В прицеле «Азов»

Глава 4 ДОРОГА НА МАРИУПОЛЬ И СОБЫТИЯ В ГОРОДЕ

В первый день их пути погода с утра была ясной и слегка морозной, а к вечеру набежали тучи и пошёл лёгкий густой снежок.

Разведчики помалкивали, лишь изредка и по делу перебрасывались краткими репликами и не забывали смотреть по сторонам.

В паре километров слева простиралась пустая в этот час дорога. Для рейсовых автобусов, везущих в основном пенсионеров Республики за пенсией — честно заработанными кровными еще во времена СССР, это был неурочный час. Диверсионно-разведывательная группа продвигалась по снежному полю — мешковатые и в меру грязноватые белые маскхалаты практически сливались с окружающим пейзажем. Верное боевое оружие у каждого было наготове. Тут, главное, и не прохлопать ушами в случае чрезвычайной ситуации, и не хвататься за автомат каждый раз, вздрагивая от любого шороха. Типичная ошибка неопытного вояки — однако ребята были тёртыми, и их личное оружие давно уже стало неотъемлемой частью их самих, применяясь исключительно там, где это требуется. Это уже было на уровне рефлекса — всё равно что протянуть руку, чтобы взять нужную вещь, или поднять ногу, чтобы сделать шаг.

Можно было заметить, кстати, из истории каждого члена группы, что это были люди, так или иначе связывающие свою жизнь с высшим образованием, либо уже его получившие. Это вовсе не было случайностью. И представители других военных специальностей не зря в шутку называли разведчиков "академиками". В этой профессии мало было одной сноровки и приобретённых на полигоне навыков — здесь требовался интеллект. Разумеется, каждый из членов группы подчинялся приказам командира, но при этом зачастую сам принимал непростые решения — обратная сторона свободы действий, которую праздные поборники этой самой свободы очень сильно не любят. Ведь отвечать за свои решения в случае неудачи тоже придётся самому. А неудачи в их работе просто быть не должно — слишком дорого обойдётся.

Юля шла чуть в стороне от остальных, рука привычно лежала на воронёной ствольной коробке укороченного "Калашникова". Снайпер в группе и вовсе фигура обособленная — такой себе армейский "фрилансер". Даже переводится это вроде бы понятие из мирной жизни как "вольный стрелок". Когда её так окрестил однажды Игорь "Философ", Юля даже обалдела от неожиданности — настолько чуждым казалось это мирное определение здесь, среди военной действительности. Хотя перевод этого названия свободной деятельности с английского языка она, конечно же, знала. А дело в том, что снайпер по уставу — единственная тактическая единица, которая имеет право в определённых ситуациях самостоятельно ставить себе лично и выполнять боевую задачу. Без участия командира.

Девушка повела глазами чуть вправо, на вырисовывавшийся впереди немного размытый маскхалатом силуэт боевого друга. У него, как и у всех разведчиков, на плечах висел плотно набитый рюкзак. В нескольких шагах от него шёл Алекс "Лис" — второй автоматчик. Оба выглядели так, будто в любую минуту готовы стрелять — да, собственно, так оно и было. Неожиданность могла поджидать на каждом шагу. Юля тоже не стала слишком долго на них засматриваться, хотя в часы отдыха, надо сказать, поглядывала в сторону Игоря довольно часто, и ей самой это не нравилось. Только симпатий ей тут и не хватало! Тем более, совершенно непонятно, как относится к ней сам Игорь. У него каждый раз настроение, как флюгер, — то явно флиртует, то весьма обидно насмешничает, то вообще уходит в себя и хмурится раздражённо — типа, не мешайте все. А иногда — и Юля особенно ценила эти моменты — с ним можно было откровенно поговорить буквально обо всём. Правда, временами такие разговоры прерывались неожиданно и непонятно — он вдруг прерывал девушку резким: "Ну, давай быстрее, не тяни" или "Сто раз говорила уже". Юля тогда снова замыкалась надолго и обещала себе больше с ним не говорить, но, когда он сам к ней с чем-нибудь "подкатывался", не умела долго обижаться.

— Ровно через час выйдем на блокпост, — раздался в наушнике голос Олега "Альбатроса", успевшего уже запустить вперёд свою "птичку". — Расчёт верный.

— Действуем, как условились, — сменил его как всегда ровный, негромкий голос командира. — Всем занять свои позиции. Дима, держать связь.

— Есть!

Над пригородами Мариуполя сгущалась темнота раннего зимнего вечера. Едва заметно трепетал на холодном ветру жёлто-голубой флаг над укреплением блокпоста.

— Стеценко, ты это слышал?

— Шо?

— "Шо-шо"… Как вроде шото скрипнуло где-то рядом. Как кто-то тут совсем близко прошёл.

— Та то уже у тебя "глюки".

— То ты невнимательный — всё стоишь и мечтаешь. Вот смотри, прощёлкаем из-за тебя сепаров каких-нибудь…

— Шо ты трындишь? Нужны мы сепарам! Прямо так толпами тут и ходят. — Вздох. — Я бы и сам на их месте лучше сидел дома и чай пил. А ещё лучше и чего покрепче. Вон, ветрюган какой разыгрался! Оно надо вот это вот всё…

— А шо ж на своём месте не сидел, служить попёрся?

— Того же, шо и ты — грошей обещали.

— Ну, ты… Ты за меня не расписывайся! Я за идею пошёл.

— От только не надо тут строить из себя героя-добровольца! За идею он пошёл… Идея одна — погнали и не смог отвертеться. Шо, скажешь, не так?

Вздох, ещё более длинный и тяжёлый.

— Оно-то, может, и так, та ты б помалкивал… — Пауза. — Однако ж снова какие-то звуки…

— Та то ветер свистит.

— Ну хорош разговаривать — смотри в оба. Потом с нас с тобой спросят.

Ответа не последовало. В этот миг обоим собеседникам показалось, что сухое дерево слева от них заскрипело и будто бы наклонилось. Возможно, и от мороза.

Как можно было понять, часовые на блокпосту на въезде в Мариуполь отнюдь не проявляли большого энтузиазма воевать. Это были не боевики из националистических батальонов, считавшихся на Украине элитой, а простые вояки вэсэушники, заброшенные сюда, вполне вероятно, против собственной воли. Обычная в эти годы практика — призвали, заверили, что служить будет где-нибудь недалеко от дома, потом куда-то повезли, везли долго… Ну, а потом — здравствуй, Донбасс, край "немытых шахтёров и страшных сепаратистов".

Это о таких персонажах в украинских новостях беспокоились их заботливые мамаши: "Дайте нашим сыновьям новые бронежилеты — как же наши мальчики будут воевать?" Беспокоились, надо сказать, не без оснований, если оставить за скобками тот факт, что воевать "мальчики" должны с собственными же согражданами, и это обстоятельство ровным счётом никого не волновало. Но — то такое…

Ещё в начале 2014 года — собственно, до начала боевых действий в Донбассе, в украинской армии вместо "дубка", обнаружившего множество недостатков, появился пиксельный камуфляж ММ14, обеспечивающий, в общем, неплохую маскировку в условиях украинских степей и пейзажей с выгоревшей травой. Форму называли "гелетейка" по фамилии тогдашнего министра обороны. Вроде бы она была и всем хороша, однако украинцы во многом скопировали её с формы норвежской GARM от компании NFM. Скопировали довольно бездумно, не глядя, добавляя и много ненужных карманчиков и лишних деталей. К тому же ткань формы легко горела, что в условиях боевых действий было, мягко говоря, неуместным.

Правда, в 2017 году Вооружённые силы Украины получили новую форму, разработкой которой занимался специалист в этой области Константин Лесник. В ней уже было много реальных улучшений. Из главных достоинств кителя — сквозные нагрудные карманы, которыми удобно пользоваться даже с бронежилетом, высокий воротник, много элементов на липучках, вот только сам китель почему-то на молнии.

Что касается пресловутых бронежилетов, которых в 2014 году, действительно, катастрофически не хватало в украинской армии, то со временем их поставки в войска усилились. Во многом оснащение средствами индивидуальной бронезащиты осуществлялось за счёт поставок помощи из стран НАТО и волонтёрской помощи. Впоследствии к вопросу приобретения бронежилетов активно подключилось и Министерство обороны Украины. Самым массовым индивидуальным средством защиты в ВСУ стал бронежилет украинской разработки "Корсар М3", в которые и были сейчас облачены доблестные защитники украинского города Мариуполя, несущие службу на блокпосту.

Что же касается стрелкового вооружения украинских солдат, то здесь дела обстояли не очень радужно. Конечно, не то чтобы упомянутые вояки имели в данный момент один автомат на двоих, но фактически на вооружении "доблестных украинских героев" стояло всё стрелковое оружие, что смогли выгрести со складов длительного хранения, то есть, по сути, музейные экспонаты, которым давно уже следовало бы отправляться на пенсию. И на линии соприкосновения, и в тыловых частях, помимо прочего оружия, доставшегося по наследству от Советского Союза, на вооружении ВСУ до сих пор применялись такие почётные "старички", как, например, пулемёты "максим" образца 1900 года и крупнокалиберный ДШК образца 1937/44 годов. Это, конечно же, не лучшим образом говорит о состоянии дел с вооружением украинской армии.

Всевозможные попытки приблизиться к стандартам НАТО по стрелковому оружию потерпели крах по тривиальной причине — недостатка у Украины "грошей" для столь масштабного перевооружения армии. Не без того, что некоторые украинские чиновники продолжают вещать что-то на эту тему, но всё это продолжает относиться к разряду "хотелок". Правда, справедливости ради надо отметить, что наиболее массовым иностранным оружием, представленным в украинской армии, является автомат "Форт-221", собирающийся на Украине по израильской лицензии, — тот же "Тавор", но только под советский патрон, однако в войсках его можно увидеть разве что на парадах, поскольку количество единиц, находящихся в ВСУ, не превышает несколько сотен.

Но в данном случае украинские солдаты находились отнюдь не на параде, а в чистом поле, на блокпосту, обдуваемом всеми ветрами. И вооружены они были не суперсовременными поставками иностранных партнёров, о которых так много и красиво говорили по телевизору, а обычными "Калашами". Ещё у каждого имелась плохонькая рация, поддерживающая связь со сплошными помехами. Каждый, впрочем, не очень-то и жаждал общаться с высшим военным начальством и в случае чего рассчитывал ссылаться именно на ту самую плохую связь.

И, разумеется, каждый из них от души надеялся, что никаких исключительных ситуаций за время их дежурства не возникнет…

Тяжесть "броника" уже практически не ощущалась, Юля только вспоминала иногда, как в начале службы ей казалось, будто он пригибает её к земле, замедляет движения, делает тяжелее сразу килограмм на сто. Да и то эти воспоминания приходили всё реже. Человек привыкает ко всему — даже к некомфортным условиям и отнюдь не радужной действительности вокруг. А в особых случаях, когда у человека всё в порядке с силой воли, даже воспринимает эту действительность с юмором.

Юля считала, что у неё силы воли нет. Она не умела воспринимать с юмором то, над чем смеяться вовсе не хотелось. Но и ныть не любила — во всяком случае, старалась не ныть. Поэтому всё больше уходила в себя, не любила лишних разговоров — по сути, потихоньку отвыкала от них вообще. Теперь уже даже и не представляла вовсе, о чём ей говорить при встрече с гражданскими — как вести беседу, какие вообще бывают темы для неё. Обсуждать в сотый раз, как всё плохо? А смысл? Нет, если от этого жизнь станет лучше, и война закончится, она готова болтать часами. Но ведь не станет, и не закончится.

Так потихоньку терялись, уходили навыки обычной жизни, и Юля не хотела думать о том, что будет, если они потом не вернутся. Потом будет потом. А пока — делай, что должно, и будь что будет.

Военная форма воспринималась уже как вторая кожа, и Юля тоже смутно представляла себе то время, когда, как в песне Высоцкого, "сменит шинель на платьице". Она и в мирной жизни не очень-то любила платьица, предпочитала "моду унисекс": джинсы и кроссовки. А теперь, честно признаться, её вполне устраивало, что не надо было заморачиваться, что надевать каждый день. Жизни гражданских сейчас, скажем прямо, не позавидуешь — надо жить, как обычно, и выполнять те же обязанности, что и в мирное время, только всё это сильно затрудняют военные условия. Чем хороша армия — здесь обо всём подумали за тебя люди более умные и компетентные. В том числе и что тебе носить.

Да и "броник" на самом-то деле был вовсе не стокилограммовый, как казалось поначалу хрупкой девочке Юле, пришедшей служить в армию. Конечно, увеличивал массу. Конечно, стеснял движения, да и то поначалу — от неопытности и неумения использовать его. Теперь же без бронежилета и "разгрузки" девушка чувствовала себя раздетой. Даже не на задании, а просто в каких-либо двусмысленных ситуациях рука сама собой тянулась к нужному кармашку или подсумку. И если кармашка не находила, это на мгновение вводило Юлю в ступор.

Сейчас из своего укрытия Юлия следила за двумя часовыми на блокпосту. Укрытие, надо сказать, было весьма удобным — будто специально для неё здесь и поставили это старое дерево с низкими раскидистыми ветвями, то и дело скрипевшее от ветра и мороза. Те двое оглядывались на этот скрип, но, не находя ничего интересного, тут же отводили взгляды.

Они не очень внимательны, отметила Юлия, — устали, и дежурство им надоело, мечтают о том, чтобы побыстрее смениться. С одной стороны, это хорошо, с другой — не очень: самим можно расслабиться и потерять бдительность. Противника всегда следует воспринимать всерьёз.

Дерево снова заскрипело от ветра — казалось, внутри широкого ствола сидит несчастное существо с зубной болью и всем на неё жалуется. Один из солдат на посту резко развернулся и направил в сторону дерева ствол своего "Калаша". И в тот же момент прямо над её ухом просвистело что-то и поднялось в нескольких метрах позади облачком снежной пыли.

— Ты шо, сдурел?! — воскликнул сердито его напарник. — Зачем зря патроны тратишь? Они у нас все под отчётом. Приедет командир роты — потом не рассчитаемся. Чем тебе то дерево не угодило?

— Там есть кто-то. Вот послушай, — украинский часовой держал автомат наизготовку, стреляная гильза улетела куда-то в снег.

— Ну, кто там может быть среди ночи?! Кому оно надо?

— Так скрипит.

— От мороза скрипит.

— Нам приказали любой шум не оставлять без внимания.

— Слушай, вот пусть сами и не оставляют! Нехай стоят тут на морозе и стреляют по деревьям. А тебе оно больше всех надо?

В этот момент оба вздрогнули и оглянулись. Им одновременно показалось, что совсем рядом с блокпостом кто-то прошёл. Прошёл и спрятался за низкой баррикадой из мешков с песком. Трепетал на зимнем ветру в свете прожектора жёлто-голубой флаг, отвлекая внимание.

— Так, ты стой здесь, — сказал тот, которому меньше было надо, — следи уже за своим деревом и вокруг поглядывай, а я обойду блокпост кругом.

В этот момент с крыши низкой постройки упал большой снежный сугроб. Жёлто-голубой флаг пошатнулся, но не упал — только древко наклонилось и уныло повисло полотнище.

— А шоб тебя… — выругался солдат, но тут же спохватился, выпрямился и направил автомат куда-то за постройку: — То есть это… Стой, хто идёт?

Отвечать ему никто не спешил. Вокруг было пусто, только ветер свистел по чистому полю, и поскрипывало старое дерево.

Вояки обошли блокпост с разных сторон, обошли дерево, но никого не обнаружили.

— Говорю тебе, показалось.

— А шо то свистело?

— Где свистело?

— Та вроде над самым ухом. Вроде как пуля пролетела.

— То у тебя уже в голове пули летают. Ты выстрел слышал?

— Та нет…

— Ото ж. От пули тут бы не осталось ничего.

Оба задумчиво покрутили головами и вернулись на пост. Их древняя рация только шипела помехами, но украинские вояки не сразу обратили на это внимание — как-то не горели желанием общаться со своими вечно пьяными офицерами. Утром выяснилось, что тонкая антенна то ли переломана, то ли перебита… Списали все на сильный ветер и старую советскую конструкцию. Правда, было еще кое-что: сгоревший антенный преобразователь. Металлическая коробочка в основании штанги попросту сплавилась, а ее электронная начинка выгорела.

— Короткое замыкание, чи шо?.. — почесал в затылке один из вояк.

Может, и замыкание… А может — прямое попадание зажигательной пули калибра 7,62 миллиметра.

В общем, их видавший виды, еще советский радиопередатчик находится в совершенно неисправном состоянии. Всё это сулило серьёзные неприятности, а потому и начальству вояки сообщать об инциденте не испытывали особого желания… Всё равно их же и выставят виноватыми. Проще было разбить эту треклятую рацию, которая и так сбоила, и списать её, как пришедшее в негодность армейское имущество. На это, правда, ушли пять бутылок "горилки", но нервы дороже. А по поводу недостачи патронов после шальной стрельбы в ночь — так у каждого уважающего себя солдата всегда "заныкана" пачка "5,45439", как раз на такой случай.

Диверсионно-разведывательная группа продвигалась по сонному Мариуполю. Уже позади остались безлюдные пригороды, спальные районы. В двух шагах был центр города, если знать, когда и где сворачивать. Они, впрочем, сворачивать не спешили. Группу вёл Игорь "Философ", как местный, хорошо ориентирующийся в городе. Он знал здесь множество мест, удобных для днёвок.

Всем хотелось отдохнуть и расслабиться. Выспаться, наконец. Люди-тени — это всё-таки люди…

Шли молча, друг за другом, застывая на каждом углу, внимательно вглядываясь в сонную улицу. Юлька "Пантера" присоединилась к остальным и шла позади, прикрывая тыл. Модный "безухий" кевларовый шлем позволял без труда вертеть головой, а потому иногда девушке казалось, что глаза у неё везде — и на затылке тоже. На самом деле просто привычка не оставлять без внимания ни единого сантиметра окружающего пространства. "Просто" привычка… Хм… Ну да.

Идущий впереди "Философ" плавно опустился на одно колено, вскидывая вверх кулак. Увидев условный знак, разведгруппа бесшумно рассредоточилась.

— Впереди патруль, — едва слышный шёпот прошелестел в активных наушниках разведчиков.

По параллельной улице неспешно фигурировали двое военных с эмблемами "Азова" на рукаве. Никуда не торопились, поигрывали стволами своих АКС-74, лениво вертели головами вокруг, скользили взглядами по сонным домам. В неверном свете фонарей на белом фоне снега они были хорошо различимы. Особенно для зорких глаз разведчиков. Один совсем юный, худощавый, остроносый, с хищным взглядом небольших прищуренных глаз, другой постарше, где-то за тридцать, весь какой-то квадратный, круглолицый, с румянцем во всю щёку, вызывающий почему-то ассоциации с сельскими свадьбами.

Впрочем, такие ассоциации, возможно, появлялись только у Юли — она-то нагулялась на сельских свадьбах на родине, у всевозможных друзей и родственников. До сих пор иногда их вспоминала, смотря известный советский мультфильм "Жил-был пёс", как раз о Полтавщине… Как знать, возможно, этот круглолицый — её земляк…

И тут же одёрнула себя. Нет у неё среди этих земляков. Это враги. Не могут враги быть её земляками.

Снайперская винтовка уже смотрела на "азовцев" толстой трубкой глушителя. Тонкий чёрный ствол верной "Драгуновки" обмотан белым медицинским лейкопластырем, а поверх него — еще и лохматой камуфляжной лентой. В тепловизионном прицеле на сером фоне различимы нагретые лица — словно Юля видит их фантастическим зрением инопланетного Хищника из одноимённого боевика с Арнольдом Шварценеггером. Дистанция для СВД, меньше ста метров — тут и ребёнок не промахнётся…

— "Пантера", внимание, — прозвучал в наушниках строгий голос командира. — Без самодеятельности.

— Они приближаются и не свернут, — коротко возразила Юлия — не до субординации. — Разрешите работать.

Двое "азовцев" вальяжно приближались к перекрёстку, на котором застыла группа разведчиков. Спешить им было некуда — это был их город. Город, взятый и удерживаемый нацистами с молчаливого, хотя и недовольного согласия местных жителей. Но кого интересует мнение, а тем более удобство местных?

"Азовцы" приближались. Отвлечь их было нечем.

— Действуй, — коротко разрешил командир.

Старший группы не успел даже договорить это короткое слово. В следующую секунду указательный палец Юли мягко и плавно потянул спусковой крючок — винтовка привычно и жёстко лягнулась в плечо отдачей. Два выстрела слились в один — вот оно, преимущество автоматики над перезарядкой поворотом затвора. Звук массивная "банка" погасить полностью не могла, но зато существенно снизила.

Снайперская пуля пробила навылет круглую голову "азовца", не защищённую ничем, кроме чёрной шапочки. Видимо, "воины света" не считали нужным носить здесь что-либо посерьёзней. Зачем? Что может угрожать хозяевам во взятом ими городе? Плохо скрываемую ненависть местных они в расчёт не брали. Открыто пойти против них всё равно никто не решится — слишком запуганы.

Что ж, может, и так. Только теперь перед ошарашенным молодым "азовцем", оставшимся в одиночестве, были отнюдь не местные. И не запуганные.

Парень, моргая, всматривался в темноту — взгляд был уже не хищным, а затравленным, пальцы, чуть дрожа, нажимали на кнопки рации. В следующую секунду рация вылетела у него из руки, сбитая безошибочным выстрелом из СВД с глушителем, а юный "азовец" взвыл, схватившись за развороченную мощной винтовочной пулей окровавленную ладонь. Тёмные, почти черные капли падали на белый снег.

— Стоять, щенок, — на пустынной и тёмной заснеженной улице перед ним, как по волшебству, из ниоткуда возникали белые фигуры. На их фоне одинокий "воин света" выглядел уже отнюдь не внушительно. "Философ" сорвал с шеи противника автомат на ремне.

— А броник-то — обнять и плакать, — с презрением пробормотал себе под нос Алексей "Лис". — Не броник, а вечернее платье. Ничего не боятся, сволочи.

И правда — бронежилет на юном "герое", как и на его напарнике, был совсем несерьёзным — короткий, лёгкий, он был надет прямо на утеплённую камуфляжную куртку и не закрывал ни шею, ни нижнюю часть туловища, обвисая, казалось, на чересчур длинных регулирующих ремнях, как тяжкое бремя.

— Подумал бы — для красоты, так и красоты никакой, — продолжал мысль "Лис". — Эй, герой, ты что же, думаешь, тебя одна твоя эмблема защитит?

"Азовец" зыркнул на него молча и зло. А Юлька невольно тронула воротник собственного бронежилета. Не рискнула бы она выходить на задание, как этот "мальчик-красавчик". Да он и боевые задания-то, должно быть, воспринимал как развлечение. И людей, как фигурки в тире, не понимая ещё, что однажды может превратиться в одну из них. Вот и сейчас в глазах читается извечный их вопрос: "А меня за шо?" Им бы, ей-богу, это в качестве девиза на знамени запечатлеть.

Юлька до скрипа сжала зубы.

Земляком Юлии оказался как раз не тот румяный убитый ею "азовец", а этот, молодой, со злым и затравленным взглядом. Происходил он тоже из Полтавской области, из небольшого села под забавным названием Малый Кобелячок, расположенном совсем неподалёку от Кременчуга. Игорь "Философ", когда узнал такое экзотическое название, то и дело прикусывал нижнюю губу, пытаясь не рассмеяться. Юлька хмуро поглядывала на него.

Через два года после окончания сельской школы, не найдя себе применения на малой родине, парень отправился в Киев искать счастья, смутно понимая, в чём конкретно он, собственно, собирается его искать. Не сказать, чтобы он в чём-то был мастером или крупным специалистом, а выполнять тяжёлую работу Бориска не любил. Ему бы так, чтобы не напрягаться и деньги получать. Странно, но с такими условиями предлагать ему работу почему-то никто в столице не спешил.

Всё шло к тому, чтобы обиженный на судьбу и "офигевших" столичных работодателей парнишка вернулся на родину крутить коровам хвосты, но тут как раз грянул Майдан. Вот там и нашли себе применение амбициозные товарищи типа Бориски — ни к какой работе не приспособленные, но страшно желающие славы и денег. Ну как же — теперь он не какой-то там "селюк", а герой и патриот! В том, что он именно патриот Украины, Бориска ни на минуту не усомнился, хотя до сих пор едва ли размышлял на столь глобальные темы. А тут ещё ему в уши напели, что это именно "кляті москалі" сидят везде на руководящих должностях, не принимают бедного мальчика на работу и вообще не дают "щирому українцю" жить и дышать на родине. Эти соображения Бориске как-то понравились, ощущать себя борцом за свободу и независимость было приятно, к тому же для этого ничего особенно не надо было делать — просто стоять на Майдане и орать всевозможные "кричалки". Самое интересное, что услышь он такую "кричалку" на своей улице в родном селе, покрутил бы пальцем у виска и посчитал полным бредом, здесь же, в толпе, рядом с новыми друзьями и чуть ли не братьями — такими же борцами за идею, — они приобретали значимость и высокий смысл. А нападение на "беркутовцев", которые по долгу службы и по приказу не могли ничем ответить взбешённой, потерявшей всякие границы толпе, казалось высшим героизмом, настоящей битвой. Бориска искренне решил, что все битвы именно так и выглядят — ты нападаешь, а тебе не могут ответить, значит, ты герой. Вот оно — его истинное призвание!

Он когда-то слышал песню "Тебе дадут знак" "москальской" рок-группы "Ария" — так вот там были такие слова:

Но в этой песне были и такие слова:

Во всём этом была одна неприятность — вся эта революция рано или поздно закончится, и надо будет возвращаться к суровой прозе жизни, в родное село, где родители наверняка не похвалят его выкрутасы, а соседи на смех поднимут. Представив себе столь нерадостную картину, Бориска решил домой не возвращаться и вступил в "Азов", который тогда ещё был батальоном. Над воином и патриотом уже особенно не посмеются.

Так Бориска оказался в Донбассе, и там, в приморском городе Мариуполе, пошли "великие дела". Убивать людей оказалось неожиданно легко — к тому времени изрядно накачанный пропагандой парень свято уверовал, что все местные жители чуть ли не поголовно "террористы и сепаратисты", включая древних стариков и маленьких детей. А то, что они не могли ему ответить, как в своё время "беркутовцы", придавало особый кураж. Молодые мозги, усвоившие знания кое-как и совершенно не способные к критическому мышлению, особо не напрягались, без проблем потребляя всё, что вливалось в уши. Бориска ни на минуту не сомневался, что живёт и действует правильно — ведь рядом были старшие "побратимы", крутые парни, старше и значительнее его. Они хлопали его по плечу и говорили: "Ай, молодец, далеко пойдёшь", — а что ещё надо было для счастья?

Таким образом, воюя с мирными жителями — женщинами, старушками и малыми детьми, — Бориска был свято уверен, что воюет с "сепарами", выполняя свой долг в интересах независимости Украины. Такая "боротьба"[11] была легка и приятна, и не доставляла особых моральных проблем.

А сейчас, встретившись лицом к лицу с самыми настоящими грозными сепаратистами — теми самыми, о которых он с сердцем, уходящим в пятки, слушал, но надеялся никогда не встретить, — молодой "герой" не мог определиться, как ему себя вести. Ужас перед ними заглушил даже жуткую боль в развороченной пулей ладони. Он то напускал на себя важный и неприступный вид, решая, что умрёт, но не сдастся и не выдаст побратимов, то ему вдруг становилось страшно, ведь речь шла о его собственной жизни, а не каких-то абстрактных героев, и он был согласен сдать всех, а себя выставить невинной жертвой обстоятельств. Вот только как это сделать, чтобы было убедительно, Бориска не очень-то представлял — уже слишком много крови было на руках совсем ещё молодого парня.

Этот калейдоскоп настроений на лице молодого "азовца" был хорошо виден командиру Фёдору Можейко. Он только криво усмехался, глядя на метания пойманного в ловушку "героя".

— Надо полагать, у нас тут "онижедети" собственной персоной. Не надейся, щенок, живым не уйдешь! Лучше рассказывай, кто был твой начальник, кому подчиняетесь. Какие улицы патрулируете?

Кстати сказать, те самые, так называемые "Діти Майдану" являлись одними из самых "отмороженных" во всем движении радикальных украинских националистов. Мировые информационные издания кровавой киевской зимой 2013–2014 годов облетела фотография этих "деток": в чёрных масках, с трезубцами и "волчьими крюками" на рукавах, с цепями, палками и "коктейлями Молотова" в руках. Это о них писал донецкий поэт Владислав Русанов:

Но вернёмся на ночную заснеженную улицу на окраине Мариуполя…

Чётко поставленный молниеносный удар "вырубил" молодого националиста, и в себя он пришел уже в каком-то недостроенном доме. Связанным. И допрос продолжился.

— Так я… той… — Парень совершенно несолидно шмыгнул носом, понял, что это не смотрится, и попытался снова изобразить непроницаемое выражение лица. Попытка не удалась, в его глазах снова заметалась паника. — Не знаю ничего…

— Не знаешь, — полувопросительно-полуутвердительно повторил Можейко. — Ты здесь, по-видимому, просто прогуливался. А форму с эмблемой "Азова" на базаре купил.

У "героя", собравшегося было радостно кивнуть на предположение о прогулке, заклинило шею на словах о покупке формы на базаре — он понял, что над ним насмехаются.

— Не, я ж… вона не продається[12], — от растерянности сыграл он в "капитана Очевидность". — Не бывает её на базаре…

— Та ты шо? — деланно удивился командир разведгруппы, так убедительно повторив характерный полтавский говор парня, что Юлька невольно приподняла брови. — Значит, выдали тебе её? Кто ж выдавал и за какие заслуги?

В глазах Бориски снова заметалась паника — по всему видать, его, как и Юльку, немало потряс и сбил с толку тот факт, что "грозный сепаратист", коих он до сих пор должен был лицезреть исключительно в кошмарах, не только стоит перед ним, но и общается на знакомом ему с детства языке. Привычная картина мира и вбитая в глупую голову идеология слегка покачнулись и накренились, рискуя рухнуть, и ясности мысли "герою" это отнюдь не прибавило.

— Та яки заслуги, пан сепар… той[13]…— Парень окончательно сник, осознав вдруг, что до сих пор его никто не научил, как по этикету следует обращаться к "грозным сепаратистам" в случае, если они его, поймают. Таких случаев с ним просто не должно было происходить — ведь он же герой! Он воюет за свободу нации… с безобидными старушками и детьми, а никак не с такими страшными персонажами с грозным взглядом, кривой усмешкой на тонких губах и уставившимся прямо на Бориску дулом модернизированного АКМС, не оставляющим никаких шансов. Этого просто не может быть! Его подло обманули!

— Это какой я тебе пан, герой ты недоделанный? — Цепкие длинные "интеллигентские" пальцы сгребли воротник камуфляжной куртки юного "азовца", приподняв того над полом. Однако командир тут же будто очнулся, пришёл в себя и поставил пленника на место, оперев его спиной о бетонную стену. Надо сказать, ассоциации все это навевало для пленника весьма не радужные… Взгляд командира разведгруппы ДНР снова принял отстранённое холодное выражение. — Так что же, ты утверждаешь, что нет у тебя никаких заслуг перед побратимами? Просто так форму носишь?

Бориска окончательно растерялся. Ещё недавно, если бы кто-нибудь выдвинул ему такое обвинение, из кожи вон лез бы, доказывая обратное. Но сейчас, как уже было сказано, Бориска никак не мог определиться, изображать ли несломленного героя и трагически погибать, но не сдаваться, либо же сдаться, слегка унизиться, но выгородить себя. И хотя его заверили, что живым ему не уйти, он всё больше склонялся ко второму варианту. А вдруг ему удастся убедить этих людей, что он "невинная лапочка" — в конце концов, что они о нём знают? Он уже даже невольно думал о них, как о людях, хотя ему всё это время намертво вбивали в голову, что "сепары" таковыми не являются.

— Так я не думав… — пробубнил он. — Не знав… Я в дозоре по ночам ходив…

— "Ночной дозор", — хмыкнул негромко Алексей "Лис", но стоявшие по обе стороны от него братья Погодины синхронно повернули к нему головы и приложили пальцы к губам.

— Значит, ничего такого больше не делал? — уточнил Можейко. — Только ходил в дозоре?

Бориска быстро и радостно закивал, уже сам почти уверившись в чистоте своей биографии.

— И что же вы в дозоре делали? — продолжал командир. — За чем следили?

— Так… за порядком, — заверил юный "азовец". — Ну… шоб на улицах… шоб спокий был…

— Похвально, — с серьёзным выражением лица кивнул Можейко. — А полиция что же?

— И полиция… — кивнул Бориска. — Ну мы разом… вместе…

— Вроде дружинников?

— Шо?

— Так, ничего, — Можейко поморщился. — И это всё, чем ты в "Азове" занимаешься?

Бориска снова быстро закивал.

— Как же ты попал в батальон? Сам ты, я так понимаю, не местный.

Это был не вопрос — утверждение, возражать не имело смысла. Бориска замялся.

— Та от… Встретил товаришив… в Киеве…

— А в Киеве что делал?

— Роботу шукав[14]…

— Так это товарищи по работе?

— Ни… Я не найшов…

— Работу не нашёл, зато нашёл товарищей, — подытожил Можейко. — Что ж, бывает. Я даже догадываюсь, где именно ты их нашёл и во время каких событий. На Майдане, наверное. Так?

— Так, — с готовностью кивнул Бориска, явно не усматривая в этом никакого подвоха. — Мы там… все разом…

— "Беркут" жгли, — совершенно будничным тоном продолжил его речь Можейко, и юный "азовец" машинально закивал:

— Так… Ой! Шо?

— То самое, — ледяным тоном заверил его командир разведгруппы. — Или не подтверждаешь? Отказываешься, не было этого?

— Ну, так они ж… — Бориска стушевался и замолк.

— Они ж что? — настаивал Можейко. — Не люди?

Бориска отчётливо помнил, что в тот момент именно так и считал, но сейчас у него хватило соображения не высказать свои тогдашние мысли нынешним собеседникам. Он только молчал и сопел угрюмо.

— Как сюда попал?

— Так… в "Азов" записався…

— И приняли? Сразу?

— А чого ж…

— А здесь только ходил в дозоре? За этим только и понадобился?

— Ну… так. — Бориска окончательно стушевался, не умея понять, насмешка это сейчас была или нет. — Як з хлопцями не працюю[15], то в дозоре…

— Так, а вот с этого момента поподробнее, — нахмурился Можейко. — 3 якими хлопцями? Де працюєш?[16]

Вопросы задавались тем же спокойным прохладным тоном, и разведгруппа из ДНР даже не сразу поняла, что их командир, о происхождении которого они, по сути, ничего не знали, легко и без пауз перешёл на украинский язык, — тем более что в донецких-то школах его изучали, — допрашиваемый же впал в некий ступор. До сих пор ему в голову усиленно вдалбливали, что украинский — язык для избранных, для титульной нации, что "кляті москалі й донецькі сепаратисти" его не знают, не понимают и говорить на нём не умеют, что один только звук "соловьиной мовы" обезоруживает их и вводит в шок.

И вот сейчас страшный командир сепаратистов разговаривает с ним буквально на том же языке и даже с теми же интонациями, которые ему доводилось слышать в родном селе. Даже не здесь, среди побратимов-"азовцев" — довольно многие из них, как выяснилось, украинского языка и не знали-то толком, и больше выделывались, чем говорили на нём по-настоящему.

В связи с этим у молодого "воина света" возникали сейчас совсем для него некомфортные и неуместные… даже не мысли — ощущения: будто он здесь воюет с родным селом, с родителями, с соседями, с первой школьной любовью, со всеми, кого знал с детства. И воплотилось это всё вдруг в этом человеке из загадочных и враждебных республик, которого он и за человека-то не должен был считать. Бориска ощутил в этот миг, что в голове у него полнейшая каша, его картина мира, в которую он до сих пор свято верил, значительно пошатнулась, к тому же он явно сболтнул что-то лишнее, и теперь неизвестно как придётся выкручиваться. Да и выкручиваться как-то расхотелось, и уж тем более, не было больше никакого желания разыгрывать перед этими людьми гордого несдающегося героя, стоящего здесь за… за что, собственно? За какую правду, за какую родную землю, если его враги говорят с ним на его языке? Больше всего ему хотелось сейчас оказаться где-то совершенно в другом месте, а лучше никогда не приезжать на Донбасс… нет, в Киев, на Майдан, оставаться в родном селе, сидеть сейчас где-нибудь механиком в колхозе и ничего обо всём этом не знать. Только жизнь вспять не повернёшь, и ничего уже не смоешь, и надо как-то отвечать на поставленный вопрос.

— З хлопцями… местными… — пробормотал он, собирая в кучу весь свой небогатый словарный запас, чтобы то, что он сейчас скажет, звучало безобидно. — Школярами… Тренував…[17]

— Вот как? Тренер, значит? — прищурился Мо-жейко. — С детьми работал, школьниками… Это что же, секция какая-то спортивная?

— Так-так, секция! — радостно закивал Бориска. — Там ничого… бегали, мяч кидали…

— Мяч, значит, — скептически скривил тонкие губы Можейко. — А больше ничего не кидали?

Допрашиваемый уныло промолчал — впрочем, вопрос был риторический.

— Образование-то педагогическое у тебя есть, деятель молодёжного спорта? — задал ещё один риторический вопрос командир разведгруппы. — Или ты там пятиминутки ненависти устраивал?

На внятный ответ он особенно не рассчитывал — надеяться на то, что юный уроженец села Малый Кобелячок читал Оруэлла или хотя бы слышал о таком авторе, было, мягко говоря, наивно. Однако, к его удивлению, парень отреагировал на вопрос мгновенно и весьма бурно.

— То не я, — быстро замотал он головой, так, будто один этот жест мог убедить кого-нибудь. — Розмовы[18]с ними не я проводив, клянусь! Меня туда не пускали. Я лишень тренував…

— Ну да, я думаю, что не пускали, — сухо резюмировал Можейко. — Там нужны "воспитатели" пограмотней тебя. Но ты их, конечно же, знаешь — имена, фамилии. И нам сейчас скажешь.

На этот раз Бориску вовсе не пришлось уговаривать. Он с таким усердием принялся выдавать имена, фамилии, прозвища, внешние признаки, что только успевай записывать. Прозвище "Поджигатель" среди них не мелькало. Когда Можейко упомянул его Бориске, тот выпучил глаза.

— Та вы шо! Я його й не бачив! У нього ж магазинов и кафе по всьому Мариуполю, нашо йому те хлопцы…

— Ах, вот, значит, как… Владелец заводов, газет, пароходов… Поотжимал всё, конечно же, у здешних владельцев. — Это был не вопрос к Бориске, а утверждение, поэтому тот и отвечать не стал, только моргнул. — Ну что ж, фигура, значит, важная в городе, отыщем легко. А с тобой-то что нам делать, герой недоделанный? — Можейко окинул "азовца" презрительным взглядом. — Ты ж явно здесь не ромашки нюхал. Похвастайся, гадёныш, сколько людей перестрелял?

— Та я… — Бориска моргнул, неловко переступил ногами и вдруг выдал себя с потрохами: — Рахував[19]я их, чи шо…

— Ах ты, гадёныш! — Игорь "Философ", явно нарушая субординацию, выскочил из-за спины командира и схватил "героя" за шкирку, приставив к его виску свой "Стечкин". Его палец уже лёг на спусковой крючок, но Можейко одёрнул его:

— Стоять, Полёвкин! Приказа не было.

— Виноват, товарищ командир, — процедил сквозь зубы Игорь, отступая назад. — Но эта гнида, он же… Это же мой город!..

— Игорь, отойди, — сказал Можейко уже тише, но всё так же твёрдо. — И остальные за мной. Есть разговор.

Они находились на самой верхушке недостроенного многоэтажного дома — под потолком, но практически на крыше — то ли это предполагался самый верхний этаж, то ли должны были достраивать ещё, но почему-то бросили. "Философ" уверял, что эта стройка существует в таком вот заброшенном виде чуть ли не со времён его детства, и сюда никто не придёт. Сюда они и привели взятого в плен молодого боевика "Азова" с тем, чтобы выведать всё, что ему известно, да и "пришить" по-тихому — в живых оставлять его, понятное дело, было нельзя, хотя тот и изъявлял уже чуть ли не желание переметнуться на сторону армии ДНР. Но всем было хорошо известно, чего стоят такие желания. Да и жалеть убийцу в общем-то было нечего.

Сейчас его охранял Алексей "Лис" с автоматическим пистолетом Стечкина наготове. Ствол массивного оружия, способного стрелять очередями, венчал толстый глушитель.

— Собираемся все, — негромко бросил командир разведгруппы.

— А пленный как же?.. — поднял на него глаза разведчик с автоматическим пистолетом.

— Мне повторить?

— Виноват, командир…

Отойдя в угол большого, продуваемого всеми ветрами помещения, разведгруппа держала совет.

— Как вы думаете, правду этот "азовец" нам сказал? — с сомнением спросил Алексей "Лис". — Не выдумал эти имена?

— Вот уж не думаю, — хмыкнул "Философ". — Мозгов у него не хватит. В принципе, любого противника нельзя недооценивать, но этот… — Он красноречиво поднял глаза к потолку.

— В свете услышанного перед нами стоит задача проверить этот, так сказать, учебный центр, — объявил подчинённым Можейко. При этом он сохранял своё обычное невозмутимое выражение лица, но что-то в голосе выдавало его отношение к подобным "учебным центрам". — Вначале пойдёт кто-то один, возможно, под видом нового инструктора или родителя юных воспитанников…

— Тогда я пойду, — сразу вызвался Олег "Альбатрос". — Вы все на роль родителей не годитесь, молодые очень. Ну или вот Игорь ещё…

— Как вариант, — согласился Можейко. — Хотя Игорь нужен будет для другого — он здесь знает все небольшие торговые точки. Пусть пройдёт по ним и ненавязчиво выяснит, кому они принадлежат. Нам нужно выйти на этого "Поджигателя". Не думаю, что он прямо так на виду, как кажется вначале.

"Философ" молча кивнул.

Из другого конца недостроенного помещения послышался лязг и странный шум. Бойцы разведгруппы одновременно обернулись и вскочили. Угол, в котором сидел пленный, был пуст, неприкаянно болталась прикованная к бруску цепь от наручника. В незастеклённый проём окна задувал промозглый февральский ветер.

— Блин! — "Философ" рывком вскочил на ноги, за ним "Лис", остальные… Юлька не спешила подойти к заслонённому товарищами окну — догадывалась, что, точнее, кого увидит внизу, лежащего неподвижно.

— Охренеть! Он что, её грыз, что ли? — "Лис" тронул повреждённую цепь.

— Мы идиоты, — резюмировал Дима-радист. — Зачем было вообще его оставлять и идти строить планы? В итоге он, конечно, избавил нас от грязной работы, но ведь мог и сбежать.

— Не мог, — послышался сзади спокойный холодноватый голос. Командир подошёл неслышно, посмотрел вниз и вдруг вполголоса сказал цитатой из "Тараса Бульбы": — Чем бы не казак? И станом высокий, и чернобровый, и рука крепка в бою. Пропал бесславно, как подлая собака…[20]

И добавил уже своими словами:

— А сколько их здесь ещё таких?

Развернулся и отошёл от оконного проёма. Подчинённые проводили его внимательными взглядами. За восемь лет необъявленной войны разведчики-диверсанты навидались всякого, а сейчас командир всего лишь подтвердил свое нелёгкое, но исключительное право карать или миловать.

Рефлексировать было некогда. Перед ними внизу расстилался конечный пункт их рейда — рабочий город на берегу Азовского моря. И здесь их ждала серьёзная работа.