, хотя совсем на неё не рассчитывал.

Вначале вокруг послышался недовольный шёпот, потом он перешёл в громкий ропот, а потом уже и в откровенные выкрики:

— Охамели совсем!..

— Герои хреновы…

— Давай плати за проезд, как все! Инвалид чи шо?

— Тут тебе не твой личный лимузин…

"Герой-освободитель", уже собравшийся было потолковать с Максом, как он это привык, явно растерялся и подавился пирожком, встретив такой неожиданный общественный натиск.

— Ну, нарвались, убогие! Я на вас донесу, куда следует, — пригрозил он, но даже угроза прозвучала как-то жалко. В ответ напирал всё тот же шквал народного гнева:

— Ну, давай, доноси! "Доносилка" не отвалится?! Каждого запомнишь?

— Доноси, сволочь! На весь город доноси!

— Та шо мы на него смотрим, люди! А ну, пошёл отсюда!

Автобус как раз остановился на очередной остановке, двери открылись, и благодарный народ, буквально подняв на руки, выбросил "героя" на улицу. Во всеобщей суматохе никто не заметил мужчину неприметной наружности, выскользнувшего вслед за ним. Ну, значит, человеку тоже выйти здесь надо…

Матери Максим о происшествии не рассказал. С неё и так довольно волнений.

Игорь "Философ" медленно отошёл от остановки, не теряя из виду опозоренного "воина света". Тот вначале не торопился — поднялся, громко матерясь, отряхнул куртку. Редкие прохожие обходили его стороной, ускоряли шаги, и Игорь, чтобы не быть слишком заметным, зашёл за угол ближайшего дома и сделал вид, что читает объявление на стене. Однако объявление неожиданно привлекло его внимание: "Объявляется набор подростков от 10 до 16 лет для обучения боевым искусствам. Занятия проводятся бесплатно. Адрес…"

Адрес был хорошо знаком Игорю — занятия, по всей видимости, проводились в стареньком ДК, который и при его жизни здесь, в Мариуполе, уже был довольно ветхим, и в нём не проводилось практически никаких мероприятий. Находился Дворец культуры как раз недалеко.

"Философ" снова покосился глазами на обиженного "героя", с позором выброшенного из автобуса. Тот уже, похоже, оклемался и бодрым шагом направлялся как раз по указанному в объявлении адресу. Сорвав объявление со стены, Игорь, стараясь быть незаметным, пошёл за ним.

И только немного погодя обратил внимание на одну странность — объявление было написано по-русски.

Район этот Игорь никогда не любил. Помнится, здесь жили родственники, и мать часто посылала его к ним с какими-то поручениями. И мальчишка почему-то всегда торопился быстрее покинуть этот район, хотя и не смог бы тогда найти слов, чтобы объяснить, чем он его угнетал.

Теперь смог бы. Здесь будто остановилось время. Жизнь здесь не неслась вперёд, а топталась на месте, как склерозная старушка. И в людях, живущих на этих улицах, казалось, тоже жизни не было. Они двигались, говорили какие-то обязательные слова, равнодушно спрашивали Игоря о здоровье матери и деда с бабушкой, но как-то чувствовалось, что им нет до всего этого дела. И вообще ни до чего дела нет — они просто коротают ненужные им дни своей жизни. Причём независимо от возраста.

Сейчас он шёл за "воином света", стараясь не упустить его из виду, но не забывал оглядываться по сторонам и чётко вспоминал те ощущения. Вокруг высились серые пятиэтажки, неприветливо чернея окнами, среди них пристроились какие-то унылые казённые здания. В детстве для Игоря было загадкой — для чего эти здания, какова их функция, что там происходит? Осталось это загадкой и теперь, с той лишь разницей, что ему уже это было совершенно неинтересно.

Тот, за кем он следил, вдруг резко свернул в сторону и исчез, а "Философ" обнаружил себя стоящим прямо напротив главного входа в унылый Дворец культуры с облупившимися стенами.

— Ну, что ж, посмотрим… — произнёс он вполголоса и дёрнул на себя тяжёлую дверь.

— Охамели совсем! — недавний пассажир автобуса напоминал теперь сопливого школьника, жалующегося учительнице на то, что ему дали книжкой по голове. Сидящий за тяжёлым дубовым столом бледный невыразительный человек с водянисто-серыми глазами смотрел на него, не скрывая презрения.

— А чего ты ожидал, собственно? Что они тебе аплодировать начнут?

— Не, ну не аплодировать… — Его собеседник заёрзал на стуле, у него явно были проблемы с выражением собственных мыслей. — Но они ж совсем страх потеряли, Коля! Ещё и пацан этот… Рыцарь хренов! Уступи, говорит, место ребёнку…

— Что за пацан? — Голос человека, сидящего за столом, которого звали Колей, был неизменно ровным, но в нём в этот момент промелькнул интерес.

— Та откуда я знаю? Пацан и пацан. Студент по виду…

— Студент, — задумчиво повторил невыразительный Коля. — Самая опасная публика… Да, Мишаня, не любят нас здесь, и это для тебя вроде новостью не являлось.

— Да, ну так ведь же ж…

— Молчали до сих пор? — решил не дожидаться Коля, пока его малограмотный собеседник найдёт и сложит в правильном порядке необходимые слова. — Да, молчали. А теперь вот не молчат. Потому что перемены чувствуют. Очень неприятные для нас перемены и очень скоро…

Он совершенно чисто изъяснялся по-русски, без какого-либо "суржика" и даже с характерным московским акцентом, но никто бы и не подумал его в этом упрекнуть. И тем более странным казалось, что наступление России, о котором ходили слухи, этот человек воспринимает, как наступление врагов. Казалось бы, опять же, если бы кто-то дал себе труд об этом задуматься.

— Население этого города — наши враги, Мишаня, — продолжал вещать голос с московским акцентом; — Они могут сколько угодно молчать, но о чём они думают, нам понятно. И церемониться с ними мы не будем. А вот они, — он поднял водянистые глаза куда-то наверх, откуда слышался топот ног — прямо над этим кабинетом размещался спортивный зал, — они пока ещё ни за кого. А мы делаем так, чтобы были за нас. Этим соплякам пока что можно вложить в голову всё, что угодно. И надо вложить то, что выгодно нам. Чтобы никаких там мятежных студентов в автобусах… Сечёшь?

Человек, вещавший с московским акцентом о "русскоязычных врагах" в многонациональном рабочем, торговом и портовом Мариуполе, имел высшее образование, окончил МГИМО. Но тем не менее руководствовался лозунгом: "Живу в России — ненавижу ее". А когда выдалась возможность примкнуть к украинским националистам, а по сути — к откровенным нацистам "Азова", принял решение незамедлительно. Непомерно раздутое эго не позволяло Николаю видеть в остальных русских собственных соотечественников. К "остальным русским" он испытывал только ненависть и презрение.

Мишаня кивнул обалдело — он всегда неуютно себя чувствовал, когда при нём много начинали рассуждать, потому что сам никогда не умел этого делать. Его собеседник поморщился, но тут же отвлёкся, переведя взгляд на дверь.

— Вам что?

— Я это… сына записать на единоборства… — В дверях нерешительно топтался упитанный гражданин интеллигентной наружности.

— "Философ" сообщает — нашёл какую-то школу единоборств для подростков, — командир обвёл группу внимательным взглядом. — Точнее, даже не школу, а просто занятия при местном Дворце культуры. Случайно, по объявлению.

"Старик" скривил тонкие губы — при большом воображении это можно было принять за ироничную улыбку.

— Вот уж поистине человек-аттракцион — ему обязательно надо влипнуть в какую-то историю, чтобы совершенно случайно выйти именно на то, что нужно.

Юлька "Пантера" затаила дыхание — она уже знала за "Философом" такую особенность. Её так и подмывало спросить, в какую именно историю влез Игорь на этот раз, но она помалкивала — командир и сам скажет, если сочтёт нужным. Важен прежде всего этот Дворец культуры, где проходят занятия с подростками. Мысленно она уже брала слово "занятия" в кавычки.

— Сейчас он отправился общаться с руководителем и тренерами под видом отца их будущего ученика. Держим с ним связь, в случае чего координаты докладываем командованию на "Большой земле".

Братья Погодины многозначительно переглянулись. Бескомпромиссным дончанам очень хотелось не докладывать руководству, а прямо сейчас пойти и расправиться с так называемыми "тренерами". Они уже почти не сомневались, что представляют собой эти занятия.

— Это может быть и не то, что мы думаем, — лицо командира вновь искривилось в ироничной ухмылке. — Хотя бы формально мы обязаны это проверить.

— Что тут ещё может быть, товарищ командир? — подал голос Димка-радист. — Ни о каких занятиях с детьми, кроме "Слава Украине", и думать не приходится. — И тут же скромно отступил назад: — Виноват.

— Вы правы, Дмитрий, — спокойно отреагировал на неуставное замечание "Старик", — но докладывать непроверенную информацию мы не можем. Сейчас всем оставаться на местах и ждать.

Юлька только хмыкнула. Оставаться на месте и ждать — её обычная работа. Ждать ради одного молниеносного действия — одного безошибочного выстрела. Ей не привыкать, в общем-то. Но почему именно сейчас спокойно усидеть особенно сложно?

Наверное, чувствовала — в эти дни их разведывательная работа подходит к кульминации. А вот второе направление — диверсионное… этот вид деятельности явно еще впереди.

Холл Дворца культуры был таким же, как и само здание — неуютным и каким-то заброшенным, будто сюда уже давно никто не приходил. Однако стоило "Философу" войти в помещение, как навстречу из темноты выдвинулась внушительная фигура в камуфляже.

— Куды?

Малость офигевший от неожиданности (хотя и чисто внешне, ведь разведчик обязан быть готов к любому повороту событий) Игорь не мог отвести взгляда от укороченного автомата АКС-74У в руках охранника. На рукаве, не скрываясь, выделялась нашивка батальона "Азов".

Хороши детские спортивные секции!

Рука уже непроизвольно тянулась к "Стечкину" на бедре, но Игорь сдержался и принял как можно более простоватый вид. Кстати, пистолет оставался его единственным оружием: в Мариуполе никого не удивишь нелегальным "короткостволом". Незаконно — это да, но на такие мелкие проступки обычно закрывали глаза. Нравы в приморском портовом городе царили волчьи…

— Так я… той… — произнёс он нерешительно, копируя интонацию и манеру говорить юного "азовца" из села Малый Кобелячок. — Сына записать до вас хотел. Де мне пройти?

Суржик из Центральной Украины в его исполнении органично сплёлся с характерным мариупольским говором, и из взгляда охранника исчезла настороженность, из подозрительного тон охранника стал презрительным.

— Туды проходь, — махнул он рукой прямо по длинному коридору. — В конце дверь. Сам у себя, с ним и побалакаете.

Интересно, что ж здесь за "сам", думал Игорь, шагая в указанном направлении. И ещё подумалось, что будь он настоящим отцом, желающим записать куда-нибудь сына-подростка, уже очень напрягся бы, встретив в холле такую "охрану". Интересно, как относятся ко всему этому мариупольцы? Неужели им не страшно за своих детей?

Кстати, вот заодно и выяснит, много ли здесь учеников, пользуется ли секция спросом. И посмотрит на эти "занятия". Ведь не может же быть это запрещено. Или может?

Впрочем, в этом городе сейчас может быть всё, что угодно.

Первым "Философу" бросился в глаза недавний пассажир автобуса, выброшенный оттуда с позором. Впечатление складывалось такое, что до его прихода этот человек слезливо жаловался тому, кто сидел за массивным дубовым столом. На этот стол Игорь взглянул с невольным уважением — ему показалось, что это единственная крепкая вещь в этом ветхом здании, и если сюда вдруг попадёт снаряд, целым останется именно он.

Впрочем, что это он вдруг задумался о снарядах?..

Человек, сидевший за столом, бросил на нежданного посетителя недовольный взгляд.

— Вам что?

— Я это… сына записать на единоборства… — не выходя из роли простоватого обывателя, пояснил "Философ".

— Ах, вы об этом. — Человек за столом ощутимо расслабился, будто к нему могли приходить и по другим, гораздо менее приятным делам. Кивнул собеседнику: — Ну-ка, выйди.

— Так шо я тут, посторонний… — попробовал было возмутиться тот, но что-то во взгляде неприятных скользко-водянистых глаз "самого" (ибо это был, по-видимому, он) заставило его умолкнуть и подчиниться. Проходя в дверь мимо Игоря, он, однако, не забыл окинуть его пренебрежительным взглядом, не догадываясь, что Игорь совсем недавно стал свидетелем его позора.

"Ни во что не ставят местных, гады, — отметил про себя Полёвкин. — А ведь уже попало тебе сегодня. А скоро вам всем мало не покажется…"

Оставшись с Игорем наедине, хозяин кабинета небрежно кивнул ему на освободившийся стул. "Философ" неловко присел на краешек, всячески разыгрывая робость человека, впервые оказавшегося в незнакомом месте. Главное, с этим не переборщить — сидящий напротив человек отнюдь не производил впечатление глупца. Да он, видимо, и не глуп, если всё, что они слышали о таких вот "школах" и "секциях" в Мариуполе, — правда. Неглуп и опасен.

— Сколько лет сыну?

— Десять, — навскидку сказал Игорь и угадал — собеседник удовлетворительно кивнул.

— Годится. Маловат, правда, но они сейчас быстро взрослеют.

От внимательного разведчика не укрылся московский говор "самого", но он не стал заострять на этом внимание, только отложил в уголке памяти. Пригодится.

— Ой, быстро, — согласился он сварливо-ноющим голосом заботливого, но несколько недалёкого папаши, которого очень волнует, чтобы сын "не болтался по улицам без дела". — Только вчера пешком под стол ходил, а сегодня уже и не слушается, и отец для него не авторитет. Знаете, какие они сейчас — каждый день новые выбрыки[36]. Ты, говорит, ничего не понимаешь…

— Ну, ладно-ладно, — поморщился руководитель секции, быстро устав от "откровений" вошедшего в роль Полёвкина. — Здесь у него будут авторитеты. И для "выбрыков" времени не будет, поверьте.

"Философ" навострил уши при утверждении насчёт здешних авторитетов для сына и решил уделить данной теме внимание в разговоре.

— Вот, ему, знаете, твёрдая рука нужна. Ну и шоб же ж за отца не забывал, слушался. Чем во дворе себе авторитетов найдёт, босяков каких-то, то лучше здесь…

— Об этом не беспокойтесь, — серьёзно заверил его человек с московским говором. — У нас лучшие тренеры. И достаточно строгие. Так что с мотивацией у вашего сына будет всё в порядке.

"Философ", которому было, конечно же, отлично известно значение слова "мотивация", тем не менее непонимающе моргнул и нерешительно закивал, будто ему неудобно было задавать лишние вопросы.

— Занятия проходят три раза в неделю, — продолжал руководитель секции. — Но многие приходят и чаще, и по выходным…

"И всё свободное время здесь проводят", — мысленно дополнил эту речь Игорь, а вслух сказал:

— Та мне главное, шоб он по улицам не болтался…

— Не будет он болтаться по улицам. Занятия у нас бесплатные, на благотворительной основе, так что можете не беспокоиться, если ваш сын захочет приходить сюда и в выходной день.

— От уже ж не думал, шо в наше время шото есть бесплатное для детей, — умилённо вздохнул Полёвкин, всячески изображая ностальгию по ушедшим временам. — От мы раньше и на кружки ходили, и в Дом пионеров, а теперь…

И умолк, якобы осёкшись от того, что превозносит "диктаторскую" советскую власть и поносит нынешнюю.

— Ну, так теперь и тут, может, будет ещё лучше, — торопливо продолжил он. — Вот, секции открываете — то ж хорошо…

— Ну, ладно-ладно, — поморщился "сам", явно утомившись от лебезившего перед ним простоватого обывателя. — Присылайте сына на следующей неделе — в понедельник на пять часов.

Игорь встал, неловко потоптался на месте, будто ему было неудобно озвучить просьбу.

— Я от спросить хотел… — смущённо произнёс он. — А можно… того… на занятия ваши взглянуть, с тренером побалакать… Ну, шоб знать…

Он был настроен на решительный отказ, но "сам", с минуту посмотрев на него и, по-видимому, не найдя ничего подозрительного, поднялся из-за стола.

— Идёмте.

Они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли такой же длинный коридор, в конце которого, по-видимому, находился спортивный зал. Игорь ещё издалека услышал голоса — но не беспорядочные, а слаженные и, по-видимому, повторяющие одно и то же слово. Вроде бы: "Слава! Слава! Слава!", но он мог и ошибаться.

Попытался прислушаться, но в этот миг голоса смолкли, а сопровождающий его руководитель секции бросил повелительным голосом:

— Ждите здесь.

И, оставив Полёвкина в коридоре, открыл дверь и вошёл.

Несколько мгновений за дверью царила какая-то неестественная напряжённая тишина — довольно странная для места, где тренируются дети. Слышны были только два голоса — руководителя и ещё один, грубоватый. По интонациям Игорь понял, что "сам" чем-то недоволен.

Прошло довольно много времени, прежде чем дверь приоткрылась.

— Войдите, — коротко бросил "сам".

У Игоря мелькнула мысль, что, будь он настоящим отцом, всё это уже показалось бы ему подозрительным. Интересно, а о чём думают мариупольские родители? И думают ли ещё о чём-нибудь, отдавая детей в такие "секции"?

Он оказался в совсем небольшом зале, где явно было мало места для того, чтобы десяток мальчишек, выстроившихся у противоположной стены в шеренгу, чувствовали себя свободно, отрабатывая необходимые движения и приёмы. В дальнем конце пылились сваленные в кучу маты, создавая стойкое ощущение, что ими уже давно никто не пользовался. Высокие, забранные сеткой окна, казалось, не пропускали солнечный свет. Облупившиеся стены зияли прорехами в покраске и кое-где трещинами.

Невысокий квадратный человечек в спортивном костюме обернулся, смерив Игоря откровенно презрительным взглядом.

— Ну?

"Баранки гну, — со злостью подумал Полёвкин. — Ох, летел бы ты у меня уже по коридору, как бабочка, соберись я и правда привести сюда своего ребёнка".

И тут же с грустью вспомнил, что не летают здесь "герои-освободители" с нашивками "Азова", как бабочки, потому что люди ими запуганы до предела. Не летали, по крайней мере, до сегодняшнего дня, пока один из них не полетел из автобуса. Игорь криво усмехнулся, вспоминая об этом. Любому терпению рано или поздно приходит конец.

Тренер, правда, нашивку "Азова" в данный момент не носил — принадлежность к этой организации, запрещённой в Республиках и в России, была просто крупным шрифтом написана у него на лице. На такие лица Игорь здесь уже насмотреться успел. Тяжёлое, не оплывшее, но какое-то широкое и невыразительное, будто кто-то неумело и не особенно старательно вытесал его из камня. Выразительным был только взгляд небольших серых глаз — острый, колючий, будто намеревавшийся просверлить в собеседнике дырку с целью узнать, что у того за душой.

"Сверли, сверли — не досверлишься", — подумал Игорь, снова надев на лицо простоватое выражение.

— Выбачайте, — со старательным смущением обратился он к остроглазому тренеру. — Я от… посмотреть…

— Шо тут смотреть? — вызверился тот. — Батькам та и всяким посторонним у нас вход запрещён, когда идут занятия. Идите себе, идите — мешаете только.

— Иван, — предупреждающе произнёс русскоязычный руководитель секции и сделал у Игоря за спиной какое-то движение, без слов понятное тренеру. Тот хмыкнул, кивнул и сказал более мирным тоном:

— У них сейчас разминка, ничего интересного.

Полёвкин бросил взгляд на его подопечных, выстроенных в ряд, и невольно вздрогнул. Не выглядят так дети, разгорячённые физическими упражнениями и вообще достигающими высот в любимом ими виде спорта. Да и в принципе, как дети они не выглядят. Серьёзные сосредоточенные лица, пожирающие взглядом посетителя, плотно сжатые рты, напряжённые взгляды исподлобья. Так смотрит человек, для которого каждый заранее враг — без причины, на всякий случай.

Посмотрев на парней с минуту, Игорь молча развернулся и вышел в коридор.

— Продолжайте занятия, — коротко распорядился у него за спиной "сам". И всё время, пока шёл по коридору, Полёвкин ощущал внимательный взгляд в спину.

На улице Полёвкина вдруг перехватила странноватого вида старушка в сдвинутой набок шляпке и потёртом пальто.

— Сынок, не приводи ты дитё к этим иродам!

— Почему это иродам? — заинтересовался Игорь, невольно замедляя шаг.

— Так ведь всем известно — никакие родители сюда детей не приводят. Сюда одних сирот берут и неблагополучных. И творят потом, что хотят.

— Это в каком же смысле?

— Да какой тут смысл! — махнула рукой старушка. — Сделать детей этих хуже зверюг — вот и весь смысл. Я как-то одного тут возле входа встретила, зыркнул на меня так, что думала — убьёт сейчас, точно. Вот как вытащит ножик из-за пазухи… Да я и не думаю, что у них там ножиков этих нету или похлеще чего. Я как-то иду домой из магазина — здесь недалеко живу, смотрю — двое из этих их воспитанников вокруг соседнего дома ошиваются да всё вокруг поглядывают, и один другому вроде передаёт чего-то… А потом ночью этот дом горел — ну, сказали, вроде какая-то авария, у кого-то в квартире что-то загорелось… Люди тушили своими силами — старики немощные, женщины…

— Так, может, и правда авария, — осторожно поинтересовался Игорь "Философ", — а дети ни при чём?

— Оно, конечно, может быть по-всякому, — хмыкнула старушка, — да только что-то часто вижу я их везде, где потом аварии происходят, взрывы да пожары. Только видишь, как где-то они гуляют, так и беги отсель дальше, чем соображаешь. Форма-то у них приметная, издалека видно — куртки такие яркие, синие с жёлтым…

— Вон оно как, — задумчиво произнёс "Философ". — Ну, спасибо, будем думать.

— Чего тут думать? — сердито воскликнула старушка. — Беги отсель и близко не подходи. И я, пожалуй, пойду, а то как бы кто не услышал…

И она засеменила прочь в своей причудливой шляпке, что-то бормоча себе под нос. В других обстоятельствах Игорь подумал бы, что она сумасшедшая. Но сейчас обстоятельства к таким подозрениям не располагали.

— Очередной приходил? — Глубокий женский голос отвлёк мнимого "руководителя секции" Николая от размышлений, и он невольно вздрогнул. И поморщился с досадой и даже с некоторым страхом. Вот сколько уже с ней знаком, а этот красивый, в общем-то, женский голос вызывает не что иное, как страх. Инстинктивный, какой-то животный страх жертвы, неожиданно лицом к лицу столкнувшейся с охотником.

— Да ну… — преувеличенно небрежно махнул он рукой. — Какой-то папаша, озабоченный тем, чтобы сын не шлялся без дела на улице.

— Да? Хм… — Женщина нахмурилась, и во взгляде больших тёмных глаз, опушённых длинными, будто нарисованными ресницами, промелькнуло подозрение. — А ты не замечал ли, Коля, что к нам уже давно никто не приводит детей? Я имею в виду, из обычных семей, там, где папы-мамы… Наш, так сказать, "кадровый резерв" — только сироты из этого детского дома. Так что присмотрелся бы ты к этому "папаше".

Последнее слово женщина явно выделила, недвусмысленно поставив голосом кавычки. Её собеседник почувствовал, как в нём просыпается тревога, а вместе с ней и раздражение.

— Вот сама и присматривайся, в конце концов. Тебя послушать, так кругом враги.

— Кругом и есть враги, — невозмутимо согласилась женщина. — О чём ты думал, когда ехал сюда воевать против своей же страны? Что здесь тебя встретят с цветами?

Она фыркнула с лёгким пренебрежением.

— "Борец с режимом"…

— Ирка, — взъярился человек, которого звали Николаем, — ты долго будешь меня подкалывать?

— Сколько надо, столько и буду, — безапелляционно заявила женщина. — Вот, чего тебе, спрашивается, дома не сиделось? Квартира в центре Москвы, дача в Подмосковье, машина, должность в папиной фирме… Блин! Да мне бы всё это, я бы… Что, скучно стало? Вот, скажи мне, Коля, чем лично тебе тот режим не угодил?

— Приземлённый ты человек, Ирка, — вздохнул Николай. — Что ж вы тут, хохлы, все такие, что дальше своего носа не видите?

— Ты много видишь! Поживи с детства в селе на Закарпатье, где асфальта на улицах сроду не видали, а в школу надо ходить в соседнее село, да через лес. А еду для школьной столовой на лошадях привозят — как тебе, а? Такая тебе нужна экзотика?! Ну вот, дождался — скоро твоя страна вместе с режимом на нас сюда войной придёт. И на тебя, дурака, тоже. Только теперь уже по-настоящему придёт, не в передачах по телевизору для лохов. Или ты думаешь, с тобой будет особое обращение?

— Не думаю, — мрачно согласился русский "азовец".

— Ото ж и оно. Поэтому смотри в оба, Коля. "Сепары" от нас недалеко, а они за Россию горло перегрызут больше, чем сама Россия. Эти на "мерсах" на подмосковные дачи не катаются и за восемь лет нам противостоять так насобачились, что я б не стала их сбрасывать со счетов. И ты не хлопай ушами… "борец с режимом".

И на этой "оптимистической" ноте женщина исчезла так же неожиданно, как и появилась. Такие появления и исчезновения были ей свойственны — и как же она этим раздражала. А если уж говорить честно, то раздражала она буквально всем — и более всего тем, что знал Николай: эта ведьма закарпатская и его при случае не пощадит, и через кого угодно переступит для достижения своих целей. Жалости в ней ни на грош, да и вообще какие-либо человеческие чувства ей вряд ли знакомы.

В тот же вечер высокий худощавый человек зашёл в один из магазинов бытовой техники в центре Мариуполя. Посетителей в этот час не было. Продавцы скучали за стойками, уткнувшись носами в телефоны. При виде покупателя подобрались, окинули вошедшего оценивающим взглядом и, видимо решив, что этот человек интеллигентной, даже какой-то непривычно аристократической наружности вполне может быть платежеспособным, засверкали профессиональными улыбками.

— Вам щось підказати?[37] — обратилась к посетителю миловидная девушка-продавец, как было велено, на государственном языке.

Аристократичный посетитель, скользнув по ней быстрым взглядом, ответил тоже на чистейшем, даже литературно-изысканном украинском с едва заметной "западенской" интонацией:

— Так, якщо ваша ласка. Мені б господаря цього шановного закладу побачити[38].

Девушка слегка впала в ступор от такого обращения, на миг почувствовав себя почему-то польской княжной из фильма "Огнём и мечом".

— Таж… його немає зараз[39], — пробормотала растерянно.

Посетитель хотел было ещё что-нибудь спросить, но в этот момент с тем же вопросом в магазин буквально ворвалась невысокая изящная женщина с правильными чертами лица и недобрым хищным взглядом.

— У себя? — резко обратилась она к служащим, кивнув куда-то вглубь помещения, где, по-видимому, находился директорский кабинет.

Девушка-продавец явно занервничала.

— Не… нет, Ирина Васильевна, сегодня не появлялся.

— Я буду в его кабинете, разговор есть, — решительно бросила дама.

— Но… он же сказал, чтобы никого…

— Яна, — раздражённо бросила решительная женщина, — занимайтесь своими делами! У вас посетитель, кажется?

Она хотела бросить взгляд на интеллигентного посетителя, но тот при её появлении повёл себя несколько странно. Если бы только кто-то из присутствующих мог обратить на это достаточно внимания, заметил, как потрясённо округлились его глаза при виде дамы, но это потрясение длилось всего секунду — он моментально взял себя в руки и с каменным выражением отступил в тень.

— А это, случайно, не родственница хозяина? — обратился он к продавщице, когда дама скрылась в кабинете, уже совершенно не заботясь, на каком языке говорит.

— Жена, — сообщила миловидная Яна, но тут же добавила извиняющимся тоном: — Но нам запрещено об этом болтать.

— Понимаю, — вполголоса сказал посетитель и уже громче добавил: — Ну что ж, зайду позже. — А выйдя на улицу, добавил про себя: "И не один уже, по-видимому…"